Раненый

— Вы ребята может и неплохие, но вот проблемка. Накладка у вас вышла… С немцем. Сердце Коли пропустило удар. Нет-нет-нет, не мог же Ягер так приколоться… Не мог же, правда? Не самоубийца ведь он какой-то? Все в напряжении замерли, чем стали обрекать на себя подозрения ещё сильнее. — Какой такой немец? — Вдруг ровно заговорил Савельевич, пока Ивушкин бледнел. — Мы тут все выглядаем як те крысы подколодные. — Дураков из себя строить вздумали? — Командир кинул окурок на землю, притоптав его ногой. — Хоть бы додумались фамилию ему выбрать что-ли. Один говорит, что мол не знал никогда, да и номера с лагеря не помнит. Другой, что не догадался у сослуживца то спросить, а третий словно каждый день его жизни помнит, всё выложил. Экипаж переглянулся. Конечно, времени обговорить это не было, хоть и все примерно понимали, что их ждёт в отряде. Командир продолжил: — Ну вы его хоть науськали, молодцы. Молчит, не придраться. Николай поджал губы. Так это не Ягер виноват… Вся вина на самом Коле. Он потащил немца с собой и даже не удосужился объяснить экипажу, что говорить. И что теперь? Что делать? Падать в ноги и просить пощады? Попросить расстрелять только себя? Отмолчаться точно нельзя. — Послушай.те, он–дезертир… — Он–немец — Поправил его глава партизанского отряда — Дослушайте, прошу. Он–дезертир, совершил акт дезертирства на наших глазах, чтобы спасти нам жизни. Про лагерь, про побег, это всё правда. Мы умолчали о бое в лесу. Немецкие пантеры, против Т-34. Мы уничтожили почти всех, но не доглядели и нас подбили. Один из офицеров вылез и попытался убить нас из пистолета в качестве «показательной» смерти, но первым пристрелили его. Командир замолк, обдумывая услышанное. — И что? Если мы у него спросим, он скажет то же самое? — Конечно. — Без сомнений отозвался Коля. — И как же зовут такого «героя»? — Штандартенфюрер Николаус Ягер. Брови командира взмыли вверх. — Штандартенфюрер? — Переспросил он, не веря в услышанное. — С чего ему становиться дезертиром? — У него спросите, я сам так и не понял. Его кстати правда контузило, но видимо только мозги отшибло слегка, а может и наоборот, на место встали… — Так… — Глава партизанского отряда выдохнул. Мда… Тяжело всё это переварить. — Значит, переводчица и… Ещё раз как тебя. — Николай. Ивушкин. — И Ивушкин, за мной, а вы… — Он оглядел оставшийся экипаж. — Ищите Илью Черненко. Выдаст вам человеческую одежду. … Аню с Колей подвели к старой землянке, которая вся уже травой поросла, может уже давно. — Слушайте сюда. Сейчас заходите, и ты… — Командир ткнул Ивушкина в грудь. — Приказываешь ему рассказывать всё как есть, а там посмотрим, что выйдет. Уж больно он интересный экземпляр. Дверца открылась с тихим скрипом. Внутри было теплее, чем снаружи, а освещала небольшое пространство лишь керосиновая лампа, создавая полумрак. В середине стоял старенький стол, за которым собственно и сидел Ягер. Выглядел он… так себе. Потрепанный, губа разбита из-за чего постоянно приходиться её облизывать, чтобы кровь не текла по лицу, а, самое главное, сидел он зажато, уперев взгляд в стол, хотя немец даже никак не ограничен в движении. На вошедших Клаус отреагировал… Да никак. Как сидел, так и сидит. Видимо, задумался. — Ягер. — Тихо окликнул его Ивушкин, и немец вздрогнул, повернув голову в сторону знакомого голоса. Клаус похлопал глазами, слегка нахмурившись. Его только что назвали по настоящей фамилии? — Говори всё как есть. Фамилию, имя, звание, кем был, кем стал. Правду. — Коля говорил четко и по факту, а Ярцева, спрятавшись за его спину, лепетала перевод. Ягер, на удивление, молча кивнул, выслушав перевод. Задавать вопросы бессмысленно. Уже и так было понятно, что его подозревают во всем. Сразу после краткого ответа, русские покинули землянку, а на замену им пришли командир партизанского отряда и ещё один парень, который выступал в роли переводчика, так как Ярцева может что-то перевести не дословно. — Ну что, штандартенфюрер, поболтаем? — Клаус сглотнул от бесстрастного тона. Что же теперь будет… … Найти остальной экипаж не составило труда, они все собрались у того же сарая, вот только теперь в обычной одежде, но с менее весёлым настроем. Ивушкину впервые было страшно подходить к ним. Он подвергает их опасности. И ради чего? Немца, который, возможно, по чистой случайности в полу сознании выстрелил не туда? Вдруг он вообще целился в самого Николая? Они ведь так это и не обсудили… — Ну что там? — Спросил