Если бы стены могли говорить

— Может, тебя угостить чем? Броня переворачивает страницу, не отвечая. Буквы в лежащей на столе книге размываются перед глазами и путаются в уставшем разуме, за двое суток в сумме она спала не больше шести часов, но, несмотря на свою туманную рассеянность, продолжает осторожно перелистывать хрупкие пожелтевшие страницы. Книгу эту некие приключенцы нашли в катакомбах старого заброшенного замка неподалеку от северных границ Киркволла, где наниматель их страстно надеялся прибрать к рукам неведомые сокровища своего рода, некогда проживающего в тех землях — впрочем, каждый второй то и дело норовил провозгласить эти земли своими, так что Броня давно делит их слова даже не на два, а на десять, — и, выкупив ее на рынке за несколько десятков монет, она без какой-либо храмовничьей экспертизы полагает, что книга эта когда-то была написана магом. Восхищаться магией для дочери рыцаря-командора не столь глупо, сколь опасно, впрочем, как и иметь с одной из волшебниц преступную связь, однако, когда ты уже плывешь, странно бояться заходить в воду. Просто еще одна маленькая тайна, о которой матери лучше не знать. Сколько она ни вглядывается в вязь заклинаний и потускневшие от времени рисунки, все это продолжает казаться абсолютно бессмысленным — но очаровывающе красивым. Сееле бы поняла. Сееле бы объяснила — сидя с ней плечом к плечу, откинувшись ей на грудь так, чтобы их волосы переплелись на покрывале, рисуя свою собственную вязь, не менее волшебную, она бы водила по странице пальцем и шептала Броне, что все это означает. Сееле не любит читать, но Броня уважает ее ум и цепкую проницательность того, кто смотрит дальше и видит больше, чем другие. Она проводит ногтем по смазанному следу от чернил в углу неизвестной руны — словно кто-то капнул случайно и пытался поспешно стереть, — и чувствует, как внутри поднимается, теплится в груди нетерпеливое воодушевление. День встречи совсем скоро — как и всегда, за ночь до нее она не сумеет уснуть. Мимо проскальзывает работница, гибкая и вертлявая. Возвращается — Броня прикрывает страницу рукавом и поднимает голову. — Принести тебе чего, красавица? Мужчина за соседним столом, тучный и смуглый, шуршит промасленной бумагой. До Брони доносится запах вяленого мяса со специями, в животе урчит — наука наукой, но желудок знаниями, увы, не накормишь. Со вздохом она закрывает книгу, бережно оборачивает ее тканью и сует в сумку. Прятаться от материнских глаз в пропахшей алкоголем и копченостями таверне Нижнего Города, наверное, не лучшая идея — она выделяется здесь как слиток серебра на фоне чернозема, — но никто из ближайших соратников матери не спускается вниз без особой на то необходимости. И уж тем более они считают себя выше подобных заведений. — Благодарю, но я уже ухожу. Сзади свистят, звонко и заигрывающе. Она поправляет плащ, скрывая волосы; выходит поспешно, ныряя в душный и пыльный, пахнущий нечистотами воздух. Вокруг кипит жизнь: уставшие люди снуют туда-сюда, тащат мешки трудяги с осунувшимися лицами, пересчитывает монеты в углу худой мальчик в протертых на коленях штанах. Броня оборачивается: за светящимися теплым золотым светом окнами таверны мелькают тени, слышится шум и смех. Наружу вываливается рабочий в серых одеждах, бормочет что-то невнятно и пьяно, распространяя вокруг себя винное амбре, и плетется по стенке куда-то в сторону литейной. Придерживая сумку свободной рукой, она пересекает улицу, стараясь держаться толпы и не сворачивать в паутину узких темных тропинок, опутавшую город, и когда поднимается наверх, небо уже заливает закатной рыжиной. Ветер хлещет по лицу, когда колеса повозки стучат по камням мимо нее. Неподалеку кто-то любопытный со звонким стуком хлопает ставнями. Броня снимает капюшон, одергивает воротник, поправляет волосы. Поднимает уверенно подбородок, наконец-то чувствуя себя на своей территории. Стоит поспешить — впереди еще много дел. Броня делает