Влюблëнные и одинокие

Вторник, 18 ноября 2014 3:14       Оглушительный стук в дверь заставляет Микасу мгновенно подскочить на кровати. Ей требуется несколько секунд, чтобы оглядеться и наконец понять, что происходит и откуда доносится шум. Когда осознание овладевает разумом, девушка холодеет, а тело покрывается мурашками. Хочется зарыться под одеяло с головой и не вылезать до рассвета, но вместо этого она встаёт с кровати и едва слышно крадётся к выходу.       Ей не послышалось, кто-то действительно стучит в её дверь прямо сейчас. Подкравшись на цыпочках, Аккерман медленно тянется к глазку, затаив дыхание, кажущееся ей непривычно громким, почти оглушающим.       По ту сторону двое мужчин в чёрных масках, закрывающих нижнюю часть лица, на голову накинуты капюшоны толстовок. Очередной удар по двери заставляет Микасу вздрогнуть и зажать рот рукой. Дрожа всем телом, она забегает в спальню, мечась от стены к стене, не зная, что предпринять. В конце концов она вжимается в угол комнаты и медленно оседает на пол, не сводя глаз с темноты коридора, откуда доносятся леденящие душу звуки.       Онемевшими вмиг пальцами Микасе не сразу удаётся ввести верный пароль от телефона, зайти в контакты и попасть по нужному номеру. Всё внутри сжимается, становится вдруг очень холодно, а во рту пересыхает.       Когда на том конце провода раздаётся знакомый голос, Микаса, не в силах сдержать эмоции, заходится в рыданиях.

***

      Раздавшийся среди ночи телефонный звонок принят Жаном за будильник, поэтому, не разобравшись в управлении, он закидывает мобильник под подушку. Лишь спустя несколько секунд он осознаёт, что раздающаяся назойливая трель вовсе не рингтон будильника. Увидев на дисплее аватарку Микасы, Жан таращит глаза от удивления и принимает звонок.       — Апокалипсис?       Раздавшийся в трубке плачь заставляет Жана мгновенно вскочить с постели. Сквозь всхлипы и непонятные стуки едва удаётся разобрать, что она говорит. Сердце парня сжимается в ужасе.       — Эй, тихо-тихо. Микаса, что случилось? Ты дома? Я скоро буду. Только не волнуйся. Я мигом. Что у тебя там происходит? — сыплет вопросами Кирштейн, на ходу натягивая штаны одной рукой.       Сотня мыслей проносится в его голове, пока он мчится к Микасе. Едва не влетев мусорный бак, Жан тормозит возле нужного дома и поднимается на уже знакомый этаж.       Парень стучится в квартиру с замиранием сердца. Ему кажется, что он потратил на дорогу непозволительно много, хоть и гнал, превышая скорость и пропуская все светофоры.       — Микаса, это я, открой.       Когда дверь отворяется, он наконец видит Микасу. Целую и невредимую. Заплаканную. И с огромным кухонным ножом в руке. Увидев его, девушка роняет свое «окружение» на пол и обхватывает Жана как спасательный якорь.       Он проходит в квартиру, одной рукой обнимая Микасу, а второй замыкаясь на внутренний замок.       — Тшш, всё хорошо, малышка. Я здесь, я рядом, — тихим голос говорит Кирштейн, поглаживая девушку по волосам.       От  мысли, что ей могли навредить, всё внутри закипает. Кто бы это ни был, ему повезло, что он успел уйти до появления Жана.       От непрекращающихся всхлипов что-то внутри сжимается, всё его существование сужается в одну точку, и окружающее уже не имеет веса. Существует только она и её боль, которую он разделит с ней, если она позволит. Её звонок был красноречивее любых слов.       Ничего не говоря, Жан отводит девушку на кухню и усаживает за стол, а через секунду уже протягивает ей стакан холодной воды.       Трясущимися руками Микаса пытается удержать его, но несколько капель проливаются на её пижаму. Тогда Кирштейн осторожно забирает у неё кружку и придерживает, пока она мелкими глотками шумно осушает её до дна.       Ему сложно, но он изо всех сил пытается скрыть дрожь в своих собственных руках.

