Объятый пламенем

      Грей, затаив дыхание, будто оно могло что-то нарушить, медленно опустился на колени между специально широко расставленными ногами его Бога. Нацу смотрел на него сверху вниз, расслаблено и даже несколько лениво, чуть склонив голову, как любопытный кот. Грей едва не улыбнулся от этого сравнения. Его Бог и кошки действительно были чем-то похожи — своенравные и игривые, но верные до мозга костей.       Поглаживая ткань легких штанов и чуть сминая ее в своих ладонях, Грей немного нервничал. Ладно… не немного. Сильно.       Это был первый раз, когда между ним и его Богом происходило что-то настолько интимное. Первый раз, когда они зашли дальше поцелуев и неосторожных прикосновений. Нацу все откладывал это, говоря, что Грею стоит немного подождать, потому что он не готов, а он яро отрицал это и настаивал на обратном. В предыдущую их встречу ему удалось добиться согласия, и новую он ждал с замиранием сердца. Представлял, как она пройдет; как он набросится на своего Бога чуть ли не с порога, как потащит в постель, как… впрочем, это уже не имело значения. Теперь, когда фантазии отошли на задний план, а встреча состоялась, Грей дрожал от волнения в нерешительности, как молодые листья на ветру.       Ему до боли в пальцах хотелось коснуться своего Бога. Хотелось сорвать с него все эти мешающие тряпки и украшения, впиться в губы, попробовать на вкус и ощутить внутри себя. Но он не торопился. Отчасти — потому что было неловко и страшно показывать эту часть себя: жадную, голодную, немного агрессивную; и отчасти — потому что хотел продлить этот момент. Запечатлеть каждую секунду в своем мозгу ярко и четко, чтобы одинокими ночами, кутаясь в теплое одеяло, не спасающее от внутреннего холода, согревать себя этими воспоминаниями.       Грей прижался щекой к бедру его Бога — мощному и твердому, под тонкой кожей которого перекатывались мышцы, свидетельствовавшие о невообразимой силе. Отнял голову и оставил на ткани робкий поцелуй; поднял смущенный взгляд и встретился с глазами своего Бога, который вдруг наклонился к нему так близко, что кончики его волос стали щекотать Грею лицо; протянул руку, на которую, помедлив пару мгновений, Грей положил подбородок.       Рука Нацу потянула его вверх. Грею пришлось выгнуть шею под неудобным углом и оторвать руки от его тела, чтобы последовать за этим движением, но поцелуй в губы, долгий и томительный, который он получил за это, стоил каждой секунды неприятных ощущений.       — Молодец, — сказал Нацу, оторвавшись от него. И, хитро сощурившись, добавил: — Хороший мальчик.       Грей шумно выдохнул и облизал губы.       Он знает, что делает со мной.       Грей схватился дрожащими пальцами за пояс штанов своего Бога и несмело дернул, будто спрашивая разрешения. Он опасался поднимать глаза в этот момент — не хотел увидеть в них насмешку или вопрос «что, правда готов?» Он знал, что выглядит нелепо, требуя продолжения, когда каждое движение давалось ему с большим трудом, но желание пересиливало страх. Он был готов заткнуть все свои чувства, если это откроет ему доступ к желанному телу.       Наконец, Нацу, не говоря ни слова, за что Грей испытал огромную благодарность, приподнял бедра, позволяя стянуть с себя штаны и отбросить их в сторону.       В комнате раздался удивленный вздох.       Что ж, Нацу не преувеличивал, когда говорил, что он большой. Он действительно был большим. И толстым. И очень, очень красивым. Грей слишком громко проглотил слюну, начавшую собираться в его рту от осознания, что это великолепие лежит на его простынях и совсем скоро окажется внутри него.       — Что такое? — спросил Нацу, когда молчание затянулось. — Удивлен?       — Доволен, — быстро поправил он. — Ты… красивый.       Грей был готов хлопнуть себя по лбу от такого нелепого комплимента. Конечно, Нацу красивый. Он же Бог, и наверняка знает об этом. Его тело совершенно, будто вылеплено величайшем мастером всех времен из лучших когда-либо существовавших материалов. По его образу и подобию создавались красивейшие статуи; каждый день в его честь пишутся тысячи хвалебных од. И все, что Грей смог выдавить, это ты красивый.       — Спасибо.       Грей удивленно моргнул, а потом расплылся в глупой улыбке. Конечно.       Нацу было не важно, что говорят о нем другие. Они восхищались им лишь как Богом, совершенным и высшим созданием — они никогда не восхищались Нацу так, будто он был человеком, простым человеком. Но так делал Грей, и Нацу не раз говорил о том, что эти искренние и простые слова, сказанные от всего сердца, он ценит больше всего.       Грей замер, любуясь открывшейся перед ним картиной. Его Бог, его возлюбленный лежит перед ним открытой расслабленной позе, позволяя разглядывать себя со всех сторон, чем Грей и занимался. Пожирал взглядом рельефную грудь, алые горошины сосков, четкие очертания кубиков на животе, тазовые кости, пушок на лобке, и… член. Приставший, налившийся, с поступившими венками и будто просящий «прикоснись ко мне, пожалуйста, прикоснись».       И, осознав это, Грей начал дрожать от желания выполнить эту просьбу гораздо больше, чем от волнения.       Нацу продолжал молчаливо рассматривать его, словно происходящее совсем его не касалось; будто он был просто наблюдателем пикантной сцены, держащим свечку. От этого на щеках Грея снова разлился румянец — было неловко быть единственным, проявляющим инициативу и нетерпеливость. Но в свое оправдание он мог сказать, что это у Нацу было все время мира и даже больше. Грей же — простой человек, жизнь которого ограничена максимум сотней с лишним лет, поэтому было неудивительно, что он стремиться попробовать все…       — Как глупые оправдания ты себе придумываешь, — хохотнул Нацу над его головой и погладил тыльной стороной ладони бледную щеку. — Тебе не нужно выдумывать нелепые причины, моя любовь.       Грей судорожно вздохнул и закрыл глаза, чтобы не видеть его насмешки.       — Ну, извини… просто ты сидишь и ничего не делаешь, а я… я…       — Ведешь себя как маленький ненасытный демон, — Грей мог буквально чувствовать, как чертята в глазах его Бога радостно плясали от очередной победы над ним. — Все хорошо, я тебя понимаю.       — Мне показалось, или я слышу самодовольство? — он не мог не поддеть, и, открыв глаза, увидел, что Нацу пожимает плечами.       — Заслуженно, не находишь?       И снова эта ухмылка. Которая одновременно была соблазнительной, манящей, которую хотелось целовать и целовать до самых звезд в глазах; и одновременно раздражающая, которую хотелось стереть и увидеть на лице Бога недоумение. Что Грей и собирался сделать.       Коснувшись члена пальцами, он посмотрел на Нацу из-под ресниц нагло, с вызовом, и быстрее, чем тот смог что-либо предпринять, взял в рот его член. Вдохнул через нос головокружительный запах кожи и чего-то солнечного, травяного, похожего на зеленое поле, раскинувшееся среди девственных лесов и усыпанное самыми разнообразными цветами. Рот мгновенно наполнился слюной от удивительного вкуса, которую хотелось проглотить, но Грей знал, что это заведомо плохая идея. Поэтому, собравшись и поборов смущение, он принялся двигать руками, головой и языком, стремясь подарить своему Богу столько наслаждения, сколько вообще мог.       Как же хочется довести его до исступления, мечтательно вздохнул внутренний голос, как же хочется, чтобы он просил меня об этом…       Грей делал все нарочито медленно, расслабленно. Умом он все же понимал, что шанс довести его Бога до просьб ничтожно мал, если вообще существовал, но маленькая его часть лелеяла эту надежду, и поэтому он останавливал самого себя — что давалось с большим трудом — от ускорения темпа.       Он работал языком: облизывал головку, сам член; руками — поглаживая там, куда его рот и язык просто не могли добраться, нежно массировал гладкие яички, перекатывая их в руках и сминая пальцами.       Ему страшно хотелось увидеть удовольствие на лице своего Бога; увидеть, Грей действует на Нацу так же, как он на него.       Но если Нацу и было приятно, он этого не показывал. Лишь небольшой румянец, который было трудно заметить в слабом оранжевом свете от камина, свидетельствовал о том, что действия Грея возымели хоть какой-то эффект. Внутри что-то кольнуло от обиды и негодования, и Грей принялся за дело с еще большим усердием.       