быстрый знак пальцами и отступает за угол, вслушиваясь в приближающийся звон доспехов. — Слушаю, госпожа. Георг выше ее на добрые две головы — массив мышц и силы, скованный металлом, — однако стоит, потупив голову, и не решается даже поднять взгляда, пока она не позволит. Лишь с возрастом Броня начинает понимать некоторые слова матери — власть действительно развращает души легко и играючи. — Я хочу увидеться с Тило Серрано. И как можно скорее. Она напрягается, увидев выражение его лица. По позвоночнику ползет холод. Она сжимает пальцы, чтобы никто не увидел их позорную дрожь. — Что случилось? Георг мнется несколько мгновений, тянущихся вечностью. — Госпожа, Тило… Он мертв. Поймали в хранилище филактерий — попал в защитное заклинание. Ногти глубоко впиваются в ладонь, боль отрезвляет — силой воли она разжимает руки, глубоко дышит, держа тон голоса и лицо все такими же отстраненно-спокойными. — Известно что-то еще? — Насколько я слышал, он не произнес ни слова на допросе. Рыцарь-командор казнила его на месте собственноручно. — Ну конечно, матушка, — бормочет Броня еле слышно. Георг смотрит вопросительно, ерзает, словно желает что-то сказать. Вскоре терпение его не выдерживает. — Госпожа, если даже такой дурак, как Тило, смог проникнуть в подвалы, значит, не так уж это и сложно. Позвольте мне продолжить эту миссию — я справлюсь, клянусь вам! Позвольте мне быть вам полезным! Она ласково касается кончиками пальцев его рукава, и одно это движение вкупе с твердым взглядом успокаивает его энтузиазм. — Нет. Не могу так рисковать, не так много у меня друзей в Круге. Тем более сейчас не лучшее время — они наверняка усилили охрану. Придется выждать время. Я постараюсь придумать новый план. — Но… — Я приду в субботу, как и всегда. Твои задачи та же: убедись, чтобы все прошло гладко, следи за всем, что происходит внутри круга, ты — мои глаза и мои уши. Безопасность Сееле в приоритете. Никто и никогда не должен навредить ей, она ни в чем не должна нуждаться. Любые ее просьбы передаешь лично мне в обход первого чародея и матери. Он кланяется, выглядя польщенным и уязвленным одновременно. — Могу идти, госпожа? — Ступай. Ах, подожди… — она протягивает ему сверток, следя, чтобы обложка оставалась закрытой тканью. — Передай это Сееле. Возможно, ей будет интересно. Пускай возьмет в субботу с собой. Он кланяется вновь и уходит, оглядываясь по сторонам. Она выжидает некоторое время, нервно царапая ногтями каменную кладку. Голова полна мыслей, и сейчас ей хочется затопать ногами, закричать и заплакать, как ребенку, чье желание подарка так и не исполнили. Втереться в доверие храмовников, защищавших вход в подвалы с филактериями учеников, пробраться внутрь с амулетом, проявляющим ловушки — большая часть их долгого и скорпулезно прописанного плана была позади; все, что оставалось Тило, это проявить осторожность, забрать и уничтожить филактерию Сееле, лишая храмовников возможности отследить её в случае побега, и именно на последнем, самом важном этапе все пошло прахом! Броня прислоняется виском к стене, выравнивая дыхание и подавляя вспыхнувшую изнутри ярость. Ничего, думает она раз за разом, словно мантру, ничего, ничего, ничего. Это не конец. Никто не знает, на кого он работал. Никто не знает, за чьей именно филактерией он пришел. Сееле в порядке. Остаются еще два человека, на которых она может рассчитывать — следует лишь определить, где именно произошла засада, внимательно пройтись по карте и отметить все до единого ловушки. Ничего, ничего, ничего. Эта ночь — ночь полнолуния. В белесом свете статуи рабов выглядят еще более жутко, нежели обычно. Броня оглядывается, торопливо поднимается по лестнице, следуя привычному пути. Запасные двери открываются перед ней с тихим скрипом, темнота принимает как старого друга. Касаясь кончиками пальцев шершавой стены — камень холодный, словно покрыт льдом, — она добирается до зала, готовая уже вновь и вновь по старой