***

      Микаса осторожно опускает пустой стакан на стол, смотря куда-то перед собой. Смесь ужаса и адреналина понемногу стихает — остаётся только шок. За эти полчаса ни она, ни Жан не произносят ни слова. Парень терпеливо ждёт, когда она окончательно успокоится и всё ему расскажет. И за это она ему очень благодарна. И за то, что приехал, — тоже. Если бы не его присутствие, она, кажется, умерла бы от страха. Так сильно она не боялась никогда. Это чувство приобрело для неё новые, определённо более мрачные оттенки.       — Спасибо, что приехал, — сиплым и слегка надломленным голосом произносит Микаса, всё так же смотря в никуда. — Я так сильно перепугалась… я не знаю, почему решила позвонить именно тебе. Наверное, потому что перед сном общалась с тобой… Глупо, наверное? Прости, я должна была вызвать полицию, а не вытаскивать тебя посреди ночи из постели непонятно из-за чего.       Аккерман наконец решается взглянуть на Жана. Волна нервной дрожи прокатывается по коже. Она быстро опускает взгляд на свои руки, теребящие край скатерти.       — Я не мог не приехать, потому что… Очевидно, что-то произошло, и я… я даже немного испугался, честно говоря, — произносит Жан, неловко почёсывая затылок. — Всё в порядке, ты была напугана. Просто расскажи мне, что случилось.       Девушка вздыхает и встаёт из-за стола, чтобы ополоснуть стакан. Рассказывать эту историю от начала она совсем не готова, ведь всё началось задолго до этой ночи, а произошедшее час назад — лишь часть пазла, который она складывает в голове изо дня в день. Поэтому она решает поделиться им лишь частично, ведь как Жан имеет право на правду, так и она имеет право на свои секреты.       — Я проснулась от какого-то шума, — начинает свой рассказ Микаса, включив кран, — сначала даже не поняла, откуда он и что происходит. Но потом в меня, словно молния, ударило осознание — кто-то с бешеной силой барабанит в мою дверь, — Аккерман ненадолго замолкает, застыв с намыленными руками.       Перед глазами снова оживает та картина. Она стоит в прохладном коридоре и не решается посмотреть в глазок. Её колотит крупная дрожь — то ли от холода, то ли от ужаса.       Девушка крепко зажмуривается, чтобы прогнать видение, но мурашки уже успели снова покрыть её плечи. Она опускает взгляд на зачем-то намыленный бокал. Могла просто ополоснуть, зачем только решила его помыть? А если бы те люди всё-таки вломились в её квартиру? Одна только мысль о дальнейшем развитии таких событий приводит её в настоящий неподдельный ужас.       — Что было дальше? — мягко спрашивает Жан, вырвав её из оцепенения.       Аккерман несколько раз моргает, затем подставляет руки под струю холодной воды, наблюдая, как мыльные разводы смываются потоком и исчезают в стоке. В этом действии она находит некое утешение.       — Сначала мне хотелось с головой зарыться под одеяло. На секунду даже показалось, что оно сможет меня защитить, если те двое ворвутся в квартиру, — криво усмехнувшись, продолжает Микаса.       — Те двое? — уточняет Кирштейн.       — Да. Кое-как преодолев себя, я подкралась к двери и через глазок увидела там двоих мужчин в чёрных масках. Знаешь, такие как медицинские, чтобы рот и нос закрывать, но чёрные, а не голубые. Клянусь, в тот момент я думала, что у меня сердце остановится, — Аккерман смывает последние остатки пены с руки и выключает кран.       — Ты знаешь, зачем они приходили? — Жан не сводит с неё своих светло-карих глаз, и она инстинктивно сжимается под этим взглядом, сама не зная почему.       Ей не хочется врать ему, но и выкладывать всю правду как на духу она не готова. Пока ещё не готова.       — Нет, — врёт девушка, включив чайник и садясь напротив парня. — Я даже не знаю, кто это был. Я здесь совсем недавно. Может, они как-то связаны с людьми, которые жили здесь до меня. Или с самой хозяйкой. Хотя последнее уже маловероятно. Она хоть и чудаковатая, но вряд ли как-то связана с криминальным миром.       Жан слегка улыбается последней реплике, но его лицо мгновенно становится серьёзным.       — Я думаю, тебе стоит пойти в полицию. Или, ещё лучше, съехать отсюда к чёртовой матери. Здесь оставаться опасно. Даже если они приходили не по твою душу, кто знает, что они решат предпринять, когда узнают, что в этой квартире теперь живёшь ты. Одинокая хрупкая девушка, которая не сможет дать им отпор, если они решат в следующий раз ворваться в квартиру…       — Перестань, — резко обрывает его Микаса, поёжившись.       — Извини, — Жан осторожно касается её руки. — Я просто… я бы не хотел, чтобы с тобой что-то случилось. В смысле это нормальное желание любого здравомыслящего человека... Просто пойми, я не желаю тебе зла.       — Я понимаю...       Несколько секунд оба молчат.       — Обещай мне кое-что, — нарушает тишину Аккерман. — Ни слова Леви об этой ситуации. Не хочу, чтобы он переживал. К тому же он последнее время на взводе. Наверное, из-за учёбы. Расскажу ему, когда ситуация уляжется. Ладно?       — Хорошо, — соглашается Кирштейн. — Одну я тебя ни за что не оставлю, поэтому тебе придётся придумать, где я буду спать, — улыбается Жан, сменив тему на более благоприятную.       — За этим дело не станется. Кажется, что после этой ситуации я больше никогда не смогу уснуть.       — Можем посмотреть какую-нибудь комедию или ситком, под такое охрененно спится. Говорю на опыте.       — Мы не досмотрели фильм в автокинотеатре. Как его там? «Белые цыпочки»? Как насчёт него?       Жан поднимается со стула и протягивает девушке руку со словами:       — Веди.

***

      Учитывая, что последние пару месяцев жизнь Микасы похожа на триллер с очень плохим сценарием, ей пора бы уже обзавестись личным оружием. Раздумывая над приобретением электрошокера, девушка зачёркивает очередной пункт из списка дел:

