Крылья ласточки

      Она сидела на краю своего диванчика, подобрав под себя одну ногу, и с завороженным видом в очередной раз вкручивала крохотный золотой ключик в сердцевину похожего на спелую вишню рубина. Шерстяной плед в темно-зеленую шотландку, который Джон выдал ей вместо покрывала, щекотал кожу: штанина на опущенной на пол босой ноге задралась вверх, сгрудившись гармошкой под коленом.       Поверх этого самого пледа Круэлла проснулась получасом ранее, почувствовав сквозь сон, как что-то мягко скользнуло по спине и плечам, и ей, зябко скрутившейся в клубок, тут же сделалось теплее. Просыпаться резко расхотелось, и она теснее прижалась щекой к шерстяной ткани. Ей все еще виделся тусклый желтоватый отсвет кухонной люстры, лежащий на мужской шее, в изгиб которой так и хотелось уткнуться холодным кончиком носа, а где-то сверху, над их головами, она знала, притаилось в тени бетонной плиты маленькое, одинокое, опустевшее на зиму ласточкино гнездо. На плечи приятно давило далекое эхо чужих объятий.       Носу стало щекотно. Решив, что она все еще спит, тот, кто мгновением ранее накрыл ее сверху чем-то теплым — халатом? — осторожно отвел от лица растрепавшуюся прядь волос. Задергав кончиком носа, Круэлла наконец с сожалением разлепила глаза.       И тут же, забыв всякий сон, подхватилась на своем диване, отпрянув к спинке и прижимая к груди то, что и впрямь оказалось большим махровым халатом, так, словно это застывший от неожиданности мужчина, с чьим взглядом тут же схлестнулся ее собственный, не далее как сегодня утром лез к ней с поцелуями против ее воли, а не наоборот.       — Извини, — Джон первым нарушил молчание. Голос его, ровный и бесстрастный, был начисто лишен эмоций. Привычно-непривычно. Эти интонации — точнее, их отсутствие, — она слышала сотню раз. Когда он обращался не к ней. — Не хотел тебя разбудить.       «Испугать» — прочла она в едва заметном изломе линии его бровей над такими же бесстрастными, как и голос, глазами.       Тянущееся из сна ощущение его крепких рук, надежно сомкнутых на ее спине, окончательно растаяло, оставив после себя глухую боль там, где прежде ныло только от воспоминаний о маме.       Что ж, приходилось признать: теперь, вздумай она отмочить что-то подобное, он, вероятнее всего, в мгновение ока пресечет ее поползновения. Она хорошо помнила, как осторожно, но настойчиво и совершенно однозначно сомкнулись на предплечьях холодные пальцы, размыкая кольцо ее рук, обвитых вокруг его шеи.       Круэлла безвольно уронила стиснутый в пальцах край халата, которым он ее укрыл, и ткань махровым ворохом осела ей на колени. Захотелось закрыть руками лицо, но она сдержалась и, потерев лоб тыльной стороной кисти, устало откинула голову на спинку дивана и на несколько мгновений прикрыла глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям.       Затопившее ее странное, нездоровое облегчение, когда она как на духу вывалила на мужчину все, что глодало ее последние несколько недель, свалившее с ног ее и без того истощенное недосыпом тело, стоило входной двери с тихим щелчком затвориться за ним, мешалось теперь с какой-то тупой навязчивой болью — словно зуб, который давно следовало вырвать, устал подавать сигналы бедствия и теперь лишь тихонько ныл на задворках сознания, отчаявшись привлечь к себе внимание.       Короче говоря, мысленно сделала вывод она, любить не таясь оказалось куда проще, чем денно и нощно следить за каждым своим словом и шагом, опасаясь ненароком засыпаться на какой-то ерунде. Словом — почему бы, в конце концов, самой не сигануть в пропасть вместо того, чтобы, трясясь от страха, как какой-нибудь вспугнутый охотниками заяц, балансировать на ее краю, то и дело бросая исполненные ужаса взгляды в ее бездонную черную пасть.       С другой стороны — и это, неожиданно для нее самой, весьма удручало, — любовь, из тайной превращаясь в явную, не имела чудесного свойства становиться еще и взаимной.       Приподняв веки и взглянув из-под ресниц в ничего не выражающие глаза напротив, Круэлла устало и как-то обреченно уронила руки на колени, в складки темно-синего халата.       — Не страшно, — она не стала уточнять, что он только что снова разорвал их объятия, пусть и бывшие всего лишь далеким эхом давно свершившейся реальности. Как и переспрашивать, действительно ли он минутой ранее осторожно отвел с ее лица прядь волос, заведя ту за ухо, или ей всего лишь померещилось. — Где ты был?       Джон опустил руку в карман, и в следующую секунду на журнальный столик лег, обернувшись цепочкой, точно змея хвостом, рубиновый кулон. Встретив вопросительный взгляд девушки, он молча достал еще что-то — сложенный вчетверо хрупкий с виду листок бумаги, — теперь уже из внутреннего кармана пиджака.       Нечитаемый взгляд, прохладно-отчужденное выражение лица, скупость движений — все это принадлежало не ему. Круэлла прекрасно помнила их хозяина — другого мужчину, того, с которым целую вечность назад столкнулась у закрытых дверей «Либерти», и в чьи глаза, обмирая от ужаса, который он ни в коем случае не должен был заметить, смотрела снизу вверх, мечтая лишь об одном — исчезнуть, провалиться сквозь пол, испариться и больше никогда, никогда его не видеть. Он все еще был там, где-то далеко, в потайном чулане ее сознания, странно смахивающем на отгороженный портьерой уголок в каморке под крышей, который она когда-то звала своей комнатой — такой же туманный и какой-то ненастоящий, похожий на отзвук полузабытой прошлой жизни, однажды виденной во сне.       И теперь эти полупрозрачные черты внезапно вновь проступили на лице того, кто уже давно смотрел на нее совсем по-другому. Внимательно, задумчиво, с затаенной на дне серовато-зеленых радужек теплотой, поначалу так не вязавшейся со строгими, резкими, точно у статуи, чертами, с суровой линией бровей и едва заметным изгибом плотно сжатых бледных губ. Ей показалось, что где-то в глубине, в темноте его зрачков, там, где жили его собственные мысли и чувства, рухнули вниз ничем не удерживаемые щиты, наглухо отрезая от нее того, кем он был всего сутки назад. Того, от чьего взгляда ей не хотелось прятаться. Того, в чьих руках было тепло и спокойно. Того, чьи случайные, ничего не значащие прикосновения она с упрямством одержимой педантично собирала в потайной уголок своей грубо располосованной надвое души, чтобы потом, под непроглядно-черным покровом ночи, чахнуть над своим нехитрым богатством, понимая, что на бо́льшее ей лучше не рассчитывать вовсе.       Не рассчитывать вовсе.       Казалось, она и не рассчитывала.       Но тогда отчего это бледное непроницаемое лицо застывшего напротив мужчины, взрезая сознание, так больно впечатывается в мысли, руша то, чего там никогда не было? Отчего этот пустой бесстрастный взгляд жжет сильнее, чем ужас, перехвативший горло, когда она впервые — впервые, будучи уже взрослой женщиной, — посмотрела в его глаза там, в «Либерти»? Отчего видеть эти руки — черные рукава, белоснежные краешки манжет, отблеск серебряного браслета часов — почти невыносимо теперь, когда она знает, что вероятность снова оказаться в их надежном кольце для нее с пугающей скоростью стремится к нулю?       Господи.       Она откинула с колен халат и спустила ноги на пол, наощупь находя сброшенные тапки.       — Что бы это ни было, — она дернула подбородком в сторону кулона и таинственного листа бумаги, — думаю, слушать тебя мне лучше на свежую голову.       И, небрежно подцепив со столешницы очки, направилась в ванную, чтобы умыться.       Смыть с лица и рук остатки сна, в котором ей все еще было позволено прикасаться к мужчине, которого она любила. И который, как он любезно дал понять сам, не любил ее.       Холодная вода потекла за шиворот.       «Ты значишь для меня больше, чем можешь себе представить».       Круэлла почти по-собачьи тряхнула головой, опершись ладонями о борта раковины.       «Но это...»       — Не любовь, — выдохнула она себе под нос, и слова, затерявшись на мгновение в упавших на лицо спутанных прядях волос, сорвались наконец на дно раковины и тут же утекли прочь вместе с водой, оставив ее бездумно созерцать собственное отражение в аккуратном чистом зеркале. — Что ж, живу же я как-то с ненавистью к матушке. Справлюсь, пожалуй, и с любовью. Не убьет же она меня, в конце концов.       