традиции считать в ожидании плиты пола, однако у арки сталкивается с крупной фигурой и испуганно отступает. Пальцы сжимаются на рукояти кинжала в ножнах на поясе — она готова бороться, она хочет знать, кто сдал ее, — однако прежде, чем происходит непоправимое, фигура начинает говорить. И этот голос ей хорошо знаком. — Не пугайтесь. Это я. — Георг, — выдыхает с облегчением, но все еще не убирает руки, готовая выхватить оружие в любой момент. — Что ты делаешь здесь? Понимает слишком поздно. Он — тот, кто должен был привести Сееле. — Где она? — спрашивает Броня требовательно, даже не замечая, как ужас просачивается в голос, обнажая чувства. — Почему ты один? Где Сееле? Что происходит? — Беда, — отвечает тот тихо. Все вокруг застывает. — Сегодня ночью ее забрали на истязания. Я сразу же отправил гонца — полагаю, вы разминулись по пути, на этот случай я пришел сюда сам, чтобы сообщить вам как можно скорее. Боюсь, наша последняя встреча привлекла к ней излишнее внимание. Броня покачивается, обессиленно наваливаясь на стену. В ушах шумит пульс, бьется одно-единственное слово: конец, конец, конец. Истязания — то, что куда чаще заканчивается плохим исходом, нежели хорошим. Истязания — то, что забрало многих друзей Сееле в Круге. Истязания — это то, что заберет Сееле у нее, если она ничего не сделает. Она сдерживает рыдание, зажимая рот, часто моргает, чтобы пламя факелов перестало размазываться. Нужно успокоиться, но времени не хватает так сильно, что она почти позволяет панике охватить себя на глазах у другого человека. Непростительная слабость. — Веди меня к первому чародею! — приказывает отрывисто дрожащим от эмоций голосом, отталкиваясь от стены и выпрямляя горестно сгорбленную спину. Думает: не позволю. Ни за что не позволю. — Но… — Сейчас же! Дорога проходит в тишине, прерываемой лишь стуком сапог и треском огня, окрашивающего серые камни и металл доспехов в мягкий рыжеватый цвет, разгоняющего подрагивающие, прячущиеся в углах ниш и за статуями Владычицы тени. Георг молчит. Броня тоже — едва успевает за его торопливым широким шагом, перебирает ногами, ни разу не пожаловавшись. Время кажется ей то бесконечно тягучим, как смола, то стремительным словно ветер, все внутри рвется вперед — скорее, скорее, только бы успеть. На истязаниях всегда присутствует Первый Чародей магов и Рыцарь-командор храмовников как представитель церкви — она знает, что вот-вот мать узнает все, что от нее скрывали, и впервые она готова встретиться с последствиями лицом к лицу. — Первого чародея нет на месте, — говорят им, нерешительно топчутся на вопрос о том, где он, и Броне хочется прижать лезвие к чужому горлу, чтобы ускорить процесс. — Он уже в зале для истязаний. Боюсь, вам туда… Она несется так, что стены, двери, картины вокруг смазываются в невнятное пятно. Слетает по лестнице, едва не упав, пока сердце пытается вырваться из груди, колотится суматошно и мучительно. Георг остается позади, когда она врывается в зал, проскальзывая меж пытающейся схватить стражи, падает на колени, больно ударяясь о камень, поднимается неуклюже и вновь бросается вперед, забыв уже обо всяких манерах и о собственном облике в глазах других. Главный чародей Олег — коренастый крепкий мужчина с седой коротко стриженой бородкой, — оборачивается на шум. Человек, говорящий с ним до этого, поворачивается тоже. Ее мать, Рыцарь-командор Коколия, в новых блестящих доспехах, с волосами, забранными в густую косу, смотрит на Броню несколько мгновений, словно не узнавая, и лишь затем ее глаза расширяются в неподдельном удивлении. — Объясните, что тут происходит? — требует Олег, но Броня не слышит его и не обращает более внимания на мать — ее взгляд устремлен на постамент позади них, где среди чадящих масляных ламп неподвижно лежит Сееле — белая кожа в окружении волос, черным ручьем стекающих до пола. Опоздала, бьет Броню в незащищенную грудь мучительное осознание. Опоздала. Она уже там. Она