Сходить за продуктами

      Дальше по плану приготовить ужин. Сегодня она решает не заморачиваться и остановиться на спагетти в томатном соусе. Дёшево и сердито. Зато вкусно.       Весь сегодняшний день девушка не могла собраться с мыслями, поэтому на работе была сама не своя. Часто переспрашивала что-то у клиентов, не слышала, если к ней обращался кто-то из коллег. Забывала выполнить какие-то задачи. Кажется, чудом её не уволили. Ей постоянно казалось, что вот-вот кто-то ворвётся в дверь магазина и продырявит ей череп. Или перережет горло. Или…       Микаса резко мотает головой, отгоняя мрачные мысли. Она не фанатка фильмов ужасов и никогда им не была, однако кровавые сюжеты, разворачивающиеся в её воображении весь день, могли бы потягаться даже с самым жутким хоррором.       Роб Зомби с честью пожал бы ей руку.       Ещё одним предметом постоянных мыслей является Жан.       В мире не существует такого числа, сколько раз она прокрутила в голове момент, где он утешал её, стоя в прихожей. И каждый раз внизу живота порхала стая бабочек, а на лице расцветала глупая улыбочка, которая приводила в недоумение некоторых окружающих.       Как и планировали, они с Жаном решили досмотреть начатый в автокинотеатре фильм, но им снова это не удалось. Сначала уснул Жан, а за ним и Микаса. Так они и проспали всю ночь, лёжа в её кровати в обнимку. Девушка не стала будить парня и с удовольствием улеглась с ним рядышком. Уснуть в одиночестве она бы точно не смогла.       Девушка начинает прикидывать варианты дальнейшего развития событий. Хочется бросить всё и переехать в другую квартиру, но ситуацию это не изменит — не исключено, что к ней так же попытаются вломиться. Они найдут её везде, но почему именно её — она не понимает. Если им не составляет труда вычислить, в какой квартире она остановилась, то почему же они уже несколько месяцев не могут сделать то же самое с Порко? Неужели они действительно думают, что знай, где он находится, она стала бы его прикрывать? Особенно после переломанного пальца?       — Чёртовы олухи, — вслух ругается Микаса и тут же инстинктивно прикрывает рот рукой, как если бы её кто-то мог услышать.       Обычно она не бранится и старается придерживаться культурной речи, а если и матерится, то в очень крайнем случае. Видимо, это он и есть. А кто бы не стал, проснись он посреди ночи от стука в собственную дверь?       — Надеюсь, они стучали лбами, — говорит сама себе Аккерман и усмехается собственной мысли.       Может быть, пригласить Жана на ужин? В знак благодарности. Он вообще-то как-никак её спас. Нервную систему как минимум. Как максимум — жизнь.       Раздумывая над всем этим, Микаса принимается за приготовление ужина. Однако то и дело бросает взгляды на телефон. Что она теряет? Дар речи при виде Жана Кирштейна разве что. Но с этой мелочью она вполне готова смириться.       — Наверное, я слишком много боюсь, — рассуждает сама с собой Аккерман, — зачастую безосновательно.       Нарезая лук, девушка вдруг чувствует острую боль и тут же отбрасывает нож.       — Ауч! — она прикладывает палец к губам, посасывая место пореза. — И кто в этом виноват? — продолжает она свои рассуждения. — Мать его, Порко, будь он трижды неладен, Галлиард! — выпаливает Микаса как на духу и с шумом выдыхает. — Говнюк, — понизив голос, добавляет она.       Несколько секунд Аккерман смотрит прямо перед собой, тщательно взвешивая все «за» и «против».       — К чёрту всё! К чёрту Порко! К чёрту этих ублюдков, — она прикрывает глаза и, выдохнув, медленно произносит: — Я не стану бояться из-за неудачного опыта в отношениях. Я же всегда поступаю правильно, да? Да. Значит, и сейчас я всё делаю правильно.       Открыв глаза, Микаса хватает телефон, находит переписку и на одном дыхании записывает голосовое сообщение. Закончив, она отправляет его и тут же кладёт мобильник обратно на стол. Обычно она предпочитает текстовые сообщения голосовой почте, но сейчас… что-то переменилось. Весь день она сама на себя не похожа, ведёт себя странно, нехарактерно для неё. Поступает так, как не поступила бы, возможно, никогда. Говорит те вещи, которые избегает произносить вслух. Словно с приходом Жана она начала неизбежно меняться. Однако это ей даже нравится. Микаса смотрит на своё отражение в экране телефона и улыбается ему. Она делает всё правильно. Как и всегда.

***

      — Ты прав, Жан, и я это прекрасно понимаю. Но я не могу просто взять и уйти оттуда. Тебя Вилли отпустил только потому, что был уверен: ты рано или поздно вернёшься. Но ты не вернулся. И его бездействие дало тебе возможность начать жизнь с чистого листа. У меня такой привилегии нет. Он не станет сидеть сложа руки, если я в один момент просто не вернусь. Он знает, в какой больнице лежит моя мама. Даже палату знает, мать его! Он ни перед чем не остановится, чтобы защитить себя. И ты это знаешь. У меня просто нет возможности перевести её в другое место, она может не пережить транспортировки, — к концу предложения голос Ханджи предательски надламывается.       Жан чувствует резкий укол вины где-то под рёбрами. От бессилия опускаются руки, и он в шаге от того, чтобы не совершить что-то радикальное. Однако здесь нельзя действовать необдуманно. Тайбер достаточно умён, чтобы рассчитывать наперёд.       — Прости… Я правда очень хочу поскорее вытащить тебя оттуда. И я сделаю всё для этого возможное.       Несколько секунд они оба молчат, обдумывая ситуацию.       Когда Жан освободился после пар, то сразу получил сообщение от Ханджи с просьбой встретиться. В сердце закралась тревога, что происходит всегда, когда дело касается этой женщины.       Любое сообщение или просьбу он воспринимает как знак об опасности. Вдруг что-то случилось? Как он может помочь? Всё ли с ней в порядке?       И этот раз не стал исключением: Жан прыгнул за руль и добрался до назначенного места встречи всего за десять минут.       И теперь он чувствует себя морально истощённым. Он устал терпеть выходки Вилли, устал смотреть, как угасают последние отблески надежды в глазах Ханджи. Он помнил её совсем другой. Она всегда была полна энтузиазма и решимости. Её смело можно было назвать самым счастливым человеком в том Доме. И кто теперь сидит перед ним? Кто эта женщина с всклокоченными волосами и тёмными кругами под глазами?       Жан крепче сжимает кулак, почувствовав подступающий к горлу ком. Он нужен ей сильным, не время расклеиваться.       — Что говорят в больнице? — спрашивает Кирштейн, отвернувшись к окну.       Сердце в груди замирает в ожидании.       — Без изменений. Сегодня поеду снова. Я так давно с ней не разговаривала, не слышала её голос. Она всё время в отключке. Просто постоянно, — Зое сжимает пустой стакан с кофе в руке, от чего костяшки её пальцев белеют. — Мне так хочется, чтобы она поговорила со мной. Сказала, что всё будет хорошо. Я бы ей поверила.       Жан не знает, что на это ответить. На секунду его накрывает паника, и предательская слезинка скатывается по щеке. Он украдкой стирает её и откашливается.       — Хочешь, я поеду с тобой?       — Нет, — Ханджи качает головой, — Спасибо, что предложил, но я справлюсь, — она выдавливает улыбку, но выходит слишком натянуто.       Они ещё пообщались где-то с полчаса, затем Жан подвёз женщину в больницу. Перед тем как Зое открыла дверь, чтобы выйти, Жан окликнул её.       — Эй, Ханджи.       Она останавливается, обернувшись к нему. От пустоты в её взгляде у парня перехватывает дыхание. Ни страха, ни печали, ни боли. Ничего. На несколько секунд он замирает, не решаясь произнести ни слова.       — Это хорошо, что ты говоришь с ней. Ей это нужно — слышать твой голос. Так у неё есть силы бороться. И она борется, я уверен, — медленно и чётко произносит Кирштейн, словно разговаривает с ребёнком.       Однако его не покидает чувство, что он говорит бессмыслицу, и его слова никак не помогают.       Вместо ответа Ханджи слабо улыбается и выходит из машины. Когда за ней захлопывается дверь, Жан ещё долго провожает взглядом её удаляющуюся фигуру. И когда она скрывается за дверями больницы, он всё ещё сверлит взглядом эту точку, не в силах отвернуться. Его накрывает отчаяние, и он с силой стучит по рулю несколько раз.       — Сука, сука, сука!       На всю улицу разносится несколько громких автомобильных гудков, изрядно напугав прохожих.       Шумно выдохнув, Кирштейн берёт телефон и видит голосовое сообщение от Микасы.       — «Привет! Как насчёт того, чтобы поужинать сегодня у меня в семь?»       Рядом с этой девушкой он ощущает себя как дома. Отчаяние стальной рукой сжимает его сердце. Он в полном дерьме. И абсолютно бессилен. Но она пробуждает в нём желание не стоять на месте, действовать и что-то поменять. Благодаря ей он всё ещё не сдался и не пустил всё на самотёк.       Какой-то иррациональный прилив сил заставляет Жана завести мотор и медленно вырулить на дорогу. Если эта девушка заряжает его энергией и решимостью одним своим сообщением, то ему хочется верить, что своим появлением он внёс изменения и в её жизнь. И будь он трижды проклят, если это не так.