Почему Нацу так сложно уступить Грею? Почему ему обязательно надо показывать свое божественное превосходство и неожиданно выбирать время для показа своей ненавистной Грею невозмутимости, непоколебимости? От злости прикусив кожу на члене, он метнул искрящийся молниями взгляд на своего Бога.       А Нацу вдруг снова наклонился к нему и положил руку на затылок, сладко зашептав на самое ухо:       — Это так забавно, что ты из кожи вон лезешь, чтобы впечатлить меня, моя любовь, когда на самом деле хочешь оказаться уткнутым лицом в подушку и подставляющимся мне.       Грей хотел отстраниться и возмутиться, но рука надавила и заставиться застыть в одном положении.       — Пытаешься заставить меня поддаться тебе, хотя хочешь совсем не этого. Верно, моя любовь?       Смущение наполнило Грея от макушки до пят, а по телу пробежали мурашки от жаркого шепота, выворачивающего его потаенные желания наизнанку. Глупо было думать, что Грею удастся провести Нацу — он Бог, и он видит все, что касается его созданий. Но это не значило, что ему не хотелось раздразнить своего Бога и увидеть, каким прекрасным будет его лицо, перекошенное от нетерпения и наслаждения. Ему на самом деле хотелось на это посмотреть… хотя бы раз, чтобы запомнить на всю жизнь.       — Ты очарователен, не находишь? — продолжил Нацу, как ни в чем не бывало. — Пытаешься прятаться от меня, хотя хочешь быть полностью открытым и раскрытым. — Так стараешься раздраконить меня…       Он наклонился еще ближе и теперь касался губами самого уха:       — Кто я такой, чтобы отказывать тебе, любовь моя?       Все произошло быстро и смазано, так, что Грей даже не понял, в какую именно секунду его подхватили за подмышки и бросили на постель, а затем нависли сверху, отрезая любые пути к отступлению. Грей молча вжался в одеяло, большими от удивления глазами следя за каждым движением Нацу. Внизу живота затянулся горячий, сладкий узел, а рот снова наполнился слюнями, которые Грей шумно сглотнул. Как давно он ждал этого — оказаться зажатым этим могучим, совершенным телом, и быть полностью во власти своего Бога?       Нацу протянул руку, коснулся его щеки и погладил большим пальцем кожу, не разрывая зрительного контакта. Но от взгляда Грея не укрылось движение на его коже, и через секунду до него дошло, что происходило.       Татуировки Нацу. Они… двигались.       Витиеватые, узорчатые черные драконы с грозными мордами переползли с рук Нацу на его тело, и Грей сразу же ощутил их — теплая и гладкая чешуя стремительно обвилась вокруг его запястий, как веревка, и утянула их наверх, а ноги оказались широко разведены — так, чтобы между ними без проблем мог уместиться его Бог с широкой, но отчего-то пугающей улыбкой. Дернув руками, Грей понял, что совсем не может пошевелиться, и приятное жжение внизу живота разрослось до практически пожара, на который он никак не мог повлиять — тело не слушалось, наслаждаясь подчинением.       — Так-то лучше, — осмотрев его, покивал Нацу и наклонился, чтобы оставить нежный поцелуй на щеке. Затем еще и еще — медленно спускался влажной дорожкой к обнаженной груди Грея, заставляя его вздрагивать от каждого прикосновения губ и трепетать в ожидании и нетерпении. — Ты ведь этого хотел? Ответь.       — Да, — сорвалось с губ прежде, чем Грей успел понять вопрос. А через секунду, когда понял, жутко смутился, чем вызвал мелодичный смех. — Я…       — Тшш, — большая ладонь легла ему на рот, заставляя замолчать. — Я ведь уже говорил, тебе не нужно оправдываться передо мной. Просто… наслаждайся тем, что чувствуешь.       Нацу убрал ладонь сменил положение — теперь его голова была на уровне груди Грея, с его ракурса теперь можно было смотреть только на розовую макушку. Грей помнил, что волосы его Бога были удивительно мягкими и шелковистыми, пальцы проходили через них, как через чистый ручеек — свободно и мягко.       Как же хочется коснуться их сейчас…       Но как бы Грей не пытался ослабить хватку на своих запястьях или пошевелить ногами — все было бесполезно. Он был очень крепко обездвижен, и из пут освободиться только тогда, когда того пожелает Нацу. А что будет до этого — вопрос очень интересный и… волнующий.       