Помоги сбежать из моей головы

От чужого дыхания, колючей удавкой оседающего на шее, нестерпимо хочется отстраниться. Но Исаги только разводит ноги шире. Рина никогда не нужно просить дважды — даже одного раза бывает слишком много. Как будто в лазурной зелени его глаз Йоичи не видит собственное отражение, потерянное и блуждающее в темноте. Как будто Рин не видит того же. Его сильные бёдра, слегка влажные и скользкие от пота, сжимают бока Итоши требовательнее, отчаяннее, короткие ногти впиваются в плечи, оставляя уникальный грубый узор, потому что первое правило — не издавать ни единого звука. Только вдохи, выдохи, скрип кровати, рёв дороги и единичных проезжающих автомобилей где-то вдалеке, на дне жилого квартала. Йоичи хватает Рина за волосы, притягивая его лицо к своему, обманчиво жаждущему, пылающему от момента близости, забываясь. Они у Итоши короткие, жёсткие и тёмные. В руке ощущаются то ли терновником жгучим, то ли металлом проволоки, неродные, нелюбимые. Исаги сказал бы ненавистные, если бы испытывал к Рину хоть что-нибудь кроме больной солидарности и голого физического влечения. Это можно назвать прогрессом, на самом деле. Полгода назад у Йоичи на него даже не вставало. Они лениво целуются, обмениваясь слюной, вкусом выпитого за ужином вина и гнетущими сожалениями, пока Рин ловит ритм, который нравится и ему, и Исаги. В местах соприкосновения их обнаженных тел расплываются язвы-ожоги, сжирают плоть до костей, испепеляя до последней клетки, до последнего атома. Полотно реальности рвётся с омерзительным треском, когда Йоичи тянет руку к острому лицу над ним и кладёт ладонь на скулу, обводит большим пальцем мочку и ушную раковину, ненавязчиво заправляя за неё выбившиеся светлые пряди. Исаги моргает, и наваждение трескается первым тонким льдом на стоячем озере. Ни желанной розы на шее, ни синей краски в шелковистых, мягких как пух волосах, ни сказанного нараспев раздражающе прекрасного «Йоичи» — ничего из того, что необходимо ему прямо сейчас. Простыня собирается неприятными складками под поясницей, плавные толчки Рина теснят Исаги к изголовью, его возбуждение живёт отдельно от эмоций и чувств, соединённое хлипкими нитями, потянуть — и развалится, рассыпется по блестящему паркету. Йоичи задыхается, словно его окунули в холодную воду неласкового океана, грудную клетку плющит спазмом. Вот так просто, безо всякого предупреждения. Рин кусает его под челюстью — Исаги отпускает. Полуприкрытые не голубые глаза напротив, густые чёрные ресницы, плотно сжатые прямые губы служат неизменным издевательским напоминанием о том, чего больше никогда не произойдёт. Исаги двигается навстречу и подставляет беззащитное горло, прекрасно зная, кого в нём видит Рин. Для него Йоичи не Йоичи, несмотря на светлую кожу. Он избегает прямого зрительного контакта, но если не удается, лицо его превращается в пустую гипсовую маску, лишённую человеческой мимики. Жар внутри травмирует, не греет. Механический секс приносит кратковременное облегчение — Исаги нагло использует тело Рина, чтобы сбежать из своей головы, каждый день взрывающейся на тысячи кусочков. Чужой член притупляет сосущее под ложечкой одиночество, на смехотворные полчаса замыливает образ того, кого Йоичи предпочёл бы похоронить на мусорной свалке собственной памяти. Не стирает. Исаги дышит часто, поверхностно, пока Рин терзает его плечи едва ли не до ссадин, до пульсирующих прилившей кровью синяков. Конечно, он не жалеет силы, ведь на смуглой коже засосы плохо видно. Шлепки его бёдер о ягодицы Йоичи возвращают в изматывающее настоящее, насильно выдирая из странных галлюцинаций. Исаги прикусывает губу и жмурится до безобразных белых мушек на изнанке века. Ни звука. Михаэль, зовёт Йоичи мысленно, практически просяще, Михаэль, Михаэль, Михаэль. — Михаэль. Рин не останавливается, словно не слышит, словно не Исаги зовёт его чужим именем, оседающим горечью на языке у них обоих. Рвущиеся наружу звуки скребут горло, рвут нежную слизистую, отравляют и губят, и Йоичи ничего не может с собой поделать. Всё не так и не то — Рин двигается не под тем углом, не с той скоростью, не так глубоко, не так целует, не так гладит по животу свободной рукой, не так пахнет, даже вздыхает, чёрт возьми, не так. Исаги не может кончить, пока не вспоминает проклятую десятку на футболке и бесящий затылок, и сложную геометрическую причёску, и ухмылку опасно игривую, и красивый разрез глаз, и аккуратные брови, и- Он приходит в себя, стоит Рину потрясти его за плечо. Сбежать не вышло.