***

      Монотонное пиканье больничных приборов отдаётся стуком молотка в висках. Рука матери холодная и сухая, но живая. Не твёрдая, как у трупа, а мягкая и податливая.       — Привет! Как ты тут? — Ханджи осторожно садится на стул рядом с больничной койкой, не сводя глаз с лица женщины, будто чего-то ожидая. — Прости, что долго не навещала, было много работы. Обещаю исправиться. Перед тем, как зайти к тебе, я встретилась с очень хорошим другом. Его зовут Жан. Помнишь, я тебе о нём рассказывала? Он уже совсем взрослый, помню его ещё малявкой, а сейчас он на целую голову выше меня, представляешь? Это при моём-то росте, — губы Зое трогает нежна улыбка, большой палец поглаживает ладонь мамы.       Она делает паузу, не зная, что ещё сказать. Слова Жана о том, что её разговоры могут быть полезны, вселили в неё хоть какую-то крупицу надежды. И она вынуждена хвататься даже за эту столь тоненькую соломинку, потому что больше просто не за что.       Сглотнув ком в горле, женщина продолжает:       — Саша сегодня снова украла с кухни несколько печёных картофелин. Уж не знаю, как она ещё не попалась Вилли, но я её не сдам, — Ханджи усмехается собственным словам, — знаешь, наверное, она самая добрая из всех, кого я воспитываю. В ней нет той корысти, которая читается в глазах многих других детей. Она даже чем-то напоминает меня саму. В её годы я была той ещё сорвиголовой, ты знаешь...       До прогрессирования болезни Ванесса не знала, чем промышляет её дочь, уверенная, что та работает в детском приюте поваром.       Пускай подсознательно Зое и понимает, что говорит с пустотой, она не решается замолчать. Ведь это будет означать, что той спасительной надежды больше нет. И верить больше не во что.       Порой Ханджи начинает казаться, что Ванесса шевелит пальцами или слабо кивает, но это не более чем её фантазии, она старается не принимать желаемое за действительное, как бы ей этого ни хотелось.       — Мам, я очень скучаю. И мне чертовски тебя не хватает. Если бы ты узнала, кем я стала, ты бы, наверное, от меня отреклась. Я просто хочу, чтобы ты знала, что всё это я делаю только ради тебя, мам. Только ради тебя… Не знаю, как было у вас с отцом, но, уверена, он не был хорошим человеком. Потому что если бы был, то сидел бы сейчас рядом со мной. Я повстречала неправильного человека. Ты всегда говорила мне, что я должна вырасти сильной и самостоятельной личностью, но сейчас… я настолько зависима от этого человека во многих смыслах… Я люблю его, несмотря на все те зверства, что он творил и продолжает творить. И даже по отношению ко мне… Он никогда не был хорошим человеком. Возможно, я понимала это с самого начала, но почему-то позволила себе влюбиться. Прости меня за это. Когда ты очнёшься, я надеюсь, ты дашь мне пощёчину за те вещи, которым я позволила с собой случиться. Потому что я как никогда этого заслуживаю.       Тело Ванессы остаётся неподвижным.       Ханджи обессиленно прикрывает лицо руками. Её плечи сотрясаются от рыданий.