Грей шумно выдохнул, когда Нацу вернулся к тому, на чем закончил — к поцелуям, оставляющим маленькие влажные следы и покрывающим большую часть его груди. Если немного повернуть голову, было заметно, как они блестят в свете камина — так… развратно.       Моя грудь мокрая от поцелуев Нацу. Бога. Господи…       На удивление, Нацу никак не прокомментировал тавтологию в его мыслях, а продолжил заниматься тем, чем занимался. И стоило только Грею расслабиться и просто позволить ему ласкать себя, как его укусили.       Не больно, но достаточно ощутимо, чтобы вздрогнуть и ойкнуть.       — Что ты делаешь?! — обиженно прошипел он.       Нацу поднял голову с наглой ухмылкой, ничего не ответил, только смерив его взглядом, и продолжил целовать его — но уже не просто целовать. Теперь он покусывал и облизывал его кожу везде, куда только мог дотянуться, заставляя Грея дрожать и кусать свои губы. Когда влажный, но горячий язык коснулся одного его соска, а на второй опустились пальцы, чувственно его поглаживающие, Грей больше не мог сдерживаться и застонал. И замолчал, резко осознав, насколько громко это было.       — Не бойся, моя любовь, — Нацу оторвался от его груди и снова зашептал на ухо. — Я позабочусь об этом.       Еще одна татуировка Нацу обвилась вокруг Грея, только на этот раз вокруг рта — теперь он звучал приглушенно и мог только стонать.       Теперь к губам добавились и ладони — сухие и немного шершавые, но даже так они заставляли Грея вздрагивать от каждого прикосновения к любой чувствительной точке. Они гладили его везде: талия, бока, живот, бедра — даже добрались до внутренней стороны. К тому времени, как Нацу закончил с нежными ласками, Грей чувствовал растекшейся лужей: все его тело было влажным и горячим, чувствительным и жаждущим прикосновений.       — Какое красивое у тебя лицо. Так бы и любовался на него, но…       Его вдруг перевернули и поставили на колени, заставив прогнуться в спине и уткнуться лицом в подушку. Руки теперь находились за спиной, сделав единственной опорой Грея его плечи. Было неудобно, было стыдно, но в то же время хотелось большего. Несмотря на все смущение, которое заставляло его голову кружиться, Грею нравилось быть таким… открытым перед Нацу.       Беззащитно, восхищенно шепнул внутренний голос.       Горячая ладонь опустилась на поясницу и погладила. Грей неожиданно громко застонал даже для себя и выгнулся, стараясь то ли уйти от прикосновения, то ли поддаться ему. Сверху раздался довольный урчащий звук, и ладонь сменили ногти — не острые, но все равно царапающие, от которых по телу ежесекундно пробегали табуны мурашек. Эта ласка заставляла извиваться, обиженно мычать, но никто не торопился останавливаться.       Там правда так чувствительно?..       Затем рука начала опускаться ниже. Нацу, будто издеваясь — почему «будто»?» — провел указательным пальцем прямо между ягодиц, касаясь того самого места будто невзначай, но эта короткая ласка заставила Грея покраснеть больше. Затем палец остановился на яйцах. Нацу постучал по ним, будто проверяя на твердость, и обхватил рукой его член. Начал двигать рукой туда-сюда, совершенно не обращая внимания на то, как Грей дергается и как громко мычит.       Это было… просто невыносимо. Невыносимо приятно.       Еще никогда он не чувствовал себя таким открытым и беззащитным перед кем-то. Даже перед, казалось бы, взглядом Нацу, который видел насквозь каждое создание этого мира — это был совершенно новый уровень, на который Грея неожиданно закинули. Но он не мог сказать, что ему не нравилось. Было как раз наоборот.       Стоять в неудобной позе с широко разведенными ногами и связанными руками, не имея возможности говорить и хоть как-то влиять на ситуацию, оказалось невероятно возбуждающе. Грей не раз замечал за собой желание полностью подчиниться своему Богу — но только ему. Только ему Грей хотел раскрыться полностью, позволить захватить над собой контроль и власть, повелевать собой, как господин повелевает рабом — подчиняться каждой клеточкой своего тела, беспрекословно выполнять каждый указ. Лишь бы увидеть в этих золотых глазах удовлетворение Греем, его возлюбленным.       