Если бы стены могли говорить

Улицы ночного Киркволла погружены в тишину. Это не сонная тишина, полная умиротворения и покоя — она застывает в агонии, напряженно выжидает, пряча опасность во тьме узких переулков, играет отблесками огней на лезвиях наемников, вылезающих из Клоаки после заката. Ночь в Киркволле — время смерти. Она поглубже натягивает капюшон, — маленькая тонкая фигура в полумраке, эфемерная словно сон, — и скользит вперед, прямо к широким воротам Казематов, возвышающимся впереди. В детстве ей казалось, что они впиваются в мякоть облаков, разрывая небо на лоскуты; уже позже она осознает важную истину — они действительно разрывают, только не небо, а чужие судьбы, спрятанные с другой стороны, словно позорные, страшные тайны. Стража на входе впускает ее во внутренний двор, с гулким скрипом запирая ворота за спиной. Она ежится на ветру — даже воздух тут холоднее, пахнет сырой землей, притом что все вокруг в камне, — запахивает плащ плотнее и шагает дальше, стараясь не смотреть — даже не поворачиваться, — в сторону жутких изваяний рабов, встречающихся тут и там. Выражения агонии на их каменных лицах даже днем ввергают ее в дрожь. Серые колонны, россыпь трещин, обвитых плющом как цепями — она выросла в этом месте, но никогда не переставала его бояться. Ее мать — рыцарь-Командор, женщина с ледяным сердцем, держащая Круг магов Киркволла в железном кулаке, пресекая безжалостно любые недовольства, — мишень для ужаса и исступленной ненависти сотен и тысяч отчаявшихся душ, но пока это так, некоторые двери всегда будут открываться для нее в любое время суток. Ступени кажутся бесконечными, уходя в полумрак, освещаемый лишь тусклыми огнями факелов, но она поднималась по ним так много раз, что помнит каждую наизусть. — Госпожа, — почтительно бормочет храмовник у высоких массивных дверей, склонив голову. Она кивает в ответ, сворачивает направо. Мягкие подошвы сапог ступают тихо, почти неслышно, и тишина, поглотившая казематы, кажется ей почти могильной. У запасных дверей уже ждут. Она всегда приходит в одно и то же время, в строго определенные даты, не позволяя желанию и тоске разрушить налаженную схему. Так сохраняется уверенность, что все пройдет по плану, что ничего не помешает ей на целую ночь успокоить ноющее сердце. Храмовники приветствуют ее молча, но почтительно, со скрипом отворяют тяжелый замок, медленно раскрывают створки, позволяя нырнуть в холод каменных стен, впитавших столько боли и ужаса, сколько не знал, наверное, вместе взятый весь Верхний город. Несколько десятков шагов она делает почти наощупь, сворачивает, ориентируясь на слабый свет впереди и тихий треск огня, и проходит сквозь арку, оказываясь в просторной комнате. Здесь ей предстоит провести несколько тягучих, кажущихся бесконечными, мучительных по природе своей минут ожидания, измеряя расстояние от стены до стены. Она помнит его наизусть, но каждый раз выполняет этот нехитрый ритуал снова и снова, пока разум не уляжется, словно беспокойные волны: тридцать шагов от двери до узкого решетчатого окна под потолком, в ширину — сорок. Двадцать широких серых плит в шестнадцать рядов. Лунные полосы разрезают их, превращая в поле для игры. Ей кажется, что воздуха с каждой минутой становится все меньше. Скрипит железный засов — долгожданный звук, от которого все нутро захлестывает неописуемое счастье. Она считает секунды, двигаясь медленно и размеренно: раз, два, три. Десять — скрипят плохо смазанные петли. Двадцать — звон доспехов с той стороны стихает, слышится тихий вздох, полный волнения. Кровь шумит у нее в ушах, пульсирует ритмично, пока она ждет, застыв безмолвной статуей — словно те, во дворе. Такая же мученица. Такая же рабыня — только лишь своих чувств. Дверь закрывается, взметнув темные волосы вошедшей потоком теплого воздуха. Там, за стенами — спящая жизнь, но они забывают о существовании всего мира, разглядывая друг друга в полном молчании, которое информативнее любых слов. — Сееле! — шепчет, наконец, она сорвавшимся голосом. — Сееле… — Броня, — отвечает