***

      — Что это? — вскидывает брови Жан, когда Микаса ставит на стол поднос с ужином.       — Это картошка-гармошка. Там укроп и чеснок, — девушка хлопотливо поправляет листочек петрушки на тарелке и садится с противоположной стороны стола. — Надеюсь, ты ничего не имеешь против чеснока?       Жан отрывается от разглядывания картофеля и переводит взгляд на Аккерман.       — Ни в коем случае, мы с ним давние друзья, — для пущей убедительности парень вскидывает руки. — Они немного смахивают на побритых ёжиков.       Не в силах сдержать смех, Микаса откидывает голову назад. От неё не укрывается то, как Жан смотрит на неё. Она определённо нравится ему, но она сама, кажется, совсем не против такого развития событий. Её всегда привлекали весёлые парни. Что она только нашла в скучном Порко?       — Что? Я серьёзно, мне будет жалко есть этих малышей.       Кирштейн подхватывает одну из картофелин двумя пальцами:       — О нееет, не ешьте меня! Я ещё слишком молод! — нарочито писклявым голосом проговаривает Жан, перемещая картошку из стороны в сторону. — У меня жена и трое детей!       Микаса прикрывает лицо рукой, изображая «фейспалм», однако губы сами растягиваются в глупой улыбке.       — Давай есть, а то остынет, — успокоившись, останавливает его Аккерман и принимается раскладывать ужин по тарелкам.       — Как ты можешь есть в тишине? Я лично обязательно включаю себе что-нибудь на фон. Например, какой-нибудь ужастик.       — Никаких ужастиков в этом доме. Прошлой ночью мне хватило... ужастика... — Микаса выдавливает нервный смешок, ставя блюдо перед Жаном.       — Тогда предлагаю комедию или можно просто включить музыку. Что скажешь?       — Скажу, что мне без разницы. Включай на свой вкус.       Жан достаёт из заднего кармана телефон и, немного покопавшись, кладёт его на стол между ними. В комнате раздаётся приятная и не слишком громкая мелодия.       — У нас что, романтический ужин? — спрашивает девушка, заглянув в телефон.       — А как же, по-другому я бы и не пришёл, — усмехается парень, взяв в руки нож и вилку.       От аромата текут слюнки, поэтому Кирштейн спешит положить в рот первый кусочек.       — Ммм, это просто восхитительно. Отныне я буду ужинать только у тебя, — говорит Жан, прикрыв глаза.       — Рада, что тебе понравилось, — Микаса следует его примеру. — На самом деле, я не ожидала, что у меня так хорошо получится. Просто хотелось поэкспериментировать.       — Эксперимент удался. Это просто божественно. Не подумай, что я пытаюсь тебе льстить, разве что чуть-чуть, но я и вправду в восторге.       Вместо ответа девушка посылает улыбку.       Дальнейший ужин проходит в молчании и прослушивании музыки.       — Раз ты готовила, то я героически приму удар на себя и помою посуду, — говорит Кирштейн, встав из-за стола.       — Ты не обязан это делать, — убирая остатки еды, отвечает Микаса, стараясь звучать непринуждённо.       — Да ладно, мне не сложно. К тому же помочь красотке — дело приятное, — бросает Жан через плечо, ставя грязную посуду в раковину.       Покраснев, девушка спешит отвернуться, чтобы скрыть своё смущение. Ей часто делают комплименты, она не обделена вниманием, но именно из его уст любые приятные слова в её адрес звучат как-то по-особенному, заставляя сердце учащённо забиться.       — Спасибо.       Девушка всё же украдкой оборачивается к парню, не в силах отвести от него взгляд. От этого маленького жеста заботы сердце наполняется теплом. То, как осторожно он обращается с посудой, завораживает. Отныне в мире Микасы вечно можно смотреть на три вещи: на огонь, воду и на то, как Жан Кирштейн выполняет бытовые обязанности.       Она даже ловит себя на мысли, что была бы не против проводить так каждый свой вечер. Повинуясь какому-то первобытному порыву, девушка говорит:       — Знаешь, — начинает она, взяв полотенце и вытирая столовые приборы, — может, нам стоит чаще устраивать такие вот вечера?       Парень останавливается и переводит на неё улыбающийся взгляд, но ничего не говорит.       — Что? — улыбается в ответ девушка, немного стушевавшись.       — Как насчёт вина? — вместо ответа спрашивает Жан.       Аккерман растерянно оглядывается по сторонам, не ожидав такого предложения.       — Сожалею, но у меня его нет, — Микаса опирается руками о столешницу и запрыгивает на неё. — Вот чёрт!       Девушка тут же спешит спрыгнуть на пол.       — Ты устроил здесь целый потоп. Как из ведра налили, четное слово.       — Я ложечкой баловался, прости.       Микаса закатывает глаза, но губы растягиваются в улыбке.       — А насчёт вина — я с собой принёс. Подумал, нечестно как-то с пустыми руками. Кстати, там не только вино. Открой рюкзак.       — Где он? — Микаса проходит вглубь квартиры.       — В прихожей на полу. Прямо у двери.       Через несколько секунд девушка возвращается в кухню с рюкзаком и зачем-то протягивает его Жану.       — Открой сама, у меня руки в мыле, — кивнув куда-то в сторону, говорит Жан.       Немного замешкавшись, Аккерман ставит портфель на столешницу, расстёгивает молнию и тут же выуживает оттуда бутылку красного полусладкого.       — Там на дне порыскай.       Девушка послушно углубляется в сумку и через пару секунд достаёт оттуда болгарский перец. Она застывает, уставившись на случайную находку.       — Ты серьёзно?       — Что? — оборачивается Кирштейн и теперь в ступор впадает уже он. — Думай обо мне что хочешь, но я понятия не имею, как он там оказался. Выкинь.       Микаса широко улыбается, смотря на парня. Оба обмениваются взглядами, полными веселья, и начинают смеяться в унисон.       Жан чуть отходит в сторону, чтобы девушка могла открыть дверцу и выбросить овощ в урну.       — Знаешь, если бы я знала тебя меньше, то удивилась бы чуть больше.       Закончив, наконец, мыть посуду, Кирштейн вытирает руки полотенцем, не отрывая взгляда от Микасы.       — Иногда у меня возникает чувство, что мы знакомы намного дольше, чем есть на самом деле.       Снова их взгляды сталкиваются друг с другом, однако в обоих читается серьёзность. Девушка чувствует, как что-то между ними ощутимо переменилось в этот момент, и совсем не готова к этой перемене, поэтому торопливо хватает со стола бутылку и протягивает парню.       — Откроешь? Или так и будешь стоять?       Кирштейн несколько раз моргает и смотрит на бутылку, затем на рюкзак.       — Там подарок… ты забыла.       Радуясь возможности разрядить неловкую обстановку, Аккерман снова засовывает руку в рюкзак, достав на этот раз шоколадку в красивой розовой обёртке.       — О, это мне? Спасибо. А штопор у тебя там тоже есть?