Для остальных же он хотел оставаться таким же недоступным и холодным, как вершины смертоносных северных гор.       А Нацу тем временем все продолжал. Свободной рукой гладил его тело везде, куда мог дотянуться, пока вторая рука продолжала ласкать его член — покрасневший и ужасно твердый. С каждым новым движением Грей чувствовал, что он все ближе и ближе к пику этого невыносимого наслаждения, о чем даже не пытался предупредить. Все мысли как ветром сдуло — он мог думать только том, как хочет кончить прямо сейчас, даже без проникновения…       Но его желаниям не суждено было сбыться.       — Как нехорошо, — цокнул языком Нацу и отнял руку, а Грей заметался в смятении.       Что? Что я сделал не так?..       — Уже готов кончить, а мы ведь только начали. И без меня.       На ягодицу пришелся хлесткий удар, от которого Грей потерял равновесие и едва не упал, вскрикнув.       — Надо это исправить, как считаешь, моя любовь?       Нацу снова коснулся его члена — на этот раз без всяких ласк. И только тогда, когда вокруг обвилось него обвилось что-то тугое и чешуйчатое, Грей понял, в чем было дело.И только он хотел мысленно возмутиться, как…       — Даже не пытайся меня обманывать, что тебе не нравится, — предупредил Нацу. — Я чувствую, что ты наслаждаешься этим.       Мигом все возмущения оказались проглочены, а Грею пришлось сдержать вздох разочарования. Какой смысл был пытаться обманывать Нацу, если он мог просто прочитать мысли? Заглянуть в сердце и душу, чтобы узнать истинные намерения? На самом деле, это даже немного расстраивало, потому что желание посмотреть, как Нацу будет метаться между «прислушаться к словам и перестать» и «продолжить».       Сзади раздались какие-то странные влажные звуки, а потом его коснулись сколькие прохладные пальцы. Именно там.       Грей забыл, как дышать. Сделал шумный вдох, а выдохнуть никак не мог.       Палец медленно вошел внутрь. Большой и горячий, он заставил Грея задрожать от нахлынувших неизвестных ощущений. Он раньше… раньше, конечно, баловался с другими служителями, прячась по углам от старших жрецов; целовался и обнимался с ними, иногда даже заходил дальше этого, но… в него никогда ничего не входило. Даже его собственные пальцы. Грею казалось, что если он когда-нибудь и захочет предложить себя кому-то особенному, то именно этот человек должен стать тем, кто… откроет ему новую сторону любви между людьми.       Как оказалось, необязательно именно между двумя людьми.       — Мне нравится ход твоих мыслей, — прошептал Нацу, покрывая невесомыми поцелуями его лопатки и добавляя еще два пальца. Грей ждал, что ему будет больно; что слезы невольно брызнут из глаз, и что придется терпеть, ждать, когда неприятные ощущения сменятся сводящими с ума, но к удивлению… он не чувствовал ничего такого. Чувство растяжения изнутри было немного непривычным, но не дискомфортным… неужели Нацу как-то повлиял на это? Не хотел, чтобы было больно?..       Будучи беспризорником, единственным способом прожить на улицах которого было воровство, он слышал множество рассказов, которые, мягко говоря, дети слышать были не должны. Но он и не был обычным ребенком, и знал гораздо больше. Про другие кражи, подставы и убийства; и про секс в том числе. Он слышал, как проститутки из борделей иногда то с восхищением рассказывали про своих клиентов «он заставил меня так орать, что я голос чуть не сорвала!», или сквозь зубы цедили «а разговоров-то было…». Он смутно понимал, о чем шла речь, но никогда не думал, что проникновение одного человека в тело другого может заставить кричать.       Как оказалось, может.       В нем двигалось уже четыре пальца. Размеренно и неторопливо, но сильно. Каждый раз, когда они задевали ту самую точку внутри него, Грею казалось, что еще немного и он просто взорвется от ощущений, переполнявших его. Было слишком много всего, а особенно — удовольствия. Хотелось сбежать и спрятаться от него, просто чтобы передохнуть хотя бы пару минут; но ему не давали даже этого.       — Теперь ты готов, — с уверенностью в голосе сказал его Бог и вытащил пальцы. Грей едва не обмяк от долгожданного ощущения пустоты, но путы крепко держали его, не позволяя отклониться даже на несколько сантиметров.       Все, что он мог — это просто ждать и принимать.       Нацу вошел в него без промедлений, на этот раз наполнив собой от края до края, и вот это действительно было совершенно новое ощущение наслаждения. Грей смог только широко распахнуть глаза и раскрыть рот, но не издать и звука; стон или крик застряли в горле. Пальцы его Бога сжались на его волосах, оттянув назад и заставив прогнуться еще больше.       И только после этого Нацу задвигался.       На мгновение Грей даже пожалел, что это случилось. Пусть и на мгновение, но искренне. Если бы он не был таким настойчивым, то, может быть, сохранил бы рассудок.       Его Бог не жалел его. Двигался так, как ему нравилось; касался его там, где ему нравилось; шептал те слова, которые хотел прошептать. И все равно ему было на едва сдерживаемые крики Грея, на его головокружение, на крупную дрожь.       Но ужаснее всего было то, что Грей не мог кончить. Он хотел. Чертовски хотел разрядки и передышки, но дракон, обившийся вокруг его члена, не позволял этому случится; даже когда слезы потекли из его глаз, дракон никуда не исчез. Даже когда вместо ясных мыслей в голове осталось только одно слово «пожалуйста», никто не сжалился над ним.       Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем его изнутри наполнила горячая жидкость; прежде чем Нацу вышел из него с развратным звуком и драконы, наконец, отпустили Грея, позволив ему повиснуть на руках его Бога.       «Нацу», хотел прошептать Грей, но его губы накрыли чужие, теплые и искусанные. Он хотел было взять свой член и закончить начатое, но ему не дали этого сделать: его Бог накрыл его ладонь своей и отвел в сторону, заставив разочарованно промычать в губы. Нацу посмеялся в поцелуй, отстранился и сказал:       — Еще не все, любовь моя.       Едва до Грея успел дойти смысл этих слов, как его дернули с кровати и прижали щекой к стене.       — Ч-что ты…       — Ты будешь стоять и принимать меня до тех пор, пока я не разрешу тебе кончить, — сладким жаром Нацу обдал его ухо.       Грей вдруг почувствовал, как его тело охватывает ужас.       — Я н-не смо…       — Сможешь.       Так же твердо, как приказ. Так же твердо, как его член, прижимающийся к бедру Грея, от ощущения которого хотелось облизнуть губы и вопреки собственным словам подставится.       — Ты же мой служитель, моя любовь. Будь добр, окажи мне услугу… и ублажи меня.       Боги, несмотря на свою человеколюбивую натуру, могут быть ужасно горделивы и эгоистичны, вспомнил Грей слова наставницы. Так что всегда оказывайте им глубочайшие почтение и любовь, и тогда они ответят вам тем же. В ином случае, могут затаить обиду и отомстить.       Когда Нацу вошел в него, вся твердость, с которой Грей принял решение исполнить волю своего Бога, испарилась вместе с тем, как сильно дрогнули его ноги от нахлынувших ощущений; только сейчас Грей почувствовал, на сколько на самом деле был обессилен. Теперь, когда ничто не поддерживало его в нужной позе, он прикладывал все усилия, чтобы хотя бы стоять ровно, и ощущал, как сильно дрожат его ватные ноги; ощущал, как сильно на самом деле хотел просто лечь и позволить делать с собой все.       Но Грей продолжал стоять, продолжал терпеть, потому что таков был указ его Бога.       Стоял, несмотря ни на что. Ни на слезы, ни на усталость, которая была готова утянуть его в бездну, ни на удовольствие, пробивающее молнией его тело от каждого толчка его Бога.       Сдерживаться было сложно, очень сложно. Каждое мгновение Грей хотел получить желаемое, хотел кончить, чтобы избавиться от этого ужасного чувства переполненности. Хотел ослушаться и получить наказание, но не позволял себе этого, потому что желание получить похвалу было сильнее. Им двигало желание получить ласковый поцелуй в плечо или висок, руку, гладящую его по голове; услышать любимый голос, произносящий «молодец, любовь моя».       «Хороший мальчик», в восхищении добавил задыхающийся внутренний голос.       