фигура, вышедшая из тени — бледное лицо, темно-синие глаза, что сейчас чернее самой ночи. Ученическая мантия мага с шелестом стелется по полу следом за Сееле, когда она пересекает комнату, падая в раскрытые объятия. Броня целует все, до чего может дотянуться — щека, ухо, висок, волосы, худое плечо. Ей хочется плакать от нежности, когда она чувствует, как Сееле дрожит нетерпеливо в ее руках, хватаясь судорожно за ткань плаща на спине. Им мало этой ночи для того, чтобы насытиться присутствием друг друга — мало будет даже целой жизни. Только здесь она вновь чувствует себя не дочерью рыцаря-командора, вынужденной союзницей в ее вечной яростной войне, а живым человеком: с именем, мечтами и надеждами, с любовью, горящей внутри нестихаемым пламенем. Одна ночь в неделю, пока на страже дверей верные Броне и собственной совести люди — единственное, что они могут себе позволить, пока существуют Круги. Пока ее мать ненавидит магов настолько, чтобы отсечь безжалостно любые другие попытки проникнуть внутрь и выйти наружу, чтобы лишить людей свободы, заковать их в кандалы страха и наслаждаться своей властью, слушая их нерешительный ропот. Они садятся в углу, под факелом: два матраса друг на друге, спрятанные сладости из лавок Верхнего города, немного вина, — их личный маленький рай. Броня гладит волосы Сееле, лежащей на ее коленях, очерчивает нежно овал лица, завороженная ее красотой. Сееле рассказывает истории прошедших дней, смеясь то и дело на выдохе, хрипло и коротко, и Броня целует каждый звук, исходящий из ее рта, разделяя одно на двоих дыхание. — Я хочу убежать. С тобой, — говорит та спустя вечность — или одну блаженную секунду, — наматывая прядь волос Брони на пальцы — серебро на снегу, — и Броня задерживает дыхание, желая и одновременно страшась этой темы. — Я знаю, — отвечает она только. — Я знаю, Сееле. Сееле ничего не отвечает, поджимает губы, прижимаясь к ее волосам мимолетным поцелуем. — Иногда мне снится, как это место рушится, — голос ее звучит мечтательно. — Все взрывается. Все исчезает. Остаемся только мы в Тени. Это хорошо? — В смерти нет ничего хорошего. — Ты знаешь, кому я желаю ее больше всего. Кого бы ты выбрала? — Я не хочу говорить об этом, — Броня слабо сжимает ее запястье, болезненно худое, почти прозрачное в теплом желтом свете. — Сееле, пожалуйста. Я поклялась тебе. Я не оставлю тебя здесь. Но она… она моя мать… Сееле вырывает руку, заставляя Броню вздрогнуть, поднимается с ее коленей. Она никогда не жалуется, поддерживает удивительной своей силой духа, ни разу в этой комнате слезы не покинули ее глаз, и с каждой встречей Броня чувствует себя перед ней все более и более виноватой. — Каждый вечер я ложусь спать с одной мыслью — лишь бы этой ночью моя жизнь не закончилась, чтобы я могла увидеть тебя снова, — роняет наконец Сееле после недолгого молчания, прислонившись лопатками к шершавой стене. — Вчера к утру забрали Эрика. Он неплохой парень и отличный вор. Иногда мы развлекались тем, что прятали вещи храмовников и смеялись, когда они не могли их найти. Сейчас он больше не смеется. — Его вернули? — спрашивает Броня, едва дыша. Рассказы Сееле часто кажутся ей безумными, словно сказка. — Да. С клеймом. — Усмирение? — Разве это не их любимое развлечение? — усмехается Сееле остро и зло. — Усмиренные не доставляют проблем. Не восстают. Не шумят. Не воруют драгоценные храмовничьи запасы. Знаешь, сколько раз со мной планировали сделать то же самое? Я сбилась со счета на первой десятке. Если бы не Олег, давно была бы закопана в какой-нибудь общей братской могиле за стенами Казематов. Броню пробивает ледяная дрожь — она пытается представить свою жизнь без Сееле, но разум отчаянно отказывается рисовать такие картины. — Если кто-то пожелает навредить тебе, мне доложат тут же. И я вмешаюсь. — Это бессмысленно, любовь моя, — улыбаются ей с обезоруживающей, отчаянной нежностью. Сееле целует ее в щеку, прокладывая линию к шее. Тянет на себя, шепчет на ухо, переплетая их пальцы, открытая, откровенная и желающая: — Ты не успеешь.