уже во власти Тени. — Отвечай на вопрос! — она вздрагивает, когда пальцы матери в перчатках из плотной кожи, покрытой металлическими чешуйками, больно сжимают подбородок и насильно поворачивают голову. Голубые глаза напротив в свете похожи на ночную озерную гладь, скрывающую под собой яростный шторм, и Броня застывает, скованная тем потаенным своим страхом, который всегда воскресал в моменты материнского недовольства. Она лучше, чем многие, знает, на что способна эта женщина. — Матушка, — шепчет тихо, хватаясь руками за материнские запястья, — прошу тебя, мама, останови это! Останови их! Умоляю! — О чем ты говоришь? — Истязания… Прошу тебя, останови их! — Я ничего не понимаю, — вмешивается голос Олега, но Броня даже не смотрит на него — только в глаза матери, где поднявшаяся было рябь вновь мертвенно стихает, покрываясь ледяной коркой. Пальцы отпускают ее — она отшатывается, прижимая руки в груди. — Кто позволил вам вторгаться сюда в процессе ритуала? Они здесь не одни, понимает она — вокруг постамента люди, частично маги, но в большинстве своем храмовники, и они шепчутся, превращая тишину в тихий гул. — Тишина! — хватает одного слова рыцаря-командора, чтобы этот гул стих. — Отвечай Первому чародею, Броня, если не желаешь отвечать мне. Броня отвечает: она объясняет, насколько большую ошибку они делают, подвергая Сееле такому испытанию прямо сейчас, и насколько большой будет ее благодарность, если ритуал прервут. Она смотрит на мать всего один раз — на ее плотно сжатый рот и хмурую продолговатую морщинку на лбу, — а все остальное время не отводит взгляда от лица Сееле, отрешенно-спокойного настолько, что на мгновение ей кажется, что она и вовсе уже покинула этот мир и ушла в Тень навечно. Так, думает она в леденящем отчаянии, она будет выглядеть, если на лбу окажется клеймо Усмиренного? Навечно уже это равнодушное лицо? Ни единой больше улыбки, ни мгновения смеха? Она замолкает, и весь зал замолкает тоже. Олег переводит взгляд с нее на Сееле, и, в отличие от рыцаря-командора, совсем не выглядит сердитым — выражение его лица больше похоже на задумчивость. — Вот как, — говорит он наконец, роняет слова тяжело и веско. — Кажется, я все понял. — Не могли бы вы и нам сообщить о своих выводах, Первый Чародей? — едко уточняет Коколия, и Броня незаметно отступает ближе к постаменту. Ближе к Сееле. — Никак не могу взять в толк, какое дело моей дочери до одной из ваших учениц, и, что куда важнее, когда и при каких условиях они вообще могли встретиться? Может быть, я чего-то не знаю о несомненно внимательном отслеживании всех магов внутри Круга и запрете их взаимодействиями с посторонними? — При всем уважении, не думаю, что вашу дочь можно со всей уверенностью назвать посторонней, Рыцарь-командор. Не вы ли сообщали о своем твердом намерении в будущем передать ей свой пост? Что же тогда плохого в том, что она заранее знакомится со своей будущей работой? Даже огни свечей дрожат от морозного холода, пронесшегося по залу — Броня ощущает ярость матери всем телом и не решается даже смотреть в ее сторону. — Несомненно, — чеканит та. — Но без моего на то позволения даже мышь не смеет входить сюда. Будьте уверены, все, кто приложил к этому руку, будут наказаны по всей строгости. Включая и мою дочь. И вам, Первый Чародей… стоит посерьезнее отнестись к своим обязанностям. Иначе может случиться большая неприятность. Это угроза — даже не скрываемая, — и Броня чувствует, как тошнота поднимается к горлу от безысходности сложившейся ситуации. Разумеется, мать не помешает ритуалу. Разумеется, Олег не станет перечить ей, не желая подвергать весь Круг опасности — в руках у храмовников все еще есть Право Уничтожения, способное опустошить это место до остова. Церковь и маги всегда находились в непрерывном конфликте, и она абсолютно не желает стать катализатором — но Сееле, ее дорогая Сееле, которая может умереть на ее глазах… — Долго, — говорит ее мать, словно