Грей особенно громко застонал, когда Нацу особенно сильно толкнулся; прикусил губу чуть ли не до крови и закатил глаза. Думать о том, как он выглядел в этот момент, даже не хотелось…       Нацу провел горячей шершавой ладонью ему по спине, скользнул через бок к груди и коснулся чувствительного и наверняка покрасневшего от всех издевательств соска. Стал медленно покручивать его между пальцами, покрывая поцелуями всю спину.       В какой-то момент Грей не выдержал и взмолился:       — Нацу, пожалуйста… по… ах!.. жал…       Его Бог не замедлился, ни на одну секунду.       — Д-да-а-а… й… мне… к-конч…       — Что ты говоришь, моя любовь? — сладким тоном пропел Нацу ему в затылок. — Говори четче, я не понимаю.       — Я… ах! Ммм… х-хочу… конч… и-ить… пожа… пожалуйста…       Нацу, словно издеваясь над ним, только увеличивал силу и скорость темпа, лишая возможности не то, что связно говорить, а связно мыслить. Все слова, которые он хотел сказать, просто вылетали из головы с каждым новым толчком, заставляя теряться в ощущениях.       В какой-то момент Грей понял, что уже больше не может сдерживаться, и именно тогда рука Нацу легла ему на горло и заставила поднять голову на встречу страстному поцелую, в который Грей протяжно простонал.       После слова «можно» он ничего не помнил. Мир сузился до одной маленькой точки, а потом озарился яркой белой вспышкой от неописуемого чувства наслаждения, а потом померк во тьме, но не в холодной и пугающей, а теплой и защищающей.

***

      Грей возвращался в мир медленно и неохотно. Кутался в одеяло и отворачивался от солнечного света, прижимаясь носом к теплой шее с приятным травяным запахом, обхватывал ногами чужие бедра и отказывался открывать глаза.       Стоп, он что?..       — Доброе утро, моя любовь.       Грей замер в неверии, когда услышал родной голос. Подумал, что все еще спит или ему мерещится спросонья, даже ущипнул себя. Но не почувствовал ничего, кроме легкой боли, мгновенно подскочил и уставился на своего Бога круглыми от шока глазами.       — Что такое? — спросил Нацу с легкой улыбкой, приподнимаясь вслед за ним. В одних штанах и с распущенными, спутанными как после сна волосами.       Он выглядел так по-домашнему, что защемило сердце. Но почему? Нацу никогда не оставался с Греем на ночь, он всегда возвращался в… к себе. Он никогда не делил с ним постель так долго. Может ли быть такое, что он остался из-за особенной ночи?..       — И да, и нет.       Грей, все еще не веря в происходящее, буркнул.       — Я же просил не читать…       — Правда? Мне казалось, ночью ты мыслил несколько иначе.       Кровь прилила к щекам. Грей стиснул зубы, запахнул одеяло и отвернулся от своего Бога, скрывая горящие от стыда щеки.       Он стыдился вовсе не того, что произошло между ними, нет. Наоборот. Он ведь ждал этого момента так долго. Ждал возможности, когда сможет полностью отдаться во власть своего любимого божества, принадлежать ему не только душой, но и телом. Мечтал ощутить его страсть на себе, его губы и руки, трогающие там, где его не трогал ни один человек, даже из тех, с кем Грей впервые познал собственные предпочтения и понял, что отличается от большинства юношей.       Он стыдился своего развратного поведения. Стыдился того, что стонал под своим Богом, как шлюха, подставлялся и подмахивал, как проститутка, единственной целью которой было получить как можно больше денег. Разве так занимаются сексом с Богом? Он хотел, нет, требовал от себя нежности и чувственности, а в итоге…       — Не думай об этом, любовь моя, — руки, обнявшие его за талию, притянули его к теплому телу, и Грей сдался в эти объятия, чувствуя себя защищенным и любимым.       — Я не могу не думать… — тяжело вздохнул он. — Я хотел, чтобы все прошло иначе…       — Неправда, — Нацу чмокнул его в макушку. — Еще тогда, когда ты стоял передо мной на коленях, ты хотел совершенного иного. И ни секунды не думал о целомудрии.       Лицо снова залило краской.       — Я просто… извини.       — Не нужно извинений. Ты переживаешь, и это нормально. Но мое отношение поменялось к тебе только в лучшую сторону, хотя куда уж лучше?       — Тебе самому хоть… понравилось?       — А сам как считаешь?       