Если бы стены могли говорить

Переулок погружен в темноту, разгоняемую единственным тусклым источником света — фонарь в десятке шагов устало подрагивает, качаясь от ветра на тонкой деревянной перекладине, и отбрасывает на стену дома бледные отсветы. Шевелятся корявые ветви старого дерева, которое никто до сих пор не спилил — тени их напоминают множество жадных рук, тянущихся к небу. Ни звука — место кажется мертвым, застывшим во времени, но Броня, без страха пересекшая уже половину пути, знает, что за окнами окруженного зеленью маленького дома на границе с лесом — дома травницы, дома охотницы, — теплится жизнь. В том же, где за ссохшейся деревянной дверью она, уходя по делам, каждый раз оставляет свое сердце. Когда Броня входит в спальню, вытирая влажные волосы, Сееле ждет ее на постели, скрестив ноги и задумчиво глядя в окно — картина, достойная лучшего художника, которую Броня никогда и никому бы не позволила бы видеть. Это только для нее. С одной стороны — золото прикроватной лампы отблесками на волосах Сееле, с другой — эфемерное серебро луны, превращающее ее глаза в прозрачный лед. Броня желает навечно остаться в этой ночи, где их кожа соприкасается, где их ладони — продолжение друг друга; где сердце вырывается из клетки ребер, чтобы вечно тосковать по ней. — Ты же не спишь стоя, правда? — усмехается Сееле и протягивает к ней ладонь. — Иди сюда. У меня на тебя другие планы. Броня позволяет утянуть себя в постель без сопротивления — их тела переплетаются так легко, словно были созданы для этого самим Создателем. Они шепчут друг другу то, что хотели сказать за день, не в силах оторваться, Броня нежно целует ее в лоб и в нос, дразня, улыбается на сердитый взгляд и касается губ ласково и быстро. Сееле смотрит на нее: бездна в глазах, бледное в тусклом свете лицо, губы, словно покрытые кровью, что на вкус как боль, грех и сладость, — она все, чего сейчас может хотеть слабый от силы этого желания разум, и время вокруг застывает, связанное каждым взмахом ее ресниц. Броня склоняется — Сееле подается вперед, каждый жест — открытая для нее книга, — и целует с неожиданной для себя самой яростной жаждой, накрывая приоткрывшийся в хриплом стоне рот, чувствуя, как ниточка слюны, разделенная на двоих, стекает с уголка губ. Живот ее под рукой поджимается, напряженный, движущийся в такт частому дыханию, Броня царапает кожу, принимая ее тепло в себя, выжигая до остова, гладит неровность старого шрама, прижимается плотнее. Кожа Сееле пахнет травами — она сама собирает их, сама засушивает, сидя на крыльце их старого дома на окраине Старкхевена в теплом закатном свете, сама делает лекарства и эти вытяжки — и для мытья, и для ночных забав, — ведь ей нравится добавлять их в воду, чтобы душный влажный воздух превращался в лесную поляну. Они пахнут одинаково, две половины одного целого, но травяные нотки на Сееле смешиваются с ее собственным запахом, рождая что-то особенное, и, чувствуя его, Броня может отпустить все тревоги собственного беспокойного разума. Она прикусывает подбородок, прижимается губами к шее, пытаясь надышаться, словно кто-то может вновь разлучить их сейчас — как тогда — оторвать друг от друга, вновь заставить тосковать на расстоянии. Проводит языком влажную линию — я здесь, я с тобой, — чувствуя, как задыхается от чувств девушка рядом с ней, проходится поцелуями — легкими и дразнящими — до плеча. — Не торопись, — говорит Сееле тихо. В окружавшие их звуки шорохов, стонов и тяжелого дыхания ее голос вплетается шелестом, не ломая звенящее напряженное ожидание, — для нас целая ночь. — Хорошо, — обещает Броня и делает так, как ее просили: медленно мучает Сееле, прижавшуюся к ней, превращая в извивающийся, умоляющий комок жажды, пусть собственное тело и колотит тоже от отчаянного желания. В ней туго, тепло и мокро, пальцы скользят внутрь мягко и непреклонно, пока вторая рука гладит подрагивающие бедра и живот, прижимая, удерживая на грани и не позволяя погрузиться в это чувство глубже. Сееле обожает ее сильные руки. Броня обожает Сееле. Кончики волос щекочут чужую грудь — крошечные разряды, оставляющие невидимые следы, — и Сееле вздрагивает, жмурится, шепчет что-то пересохшими губами. Моя, моя, вся моя, думает Броня с жадностью и тоской, вглядываясь в ее лицо. Она помнит, как думала так после истязания, едва не разделившего их навечно; как думала так, оплакивая свою мать в огне разгоревшейся революции магов, начатой не ими, но ими поддерживаемой, пока Сееле превращала землю вокруг них в выжженную пустошь; как думала так в их первую ночь в этом доме после того, как опустила на закате цветочный венок ей на голову и поклялась быть рядом и в горе, и в радости, в жизни и в смерти. Она помнит все, пока смотрит на девушку, прекрасную как рассвет, храбрую и верную, лежащую рядом — ее супругу, связанную с ней навеки.