прочитав мысли, и поворачивается к постаменту, обращая внимания на Броню не больше, чем на стены вокруг. — Она не справится, а у меня нет времени ждать. Пора покончить с этим. Нет, кричит все внутри Брони, нет, пожалуйста, нет! Она отступает еще немного, готовая в случае чего броситься вперед и прикрыть Сееле собой в надежде, что мать не станет трогать ее, свою единственную дочь. — Прошу вас не торопиться, — возражает Олег, тревожно переплетая пальцы. Испарина на его гладком лбу поблескивает в свете ламп. Он действительно хорошо ко мне относится, говорила когда-то Сееле, прижимаясь к груди Брони в лунном свете; он неплохой старик. Броня надеется на это как никогда. — Она — одна из моих лучших учениц, уверен, ситуация под контролем. — Ваша уверенность не поможет в борьбе с демонами, Первый чародей. Вы знаете правила не хуже меня — вскоре ваша ученица превысит допустимое время нахождения в Тени, и все здесь прекрасно осознают, чем это чревато. Не нужно мешать нам выполнять нашу работу, раз вы не желаете заниматься своей. — И все же я вынужден настаивать. У нас есть как минимум треть часа — прерывать ритуал раньше так же опасно, как и затянуть его. — Святая Андрасте, у меня нет на это времени! Треть часа — и ни секундой больше. Ландау! — на ее окрик из окружившей Сееле толпы выходит высокий светловолосый мужчина, склоняет почтительно голову сначала перед ней, после — перед Броней. — Ты меня слышал — разберешься с этим сам, когда выйдет назначенный срок. Не прощаюсь, Первый Чародей — обязательно позже навещу вас и лично проверю работу Круга, раз тут, как оказалось, происходит невесть что. Никто не смеет издать ни звука, когда тяжелые двери закрываются за ее спиной, когда мелькает меж ними в последний раз светлая коса, но взгляд, брошенный Олегом на Броню, несет в себе все, что она хочет увидеть — поддержку и сочувствие. Я на твоей стороне, словно говорит он, и я не позволю им отнять у Сееле ее шанс. Спасибо, произносит Броня одними губами. Они погружаются в ожидание. Сееле не двигается — то, что она до сих пор жива, показывает лишь медленно поднимающаяся и опускающаяся грудная клетка, — и Броня не перестает молить Создателя, всех богов помочь ей, даровать ей сил справиться со всем, что скрывается с той стороны, и вернуться сюда, к ней, живой и здоровой. Никогда еще она не молила так горячо и так яростно, никогда еще не веровала так неистово. Время песчинками опускается на дно песочных часов, бормотания вокруг становятся все громче с каждой минутой, все бледнее становится Олег и все отчаяннее звучат мысленные молитвы Брони, а Сееле так и не открывает глаз. — Пора, — говорит неохотно Гепард Ландау, до того стоявший неподвижной статуей, бросает взгляд в сторону оставшегося песка. Олег сжимает зубы и опускает голову — сдается, понимает Броня. Налаженный механизм не дает сбоя — сколько магов уже погибли в этом месте, так и не сумев выбраться из Тени, сколько лишились связи с ней на всю последующую жизнь, и Первый Чародей, разумеется, не имеет права менять установленный порядок. Да и Церковь этого не позволит. — Стойте, — голос Брони хриплый, словно она молчала целую вечность, — еще есть время! — Считанные минуты, — поправляет ее Олег. — Мне очень жаль. Сееле тоже дорога мне, поверьте, и потому лучше для нее будет обрести покой сейчас, нежели стать сосудом для демона. — Прошу вас, дайте ей шанс! Вы же знаете, какая она… Вы же знаете, что она никогда не сдастся так просто! Олег колеблется — и это дает надежду на удачный исход переговоров. Бросив предупреждающий взгляд на храмовников — в частности на Ландау, — Броня глубоко вдыхает, решаясь на отчаянный шаг. — Первый Чародей, позвольте предложить вам сделку. На мгновение зал молчит, после вновь взрывается шепотками. Она знает — после матери донесут каждое ее слово, и за подобную самодеятельность ничего хорошего ее не ждет, но попытка того стоит. Олег коротко кашляет в кулак. Носок его