Грей вспомнил горячие руки, исследовавшие его тело. Страстные губы, оставлявшие следы везде, где только могли. Член, двигающийся в нем так твердо, так быстро и так сладко…       — Понравилось, — произнес он с улыбкой на губах.       Повисшую между ними тишину никто прерывать не спешил. Грей просто откинулся на грудь своего любимого бога и прикрыл глаза, вспоминая, погружаясь в воспоминания.       Почему-то вспомнился день, когда он впервые познакомился с Нацу. Точнее, ночь. Поздняя и холодная — самый разгар смертоносной зимы в северных краях. Отправившись с отцом на охоту, маленький Грей забрел слишком далеко и потерялся, а когда осознал это, поднялась такая метель, что он едва мог различить звук собственного голоса среди жуткого воя ветра. Забился под высокую величественную ель, сжимал в руках лук и вытирал замерзшими даже в сплетенными мамиными заботливыми руками теплых рукавицах застывающие на холоде слезы.       Ждал смерти.       Даже будучи ребенком, он знал, что в такую погоду искать его равносильно подписанию смертного приговора. Если отец пойдет за ним, то тоже, скорее всего, погибнет. И мама останется одна, если сможет справится с таким горем. Ему в тот момент отчетливо представилось ее лицо, такое родное и красивое, но искаженное гримасой невыносимой боли. По ее щекам текли бы слезы, губы сжаты в плотную линию, но даже так она не смогла бы сдержать воя раненого, потерявшего все зверя. Она опустилась бы на колени и закрыла лицо руками, прячась, наверное, от самой себя от сочувствующих взглядов мужа и сына, утешающих объятий которых больше никогда не сможет почувствовать.       Именно в это момент почувствовал, как кто-то рядом с ним присел. Открыл глаза и увидел мальчика, кажется, всего на несколько лет старше него. Одетый по-южному, он не имел никаких шансов выжить, но продолжал улыбаться ему и протягивать ни разу не дрогнувшую руку. Подумав, что смерть его все-таки настигла, Грей принял помощь и схватился за протянутую ладонь. Все его тело тут же охватило тепло, а неизвестный мальчишка потащил его за собой, ступая босыми ногами по снегу. И сколько бы Грей не пытался с ним заговорить, ему ничего не отвечали.       Мальчишка вывел его прямо к беснующемуся от страха отцу. Тот стоял прямо у входа в лес вместе со своими друзьями и громко спорил о том, что они обязаны пойти в лес и найти его сына. Кто-то отказывался, кто-то поддерживал его. Спор прекратился, когда один из папиных друзей указал на Грея рукой. Он даже не успел понять, как его схватили и прижали к крепкой отцовской груди.       Мама рыдала, обнимая его лицо своими теплыми ладонями. Плакал и отец, кутающий его в свою куртку, пока мама спешно грела воду. На вопросы «как ты выбрался?» Грей отвечал только «меня вывел мальчик с золотыми глазами».       Через несколько лет родители скончались от болезни, охватившей их маленькую деревеньку. Грей проклинал Бога Солнца и Жизни каждый день, который проводил в лишениях и голоде, прячась от дождя и работорговцев. Пришел в храм служить лишь с одной целью — задать мучающий его вопрос, и в явившемся Боге узнал мальчишку, который спас ему жизнь много лет назад. Которого хотел встретить и отблагодарить, и которого, оказывается, ненавидел все это время.       «Почему?» сорвалось с его губ жалко и тихо.       «Мне жаль» искренне ответил ему Бог. «Я хотел помочь, но тот, кто это сделал, ударил мне в спину, и я не смог. Прости».       Бог продолжал являться к нему. Они говорили и спорили, смеялись и ругались, пока в один день не поняли, что влюблены. Грей ждал, что от него откажутся, что про него забудут. И никак не ожидал услышать признание, предложение, надежду, которым не смог отказать.       — Почему вспомнил? — спросил Нацу ему в макушку.       — Не знаю, — Грей пожал плечами. — Просто.       Подумав, спросил:       — А что будет, когда я умру?       — Я заберу тебя к себе.       — Я стану Богом?       — Может быть, — Нацу чмокнул его в макушку. — Мне пора идти.       — Когда ты вернешься?       — Когда ты позовешь.       Грей не расстроился, когда почувствовал, что его спину больше ничего не греет. Гораздо важнее было то, что грело его сердце.