Степан у подходящих соотечественников. — Не знаем. Сказали ему говорить как есть, а дальше… Как карта ляжет. — Коля смотрел на товарищей, ловя на себе неопределенные взгляды. Савельевич смотрел задумчиво, он ведь первый согласился. Волчок больше злобно. Серафим… То ли печально, то ли сочувственно. Только чему сочувствует неясно. Ивушкину или остальному экипажу? Стоило попросить прощения. Да что уж тут, падать в ноги и каяться перед друзьями за упертость и сочувствие к фашистскому отродью. Вот только слов не находилось. Всё вылетело из головы, оставляя, увы, не пустоту, а ворох и разруху. Так они и стояли молча, только Аня к Ивушкину жмется и вздыхает. … К вечеру их распределили по баракам. Аню к женщинам, остальных по двум баракам с мужчинами: Савельевича и Ионова в первый, Ивушкина и Волчка во второй. Конечно, тут условия были лучше, чем в лагере, да и контингент по приятнее, бояться, что на тебя настучат охране не надо. Демьян абсолютно обстрагировался от командира, общаясь со всеми, кроме него, да тот и не против. Теперь они на свободе, в безопасности, так что смысла держаться вместе особо не было, да и игнорирование лучше скандала и споров. Ивушкин тоже за общался с несколькими людьми, но поверхностно, так, для галочки. Весь день Коля только и мечтал лечь и выспаться наконец, но, как только объявили отбой, он лежал без сна, разглядывая деревянную стену. За весь вечер ему так и не выпала возможность пересечься с командиром, так что узнать, что будет с Ягером не удалось. И почему его это вообще волнует? Судя по всему, им с экипажем точно ничего не угрожает, так что можно вполне спокойно отпустить… Можно, но русский не может. Да что это с ним… Ивушкин начинает злиться. Наконец, оставшись наедине с собой в более менее спокойной обстановке, он начинает анализировать своё поведение, поведение Клауса, да и в целом ситуацию. И, если понять действия немца сложно, то свои куда проще… Должно быть. Когда он впервые начал ощущать что-то странное?.. Когда ему сообщили, что Ягера ранили. Тогда он скинул это на беспокойство о возможном провале плана, но… Нет, это точно было что-то не то. Хотя бы не стоит врать самому себе, никто ведь не узнает. Он переживал, что эта немецкая рожа помрет в первую очередь, а уже из этого будут вытекать последствия. Дальше был бой и Ивушкин в порыве ликования оставил немцам «подарок» в виде снаряда в смотровую башню. Он не знал, был ли там Клаус, но его точно накрыло беспокойство. Беспокойство за фрица… Позор. Коля не выдерживает и поднимается с койки. Рядом похрапывают новые товарищи, но русскому до них сейчас нет дела. Он тихо выходит на улицу. Прохладный воздух пробирается под одежду, слегка отрезвляя, но выгнать образ немца из головы не выходит. Николай вздыхает. В последний раз когда такое происходило он был ещё совсем юным мальчишкой. Бегал, как дурак, за одноклассницей, в которую влюбился, а её красивые черты не выходили из головы ни днём ни ночью и… Погодите… Влюбился… Нет-нет-нет-нет-нет-нет… Ивушкин в паники аж воздухом давиться, тихо закашливаясь. Да не может быть такого. Какая тут влюбленность? В немца? В мужчину? Да никогда в жизни. Младший лейтенант Николай Ивушкин. Бравый солдат, что обещал давить нацистских змей армейскими сапогами… Вдруг предал всё, ради какого-то там… Такое даже говорить страшно. Неправильно. Отвратительно. Мерзко. Коля опирается спиной о деревянную стену, потирая лицо руками. А Ягер что? Что он думает? Его ведь последние годы усиленно так убеждали, что славяне это нелюди, грязь и чернь. С чего ему вдруг становится предателем? Почему он не убил Ивушкина, хотя было столько возможностей? Русский вновь выдохнул. Если вдруг немца всё-таки поведут на расстрел, он потом и кровью его расспросит обо всём. Обязательно расспросит, иначе всю жизнь будет мучаться вопросами. Ивушкин так же тихо вернулся в барак и лег на койку. До утра он так и не уснул. В моменте размышления о реальности ушли на другой план, оставляя за собой лишь поток фантазии. А если бы не было войны? Если бы они с Клаусом пересеклись… По другому? Если бы в мире не было установок «можно с теми, а с этими нельзя»? Тогда бы немец наверное был… Ярче. Шрамы бы не остались на щеке, а яркие голубые глаза так и светили бы, а не покрылись странной дымкой. В голове почему-то всплыл образ Ягера в гражданской одежде где-то в мирном Берлине или даже в тихом селе… Мысли уносили Ивушкина ещё дальше, куда лишь ему самому известно.