И глубоко вдохнула полной грудью, в очередной раз напомнив себе: дышится, несмотря ни на что, теперь и правда легче.       Джон терпеливо ждал в гостиной. Когда она вошла, он, заложив большие пальцы в карманы брюк, отстраненно смотрел на пустой безликий манекен, который она за временной ненадобностью сдвинула в угол между стеной и диваном, потеснив торшер.       На долю секунды она вдруг ощутила себя такой же пустой, лишенной лица и имени. Иначе как объяснить тот факт, что на нее он теперь смотрел точно так же?       — Что ж, — мысленно встряхнувшись, она бодро прошествовала к дивану и плюхнулась на него, небрежно закинув ногу на ногу. — Вот теперь, когда мысли мои свежи и незамутненны, я готова выслушать очередную страшную тайну моего семейства. Пожалуй, скоро мы с тобой накопим их на небольшую такую повесть. Впрочем, я могу не знать чего-то еще, и тогда уже, чем черт не шутит, можно будет замахнуться и на роман.       Бравировать перед ним оказалось неожиданно проще, чем перед собственным отражением в зеркале. Кроме того, она с удивлением отметила, как в глазах Джона, когда он, отвернувшись наконец от манекена, взглянул на нее, что-то привычно вспыхнуло, пробившись на мгновение из-за плотно сомкнутых свинцовых щитов.       Зацепившись за эту мысль сильнее, чем того требовали обстоятельства, Круэлла, неожиданно для самой себя, едва ли не со стоическим спокойствием приняла собственное достойное Золушки превращение из замарашки с чердака в богатую наследницу старинного рода — превращение, которое, словно мрачный фокусник из призрачного бродячего цирка, разыграл перед ней Джон, продемонстрировав ей ее собственное свидетельство о рождении и хитро упрятанный в кровавую глубину рубина крошечный золотой ключик. Прямо как в сказке про Буратино, ей-богу. Вот только вместо нарисованного очага в ее сказке фигурировал портрет дедушки и бабушки фон Хеллман в кабинете отца, а вместо лисы Алисы — собственная мать.       — Одним словом, тебе, как уже достигшей совершеннолетия, принадлежит все. За исключением счета в банке, открытого на имя Баронессы и... — Джон вдруг слегка замялся, — Модного дома. Все же твой отец был человеком чести и не позволил бы себе забрать то, что когда-то подарил.       Круэлла возилась с ключиком. Свидетельство о рождении лежало на ее коленях.       — Знаешь, что однажды сказал мне Джаспер? К слову, это было в тот день, когда мы обнесли ювелирный на Хаттон-Гарден, — негромко проронила она, в очередной раз выкручивая ключик из кулона. — Он сказал, что придет время, когда у меня будет мой собственный большой дом. И попросил, чтобы я, когда перееду туда, не забыла про своих оборванцев-братьев. Ну я сдуру и пообещала. Кто ж знал, что засранец окажется прав?       Подняв на секунду взгляд, она вдруг заметила, что Джон привычно прячет улыбку. Он стоял у окна, против света, и, говоря откровенно, разглядеть выражение его лица было довольно трудно. Однако она готова была поклясться, что видела, как едва заметно дрогнул краешек ровной линии его губ.       Не предполагая, какой переполох учинил в ее душе этим нехитрым, почти неуловимым движением, в следующее мгновение он уже вновь смотрел куда-то прямо перед собой немигающим, почти стеклянным взглядом.       — До того дня, когда вы сможете перебраться в Хеллман-Холл, пройдет, увы, еще немало времени. В конце концов, завещание твоего отца все еще там. Как и твоя... — он поперхнулся, — как и Баронесса. Она там практически не бывает, однако формально это по-прежнему ее дом. Кроме того, чтобы доказать твою самую прямую принадлежность к роду фон Хеллман, нам придется неплохо постараться.       Круэлла выпустила из рук кулон и поерзала на своем диване.       — А как же это? — она тронула кончиком пальца по-прежнему лежавшее на коленях свидетельство о рождении.       Джон как-то странно посмотрел на нее. Ей показалось, что он хочет что-то сказать, но слова царапают ему горло.       — Кроме этого свидетельства, — наконец заговорил он, — есть еще одно. Понятия не имею, каким образом она смогла его заполучить, но сути это не меняет. Для закона — каким его видела твоя мать — дочь барона и баронессы фон Хеллман мертва. Официально.       