сапога отбивает такт, выдавая волнение. — Продолжайте. — Вы слышали мою мать. Она не бросает слов на ветер, и она недовольна вами. Круг ждут масштабные проверки, и, поверьте, в этом случае ваша надежда — это я. Только я, одна в мире, смогу подобрать нужные слова, чтобы она либо превратила жизнь всех в этом месте в ад, либо, наоборот, ослабила цепи и позволила вам вздохнуть спокойнее. Они сталкиваются взглядами. Время течет, но Броня не позволяет никому увидеть своего страха — в этом она, воспитанница своей матери, действительно хороша. — И, — добавляет она мягко, но уверенно, — разумеется, вам ни к чему ссориться с будущим Рыцарем-Командором, правда? С одной стороны — мать, с другой — она. Олег хмурится и смотрит уже без той участливости, что была ранее. — Чего же вы хотите? — Вы знаете, чего я хочу, — говорит твердо и холодно — как мать, — не сводя взгляда с храмовников, — чтобы Сееле дали еще времени. Она справится. Вот увидите, она справится. — Но… — начинает было Гепард Ландау, но она вскидывает руку — как мать, — и он тут же замолкает. Однако заставить молчать Первого Чародея не так просто: — Со всем уважением повторюсь — если ваша подруга превратится в чудовище, не рады окажетесь ни вы, ни она, потому милосерднее будет подарить ей спокойную и быструю смерть прежде, чем все произойдет, нежели обречь на бесконечные мучения. Не вышло, думает Броня уныло. Неужели придется драться? — Десять минут — максимум, что мы можем дать, — заканчивает он, и она вскидывает голову, глядя неверяще. Десять. Всего лишь десять минут… — Но… — Госпожа Броня, вы вправе говорить матери что угодно, но я множество раз видел такое, что вы никогда и вообразить бы себе не смогли. За Завесой скрывается то, что никогда и ни при каких обстоятельствах мы не можем пропустить в мир. Это наша работа, и мы будем выполнять ее, несмотря ни на что. Десять минут. Я и так иду на огромный риск — больше попросту нельзя, поймите меня. Самые долгие десять минут в жизни Брони начинаются с ее слез. Она вытирает глаза, торопливо и небрежно, отвернувшись к стене, чтобы никто не заметил, сглатывает вставший в горле комок и вновь смотрит на Сееле — еще более бледную, чем прежде. Ничего в ней не показывает, что именно ее разум переживает сейчас в Тени, с чем борется, не пуская в свое тело, и в очередной раз все внутри переполняет нежность от осознания внутренней силы этой девушки. Броне хочется подарить ей жизнь больше, чем чего-либо еще в этом мире, она невыносимо скучает по ее голосу, дразнящим насмешкам и нежным улыбкам, по тому, как она рассказывала тихо о своих снах, наматывая волосы на палец, или кусала губы Брони, когда была не в настроении целоваться. Они не были готовы к такой разлуке в последнюю встречу — ни одна из них. Сееле говорила о том, что боится не увидеться снова, так, словно чувствовала беду, и Броня корит себя до исступленной ненависти за то, что не прислушалась, не поверила, позволила всему этому произойти. Дала надежду на защиту — и не защитила. Ты не успеешь, сказала тогда Сееле. Броня только улыбнулась, поцеловала ее, охваченная своей ложной самоуверенностью. Она не успела. Она ходит из угла в угол, пересекая комнату от стены до стены, словно зверь, не нашедший покоя, переплетая пальцы, сдирая кожу у ногтей и не чувствуя боли, не в силах отвести взгляда. Пожалуйста, думает лихорадочно, смешивая мольбы, молитвы и страх, прошу тебя, Сееле, поспеши. Если бы я только могла помочь тебе там… Если бы я только могла… — Если бы я только могла быть счастливее, — говорит Броня, смеясь под поцелуями. Она лежит в постели, обласканная солнцем — белый шелк простыней, красный атлас халата распахнут, обнажая линии тела. Сееле наклоняется и трогает губами меж ключиц, трепетно и нежно, почти боясь прикоснуться к этой красоте. Ее жена — произведение божественного искусства, которое не может принадлежать человеку; картина, нарисованная самим Создателем, чтобы нести в мир