***

      Уютная гостиная наполнена мягким светом лампы и запахом ароматической свечи. Звук льющегося вина приятно расслабляет. Жан ставит бутылку на стол и закупоривает пробкой. Затем поднимает свой бокал.       — За этот прекрасный вечер?       — И не поспоришь.       Лёгкое звяканье стекла, и каждый делает по глотку. Жана внезапно посещает чувство, что он дома. Его окутывает ощущение комфорта и безопасности, словно всё так, как и должно быть: он здесь, рядом с этой прекрасной девушкой, их ноги укрыты мягким пледом, где-то на фоне играет ненавязчивая музыка, создавая укромную, почти интимную обстановку. На полу возле дивана стоят её пушистые жёлтые тапочки в виде зайца, вместо стола стул, а окна задёрнуты плотными шторами. Они в своём маленьком мирке, и, кажется, никто не способен нарушить эту идиллию.       — Расскажи о себе, — предлагает Жан, делая глоток вина.       Эта просьба вынуждает девушку вскинуть брови.       — Мы уже несколько раз виделись вместе наедине, а ты решил спросить об этом только сейчас?       — А что? Лучше поздно, чем никогда, — усмехается парень.       — Что ж… Мы говорим начистоту, или мне стоит о чём-то умолчать и придумать пару поучительных историй, чтобы вызвать у тебя приятное впечатление?       — Ууу, кажется, кому-то уже хватит.       — Да нет, я серьёзно, — Микаса садится поудобнее и отставляет напиток в сторону. — Зачастую люди пытаются выстроить слишком ложное представление о себе, выставляя себя в хорошем свете. И это как бы нормально, но… сегодня мне хочется искренности. Что скажешь?       — Я скажу, что ты уже пьяненькая.       Микаса громко смеётся, откинув голову назад и едва не задев бокал ногой.       — Тихо-тихо, — Жан кладёт руку ей на колено, спасая положение. — Сначала я споил твоего брата, теперь тебя. Если он узнает, он меня убьёт.       Жан приставляет два пальца к виску и «стреляет».       Девушка резко поворачивается к нему.       — Стоп, что? Ты споил Леви? Как это возможно? Он же завязал.       Теперь настаёт очередь Жана удивляться.       — В смысле завязал? Как по мне, он ничего крепче чая в жизни не пробовал.       — Вообще-то ты прав, он не злоупотребляет этим, но год назад он резко стал очень много пить. Мы с его мамой так и не поняли, с чем это связано. Он тогда полгода практически не выходил из своей комнаты, ни с кем не общался, не отвечал на мои звонки и сообщения, — девушка понижает тон, теребя край пледа пальцами и смотря в одну точку. — Ушёл из университета. Иногда подолгу не появлялся дома. И в какой-то момент всё резко прекратилось, вернулось на круги своя. Снова стало как раньше. Он просто пришёл и сказал, что хочет перевестись в другой университет. И, в общем-то, всё. Добиться от него внятного объяснения так и не удалось, но мы рады, что он вернулся, — губы Микасы трогает лёгкая улыбка.       Жан медленно кивает, смотря куда-то в сторону и обдумывая услышанное. Леви довольно скрытный человек, поэтому неудивительно, что он смолчал об этом. И всё же, что случилось?       — Ладно, мы вообще-то о другом говорили. Давай по очереди озвучивать факты о себе. Я начну, — Микаса облокачивается о спинку дивана и смотрит на Жана. В тусклом свете свечи её глаза горят каким-то особым блеском. — В третьем классе одноклассник закинул мой кроссовок за шкаф, и я плакала, не переставая, пока его не достали. Твоя очередь.       Аккерман слегка толкает парня в плечо, выводя его из оцепенения.       — Прости, задумался слегка. Так ты говоришь, что одноклассник закинул твой кроссовок за шкаф. Зачем он это сделал? — Кирштейн несколько раз моргает, отгоняя посторонние мысли.       Сейчас он целиком и полностью принадлежит этой девушке.       — Не знаю. Возможно, я ему нравилась или что-то вроде того, и он так пытался привлечь моё внимание. В любом случае, у него не получилось. После уроков я выбила ему зуб рюкзаком, — обыденным тоном добавляет девушка, проведя кончиком пальца по горлышку бокала.       — Ты сделала ЧТО? — вытаращив глаза, переспрашивает Жан.       — А что, — пожимает плечами Аккерман. — У меня на сумке висел железный мишка. Вот он за меня и заступился.       — И что, его родители ничего не сказали?       — Он соврал им, что упал пока играл с друзьями. Видимо, я всё-таки ему нравилась, — задумчиво произносит девушка, отпивая напиток из бокала.       — С тобой шутки плохи, это точно, — усмехается Кирштейн, переведя задумчивый взгляд в окно.       — Твоя очередь. Расскажи о себе, — Микаса резко поворачивается к парню, подперев щеку кулаком и выражая тем самым крайнюю заинтересованность.       Жан медленно отставляет бокал на стул и поворачивается к девушке.       — Что рассказывать? — лёгкая улыбка трогает уголки его губ.       — Ну, не знаю. Например, о своём детстве, о родителях. Где ты вырос, где учился.       На несколько секунд Жан мешкает. Он не привык делиться с кем-то чем-то настолько личным и сокровенным, но как и она хочет сегодня быть искренней, так и его одолевает желание быть честным. Сорвать пластырь с давно зажившей раны, отбросить его в сторону и идти дальше.       — Что ж, пристегнись. Это будет долгий и нудный рассказ, полный воды. По-первых, я родился здесь, в Нюрнберге.       — Должно быть, твои родители живут где-то здесь? — перебивает его удивлённая Микаса.       — Не совсем. Насколько мне известно, моей матери не стало, когда мне было 18. Отца я никогда не знал. По словам матери он был шотландцем.       — О… Я глубоко сочувствую твоей утрате, — тихо произносит Аккерман, осторожно коснувшись руки Жана.       Так глубоко ненавистное Жаном чувство жалости пропитывает стены вокруг и окутывает его. Жалости к самому себе, к своему детству, своей жизни. Он не привык лелеять свои раны и в какой-то степени считал это слабостью со своей стороны, поэтому редко кому рассказывал о своей жизни. Он просто это не любил. А если и замечал в глазах собеседника хоть каплю сочувствия, всегда спешил сменить тему. Но не сейчас. Сегодня он будто бы созрел для того, чтобы поделиться своей историей. Более того ему хотелось, чтобы этим кем-то оказалась именно Микаса. Даже Эрен не посвящён во все подробности его бурного юношества. И нет, дело там совсем не в куче выпивки и травки. Всё куда глубже и опаснее в какой-то мере.       