Круэлла застыла, непроизвольно смяв в пальцах уголок хрупкого желтоватого листка.       Разумеется, она, спасибо Джону, прекрасно знала о том, что мать, едва произведя ее на свет, пожелала отделаться от ненужного балласта в виде орущего младенца с уродливым черно-белым пушком на цыплячьей головке. Знала она и то, чьими руками Баронесса намеревалась осуществить задуманное — и, по ее собственному мнению, успешно осуществила.       Однако она вдруг совершенно неожиданно для себя самой поняла, что ни разу всерьез не задумалась о том, каким образом факт исчезновения новорожденного ребенка был представлен общественности — и был ли представлен вообще.       Не то чтобы у нее были сомнения в том, что именно вкладывала сама Баронесса в это оставляющее простор для воображения слово «отделаться»: ей достаточно было взглянуть в глаза Джона — темные, подернутые какой-то неживой, будто стеклянной пленкой. И потом…       «Спасти жизнь и не отнять ее — это разные вещи, Круэлла».       В мозгу вдруг вспыхнуло электрическим разрядом полузабытое, однако, как оказалось, до сей поры лишь терпеливо выжидающее в тени почти физическое желание сомкнуть пальцы на увешанной бриллиантами тонкой шее.       Однако на сей раз не за себя.       И даже не за Кэтрин Миллер.       — Что ж, — не без труда разомкнув губы, процедила наконец она. — Значит, ради такого дела придется мне встать из могилы. И вынудить дражайшую матушку меня признать. Желательно — при свидетелях. Полагаю, собственные слова самой Баронессы фон Хеллман все же смогут перевесить подложную бумажку перед обществом и... — она презрительно фыркнула, пальцами изобразив в воздухе кавычки, — законом.       Лицо Джона вдруг сделалось еще жестче. С мгновение он смотрел прямо перед собой, и Круэлла готова была поспорить, что в это самое мгновение в голове у него что-то щелкнуло.       — Я фактически участвовал в этом подлоге, Круэлла, — начал наконец он, медленно переводя взгляд на нее. — По большому счету, я могу просто пойти в полицию и...       Круэлла мигом подорвалась с дивана. Свидетельство о рождении с тихим шелестом спланировало на пол и, влекомое потоком воздуха от ее резкого движения, нырнуло под столик.       — И? — она выжидающе уставилась на мужчину, чувствуя, как норовят скривиться в гримасе ее одеревеневшие губы. — И что, Джон? Договаривай!       Мысль о том, что он собрался пустить Баронессу ко дну, позволив ей утянуть его за собой, обожгла горло едва ли не хлеще проклятого «прости» — единственного слова, найденного им в ответ на ее признание.       — Ты прекрасно знаешь, что, Круэлла, — неожиданно жестко отрезал он, глядя на нее так, словно она вдруг превратилась в провинившуюся школьницу. — Я не собираюсь смотреть, как ты... — он перевел дыхание, опустив на мгновение веки, — как ты выводишь ее на признание. Не после того, что она уже сделала, и не учитывая то, чем это признание грозит ей самой.       Круэлла в два шага подлетела к мужчине, упирая одну руку в бок, а второй, забыв обо всем, яростно тыча ему в грудь.       — А я, — прошипела она в его бледное лицо, — не собираюсь смотреть, как тебя таскают по судам за то, что ты, мать твою, Джон, спас мне жизнь!       И тут же пискнула от неожиданности, когда его пальцы вдруг сомкнулись на ее запястье и он довольно резко дернул ее на себя, сокращая и без того не слишком впечатляющее расстояние между ними практически в ноль. Ни тени боли, впрочем, она не почувствовала. Чертов джентльмен.       — Я спас ее не для того, чтобы потом сломать своими руками, — опасно тихо произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Я и без того уже сделал для этого достаточно.       Да черт тебя дери...       Когда же ты уже прекратишь себя винить и пытаться принести себя в жертву по поводу и без?       Круэлла почти физически чувствовала, как гаснет, растворяется, точно туман на рассвете, тает захлестнувшая ее минутой назад волна почти неконтролируемой ярости. Потому что под этим пропитанным горечью взглядом злиться на него как следует у нее никак не выходило. Зато отчаянно, до рези в тонких суставах стиснутых в кулак пальцев, захотелось сделать кое-что другое.       — Я бы сказала тебе, что́ ты для меня сделал, Джон, — наплевав на все и не давая себе времени передумать, она медленно подняла свободную руку. — Перечислила бы во всех подробностях, — кончики пальцев замерли на мгновение в воздухе, прежде чем коснуться, наконец, высокой бледной скулы, болезненно очерченной сероватой тенью. Вопреки ее ожиданиям, он не отшатнулся от ее руки. Только замер изваянием под почти невесомыми прикосновениями. Рука сама собой скользнула вниз, очерчивая контуры скулы. — Вот только ты снова начнешь извиняться, а этого, уж прости, я слушать больше не намерена.       Ее пальцы, мягко обведя линию подбородка, на миг замерли. В это же мгновение Джон, наконец, пришел в себя и, резко отпустив ее запястье, отступил на шаг назад. Под пальцами осталась одна пустота.       — Круэлла, прошу тебя... — он покачал головой, глядя куда-то мимо ее лица.       Она прекрасно знала, о чем он просил. Но вновь углубляться в эту тему было выше ее сил. А потому, обхватив себя руками за плечи, она вернула разговор в прежнюю колею. В конце концов, она все еще была зла.       — Думаешь, мой отец, который доверил тебе заботу обо мне, сказал бы тебе спасибо? С твоей стороны будет не очень-то вежливо после всего, что ты уже для меня сделал, вот так вдруг оставить меня на произвол судьбы, — его пристальный взгляд вновь сцепился с ее. Она язвительно дернула краешком губ. — Поэтому, Джон, ты должен сохранить себя хотя бы ради меня. А не загреметь за решетку как соучастник преступления, которого не совершал. Поверь мне, моя мать не погнушается ничем, чтобы утянуть тебя за собой, а то и спихнуть все свои грехи на тебя.       Джон на секунду сжал переносицу большим и указательным пальцами. Похоже, вид воинственно настроенной, встрепанной и раскрасневшейся Круэллы все же возымел некоторый эффект.       — Интересно, что сказал бы Барон, если бы увидел, какой бессовестной манипуляторшей выросла его дочь, — пробормотал он, отнимая руку от лица.       — Брось, он бы оценил. Судя по твоим рассказам, он был неплохим парнем, мой отец.       Джон устало упер одну руку в бок, откинув назад полу пиджака, а другой, обхватив себя пальцами за лоб, принялся массировать виски, точно у него собиралась вот-вот разыграться мигрень. Впрочем, почему «точно»? Круэлла не сомневалась, что в доброй половине случаев возникающей у него головной боли была повинна именно она. Червячок вины болезненно вгрызся куда-то под ребра.       — То, что твоя манипуляция сработала, еще не означает, что ты...       — ... полезу на рожон и вызову весь огонь на себя, я поняла, — пробубнила она, обрывая его на полуслове. — Не полезу, обещаю. Исключительно потому, Джон, что твое беспокойство обо мне, вообще-то, крайне приятно, что бы ты там ни говорил, — и, прежде, чем он успел отбить новый удар, добавила, примирительно вскинув ладони перед собой: — Мы придумаем что-нибудь еще. В конце концов, мы с тобой пара лжецов, которым не впервой изворачиваться из сомнительных ситуевин.       Глядя в его вновь ставшие почти непроницаемыми глаза, она понимала: он ей не верит. Не верит так же, как она не поверила в его дипломатичное «твоя манипуляция сработала». Да нихрена она не сработала, и Джон, если понадобится, не упустит возможности в очередной раз поступиться своими интересами ради ее собственных, и она ничего не сможет с этим поделать. Как и он не сможет ее остановить, если она, исчерпав другие, менее самоубийственные возможности, задумает станцевать на краю обрыва перед носом у Баронессы. Они действительно были лжецами. И каждый из них в эту минуту понимал, что лжет. И знал, что другой, такой же лжец, как и он сам, ему не верит. И это знание незримой паутиной повисло между ними, когда Джон, делая вид, что сдается, молча уронил руки вниз, глядя, как она, зеркаля его движение, расцепляет свои, до этого туго сплетенные в узел под грудью.       