свет. — Я люблю тебя, — шепчет Сееле, разорванная этой любовью на лоскуты. — Я люблю тебя. Люблю тебя. Ее жизнь идеальна: она рождена в богатой семье, жената на лучшей в мире женщине и ни мгновения в этой жизни не испытывала лишений и страданий. Броня — луч серебра, — танцует в коридорах огромного дома, готовясь к их путешествию в Тевинтер и Орлей. Она мечтает увидеть императрицу и потанцевать на балу, учит Сееле шагам, но каждый урок заканчивается поцелуями и смехом прямо на полу бальной залы. Она мечтает взять ребенка после этого путешествия, затем еще одного, и подарить им любовь, которую они заслужили, и Сееле хочет встать перед ней на колени и залиться слезами, благословляя божества за свою прекрасную и удивительную жизнь. Ее жизнь идеальна, но иногда ей кажется, будто что-то не так. Будто Броня — ее ласковая, нежная Броня, — выглядит грустной все чаще, и даже лучшие музыканты и шуты не могут вызвать у нее улыбки. Будто руки ее матери, с улыбкой обнимающей Сееле при встрече, обагрены кровью до самых локтей. Иногда ей кажется, что мягкая огромная постель ночью превращается в твердую узкую койку, и она не может найти Броню рядом в темноте, не может дозваться, сколько ни зовет. Иногда ей кажется, что она что-то забыла. Что она что-то предала. Постепенно она вспоминает силуэт в тусклом свете, шепот на полу под маленьким зарешеченным окошком, грубые насмешки за спиной, стены, сдавливающие со всех сторон, звон доспехов везде, куда бы она ни пошла. Эти воспоминания полны боли и тоски, грусти и отчаяния, беспросветного одиночества даже среди таких же одиноких людей. В них нет ни луча надежды — пока не появляется она, пока не звучит ее голос. Прекрасный мир идет по швам, трескается, осыпается. Рушится огромный особняк. Исчезают куда-то родители и слуги. Роскошные платья сменяются на темные скромные мантии. Броня плачет и просит ее вернуться, но Сееле не понимает, о чем она говорит. Спрашивает: куда же мне вернуться, если ты уже здесь, со мной? Она открывает глаза, слыша её крик, и смотрит на острие меча, нацеленное прямо в сердце. Броня отталкивает Гепарда Ландау с такой яростью, что тот отлетает к краю постамента, и падает на колени, прижимаясь губами к холодной ладони Сееле. — Благодарю тебя, о, Андрасте, о, Создатель, — шепчет и шепчет она, грея ее дыханием, не обращая внимания на текущие по лицу слезы, — спасибо, спасибо, спасибо! Сееле несколько мгновений лежит неподвижно, затем вздрагивает и грубо вырывает руку. — Демон! — выкрикивает она хрипло, поднимается резко и ахает, схватившись за голову. Броня тянется к ней, но ее вновь отталкивают — в глазах Сееле ярость и ужас. — Демон, — повторяет она вновь, и тьма вокруг нее словно колышется, а руки начинают слабо светиться — предвестник магии. — Я знаю, что все это было ложью! Оставь ее облик и сразись со мной, трусливое ничтожество! — Сееле, это я! Ты больше не в Тени! — Госпожа, отойдите, она опасна! Броня уворачивается от рук Гепарда, пытающегося оттащить ее назад, бросается к Сееле, обхватывая ее ладонями и утыкаясь в плечо. Ей все равно, даже если та захочет ранить ее или убить прямо здесь — она жива, она вернулась к ней, и важнее этого сейчас нет ничего. Кто-то на фоне ахает, требует спасти дочь рыцаря-командора, мелькают тени, но для Брони весь мир исчезает: только она и застывшая в ее руках Сееле, ее дыхание над ухом, ее бьющееся в груди сердце. — Ты со мной, — шепчет Броня, прижимаясь губами к ее плечу и сжимая крепче. — Все хорошо. Ты со мной. Ты выбралась. Ты молодец. Я люблю тебя. Я горжусь тобой. Сееле обнимает ее в ответ — медленно и нерешительно ее руки ложатся на спину Брони. Она дышит неровно и рвано, шмыгает носом совсем по-детски. Ее волосы пахнут травами — Броня дышит этим запахом и не может надышаться. — Броня?.. — спрашивает она тихо и неверяще. — Это я. Что такое? — Ничего, — говорит та после короткого молчания и выдыхает. — Ничего. Просто… Я тоже тебя люблю.