Не осознавая сам, Жан убирает свою руку и будничным тоном продолжает свой рассказ.       — Да ладно, всё нормально. Я почти не помню её трезвой, — со смешком добавляет Кирштейн, глотнув вина. То ли для уверенности, то ли чтобы занять руки, то ли чтобы скрыть внезапно накрывшую его дрожь. Ну и мямля, чёрт бы его побрал. — Она пила всегда, сколько я себя помню. И часто меняла мужчин. Знаю, о покойниках либо хорошо, либо ничего... Ничего, кроме правды. А то, что я сейчас рассказываю, — правда от и до. В общем, моё детство — это типичная история о ребёнке из неблагополучной семьи. Сам диву даюсь, как меня у неё не отобрали раньше.       В глубоком детстве я ещё не совсем понимал ситуацию, поэтому любил мать такой, какая она есть. Даже когда она пропадала на несколько дней, оставив меня одного. Даже когда она забывала меня покормить. Даже когда между мной и кучей мужиков выбирала не меня. Я всё ещё её любил.       Поразительно, насколько ребёнок может быть привязан к своему родителю. Пускай он будет не самым лучшим человеком, но для своего ребёнка он всегда остаётся самым любимым.       Шли годы, я рос. Невесть как, но рос. И с каждым годом я робко, но всё же начинал что-то понимать. Я много наблюдал за своими сверстниками: как родители забирают их из школы, приезжают на матчи и конкурсы, чтобы поддержать их. А однажды моя одноклассница пригласила меня к себе на ужин. И тогда, как бы банально это ни звучало, я понял, что такое настоящая любящая семья. Это та, которой у меня никогда не будет — эта мысль настолько сильно укрепилась в моём сознании, что после ужина я не спешил идти домой. Тогда карета непременно превратилась бы в тыкву. Я брёл по безлюдным улочкам, представляя, что дома меня ждёт не менее вкусная еда, трезвая мама и тёплая постель.       В 14 лет я решил, что лучше буду жить на улице, чем так. Конечно, это не было до конца осознанным и взвешенным решением. Этому способствовала ссора с матерью, в итоге которой я сбежал из дома холодной январской ночью 2008-го года. Я долго скитался по улицам, не находя себе место, я просто шёл куда глаза глядят. В какой-то момент я наткнулся на огромную картонную коробку от холодильника или что-то типа того. Я с трудом залез в неё и свернулся калачиком с полной уверенностью, что больше никогда не проснусь. На тот момент замёрзнуть насмерть звучало лучше, чем вернуться в то место, которое я долгое время считал домом, но которое таковым не являлось.       Помню, как погрузился в сон, когда неподалёку остановилась машина. Я приоткрыл сонные глаза и прищурился. Свет фар ударил мне прямо в лицо. На секунду мне даже показалось, что автомобиль несётся прямо на меня. Однако я не ощутил ни страха, ни сожаления. Только долгожданный покой.       К моему удивлению или разочарованию, машина не неслась со всей скоростью на меня. Из неё кто-то вышел.       Я неуклюже сел в своём новом убежище и всмотрелся в направляющуюся в мою сторону фигуру. Это был мужчина средних лет, невысокий, слегка худощавый, с длинными светлыми волосами, собранными в подобие пучка. В руках он держал что-то типа пледа или одеяла.       Я совсем не чувствовал опасности. Наоборот, мне показалось, что в этой встрече таится моё спасение. И знаешь, забегая вперёд, я ошибался.       — Эй, парень. Ты, должно быть, совсем замёрз, — с этими словами он присел рядом на корточки и протянул мне ткань, что держал в руках. — Вот, возьми. Укутайся, иначе заболеешь.       Я с благодарностью принял у него вещь и накинул на свои худые на тот момент плечи. Люди редко делали для меня добро, поэтому мне стало как-то неуютно, и я поёжился. Не от холода, нет. Я был похож на дикого зверька, загнанного в угол.       Я взглянул своему спасителю в лицо. Тёмно-голубые маленькие глаза прятались за стёклами очков, делавших их ещё более маленькими, почти рыбьими. Длинный тонкий нос, чуть вздёрнутый на конце, словно принюхивался к окружающей обстановке. Этот мужчина напоминал мне маленького хищного зверька. Что-то типа хорька или дикой крысы. Этот образ подходил ему ещё и благодаря вытянутому лицу и маленькому подбородку.       — Извини, я много вдаюсь в подробности, — с долей неуверенности в голосе говорит Жан, слишком внимательно всматриваясь в свои руки.       — Эй, всё нормально, — Микаса пододвигается ближе к парню. — Рассказывай так, как душа просит. Мне очень интересно.       — Спасибо, красотка, — Жан щёлкает её по носу, затем продолжает. — В тот момент я почему-то решил, что он не опасен. Или мне уже было всё равно.       Незнакомец убрал непослушную выбившуюся прядь волос за ухо и продолжил:       — Где твои родители?       Я не спешил отвечать на его вопросы, продолжая всматриваться в его образ, ища сам не зная что. Наконец я прочистил горло и произнёс:       — У меня нет родителей. Я не поеду обратно домой.       Лёгкая улыбка тронула губы мужчины. Он поднялся на ноги и протянул мне руку.       — Домой ехать больше не нужно, теперь у тебя будет новый дом, где ты познакомишься со своими ровесниками. Такими же ребятами, которые просто потерялись. Я помог им найти путь истинный, дарованный богом. И тебе я помогу. Меня зовут Вилли Тайбер. А как твоё имя?       Я неуверенно смотрел на его ладонь, не спеша с выбором. Я спокойно мог бы оттолкнуть его в сторону и убежать, затеряться среди улочек города, потеряться. Сейчас я понимаю, что очень сильно рисковал нарваться на маньяка или ещё кого похуже, но тогда, в 14 лет, я не осознавал всю опасность таких встреч.       Что-то в этом Вилли заставило меня поверить ему. Не знаю, что именно. Он просто выглядел как человек, которому можно доверять. Звучит, конечно, абсурдно. Я был потерянным мальчишкой, не знавшим тепла и заботы. Возможно, я ухватился за него как за последний шанс. Увидел в нём подобие отца. И со временем он действительно стал мне как отец.       Я сел в его машину. Ехали молча, минут 40 или около того. На удивление я даже задремал. А когда проснулся, то увидел перед собой дом. Высокий двухэтажный дом где-то за городом.       Там я и провёл следующие два года своей жизни, пока не сбежал и оттуда.       — Что там произошло? В смысле, ты просто жил там два года или?..       — Нет, ничего такого. Это было что-то типа приюта для сироток. Не совсем законно, но лучше, чем дома, опять же.       — То есть никто даже не знал, что ты там?       — Ага. Официально я считался без вести пропавшим, однако я этого не знал. Я просто жил там, лишь изредка выбираясь в город. Там были и другие обитатели, с некоторыми из которых я неплохо подружился.       — Почему ты сбежал?       — Вилли… был жесток в своих наказаниях за провинности. Порой чересчур. Мы сильно поссорились, и я снова сбежал. Как и из дома когда-то.       В общем-то история повторилась. Только по улицам скитаться не пришлось. Я почти сразу же попал в приют, а мою мать лишили родительских прав. Ещё через пару лет её не стало.       — Я ударился в учёбу и стал усиленно навёрстывать упущенное. Как оказалось, я очень даже умный парень, — усмехается Жан.       В общем, к моменту моего совершеннолетия я попал под распределительную программу и смог поступить в университет на бюджет. После выхода из-под опеки государство кое-что выплатило мне, я отложил эти деньги и снял на них квартиру, в которой теперь живёт и Леви. В общем, как-то так. Погляди-ка, вино закончилось. Тебе долить?       Микаса, переваривающая информацию, медленно переводит взгляд на парня.       — Поверить не могу, что ты всё это пережил. Мне действительно очень жаль, что твоё детство и юношество прошли вот так, но ты не отчаялся и смог вырасти достойным человеком.       — Эй, ты что, плачешь? — Жан быстро ставит бутылку обратно на стол и садится рядом с Микасой, обнимая её за плечи.       — То, что ты мне рассказал, это так ужасно и несправедливо. Ты не должен был всё это переживать. А ведь сколько ещё по всему миру таких историй…       Внутри Жана что-то сжимается. Никто и никогда ещё не плакал о нём вот так. Никто не сопереживал его внутренней утрате. Именно утрате. Он потерял детство и юношество.       Эта девушка, сидящая рядом, можно сказать, незнакомка. Абсолютно чужой для него человек. Но сейчас она кажется ему роднее всех на свете. Доверив ей свою историю, он будто установил между ними крепкую незримую связь.       — Всё не так плохо. У меня так вообще отлично. Я не сторчался и не спился, сижу рядом с красоткой и пью вино. Что может быть лучше?       Тихий смешок Микасы эхом разносится по комнате, и она инстинктивно сильнее прижимается к Жану.       — Жан, ты очень сильный человек. Я горжусь тем, что знакома с тобой. Спасибо, что поделился частичкой своей жизни.       — Только не драматизируй. Всё классно же. Ты чего?       Жан кладёт руку на щеку Микасы и большим пальцем стирает слезинку. Его посещает почти первобытное желание её поцеловать, и на какой-то миг он почти отдаётся ему, но в последний момент отстраняется. Он не будет на неё давить. Это подождёт, главное, чтобы ей было комфортно.       — Ваша очередь, мадам.       — А я что?       — Уверен, у тебя тоже найдётся пару скелетиков в шкафу.       — Скажешь тоже, — Аккерман опускает взгляд. — Есть кое-что, о чём я могу рассказать. Я выросла в достаточно приличной семье, моя мама повар-кондитер, а отец адвокат. Братьев и сестёр у меня нет. Только Леви, но он двоюродный. В совсем раннем детстве мы с ним были очень похожи, и нас часто путали друг с другом. Все говорили, что я его женская версия, а он моя, но мужская.       А что касается скелетов в шкафу... По поводу вчерашнего инцидента... Я сказала, что понятия не имею, кто это был и что им было нужно. Так вот это не совсем так.       Микаса залпом допивает остатки вина из бокала Жана. Парень не возражает.       — У меня был парень. Порко Галлиард. Мы встречались с ним два года и сначала всё было отлично, мы съехались, он хорошо ко мне относился.       Однако в какой-то момент его поведение начало меняться. Он стал задерживаться на работе, перестал за собой следить, под его глазами залегли глубокие тени.       Сначала я подумала об измене, но его поведение было слишком странным даже для этого. Тогда я стала просто наблюдать. С кем он общается, куда ходит, как себя ведёт. И в какой-то момент я настолько далеко зашла, что проверила его телефон, где и узнала правду. Он стал наркоманом. Я приняла решение немедленно порвать с ним, но всегда возвращалась. Сама не знаю почему. Была привязана, но жить с ним стало невыносимо. Он начал периодически поднимать на меня руку. Мог исчезнуть на несколько дней, а иногда и недель. И если бы он просто исчезал, но ведь его начинали искать. Эти люди, у которых он брал наркотики, подкарауливали меня возле дома и допрашивали. Я писала заявление в полицию и не один раз, но состава преступления просто нет. Меня никто не бил, не удерживал в заложниках. Они просто беседовали, до поры до времени.       Однажды они сломали мне палец и прислали ему видео, думая, что тем самым вынудят его вернуться. Но даже тогда он не объявился. Ни потом, когда я попала в больницу с сотрясением мозга после избиения.       И тогда я решила, что хватит с меня. Меня выписали, и я уехала. Сразу. Вот так я и оказалась здесь. Но они достали меня и тут. Я в такой растерянности, Жан… Я абсолютно не знаю, что мне делать.       Микаса прикрывает лицо руками, а Жан крепче прижимает её к себе, поглаживая по голове. Подходящих слов просто нет, и всё, что он может, это просто быть рядом. Он не всесилен и вряд ли сможет достать её бывшего парня, но в том, что этой девушке больше никто не причинит вреда, он уверен точно. Он больше никогда не даст её в обиду. Костьми ляжет, но защитит её.       После рассказа Микасы о её парне наркомане Жан ещё больше укрепился в том, что никогда не расскажет ей ВСЮ свою историю. Да, он был честен с ней в своём рассказе, всё от и до, сказанное им, правда. Но кое о чём он всё же умолчал. О мрачных делишках Вилли Тайбера, о том, чем занимался сам в подростковые годы.       Эту тайну он унесёт с собой в могилу.