Круэлле подумалось, что если бы ее отец в эту самую минуту взглянул на них с высоты через прореху в зимних, похожих на грязную марлю тучах, он бы, пожалуй, откровенно закатил глаза и, не стесняясь в выражениях, обозвал обоих упрямыми баранами с мазохистскими наклонностями. Наверняка он все-таки был славным парнем.       Густая, напряженная тишина становилась с каждой секундой все невыносимее.       Круэлла нарушила ее первой.       — Расскажи мне о нем, — внезапно попросила она. Не только потому, что повисшая между ними паутина противно липла к рукам и лицу, и в ней, словно плодовые мушки, вязли так и не произнесенные слова, что несказанно бесило. Но и потому, что был еще один вопрос, который мучил еще с тех самых пор, как она узнала, кто был ее отцом. — Расскажи, как он... умер.       * * *       Девчонка дремала, уронив голову поверх сложенных на столе тонких рук. Темно-рыжие волосы, подсвеченные в темноте зала светом настольной лампы, беспорядочной огненной волной стекали на складки шифона под ее руками. Джон неслышно подошел поближе.       Маленькая, сгорбившаяся, уязвимая во сне фигурка, такая хрупкая, что, кажется, не составит труда переломить одной рукой.       Маккензи Прайс, подгоняемая упрямой подругой, нехотя отравилась домой с полчаса назад. Еще незадолго до этого медленно выплыла из окутанного подступающей ночью Модного дома пара ее коллег-портных — их мисс Прайс, судя по всему, тоже подрядила помогать Эмме Мартин, на которую, с молчаливого согласия последней, как-то сами собой легли основные обязанности по подготовке специальной рождественской коллекции Баронессы фон Хеллман.       Джон осторожно отвел за плечо упавшую ей на лицо медную прядь — похоже, это начинало входить у него в привычку.       Даром что в прошлый раз локон в его пальцах был не рыжим, а угольно-черным.       Она забыла снять очки, и теперь они, съехав на середину переносицы, впивались в бледную кожу щеки.       Полудикая, смелая, дерзкая — настоящая язва, если быть совсем уж честным, — со стальным стержнем в хрупком теле, о который любой обломает зубы, в эту минуту, как и много раз до этого, когда кроме него никто не мог ее видеть, она была такой трогательной и беззащитной, что у Джона внутри вновь все сжалось от ставшей ему слишком хорошо знакомой болезненной нежности к этой маленькой сильной женщине.       Женщине, влюбленной в него.       — Господи, — выдохнул он едва слышно, в тысячный раз отгоняя от себя эту мысль, норовящую то и дело скользнуть змеей ему в душу, до хруста обвив позвоночник.       Не думать об этом. Не думать. Не...       Он тихонько обошел ее стул сзади и осторожно стянул с высокой спинки перекинутое через нее черное пальто. Накинул спящей девушке на плечи, стараясь не касаться ни рук, ни лица.       Боясь потревожить.       Ее.       Себя.       — Глупая девчонка, — он покачал головой, позволив себе на миг чуть пристальнее вглядеться в осунувшееся расслабленное лицо. — Зачем ты осталась? Почему не ушла домой вместе со всеми?       Она потешно сморщила нос — маленькая прядка, потревоженная его дыханием, упала обратно на лицо, — но так и не проснулась. Джон отступил за круг света, отбрасываемый лампой, и невольно поднял голову, скользнув взглядом по стеклянным стенам кабинета на втором этаже.       После обеда Баронесса велела ему зайти к ней. Дважды постучав для приличия, Джон шагнул в кабинет, и цельная дубовая дверь надежно отрезала от него дневной шум рабочих цехов. Застыв на пороге, он с удивлением обнаружил, что начальница, уперев одну руку в столешницу, другой судорожно прижимает к уху телефонную трубку. Пальцы стиснулись на ней так, что побелели костяшки. День у того, кто был на другом конце провода, явно оставлял желать лучшего.       — Что это значит? — прошипела Баронесса в трубку. Джона она то ли вовсе не заметила, то ли не обратила на его появление никакого внимания. — Почему столько лет спустя их вдруг снова начало это волновать? — из трубки раздалось потрескивание: собеседник что-то сбивчиво втолковывал разъяренной фон Хеллман. — Что? Оставь эти свои канцеляризмы при себе, кретин, и объясни нормальным человеческим языком!       Джон навострил уши. Что-то подсказывало ему, что тем несчастным, чей голос надрывался в трубке, был бедолага Роджер Рэдклифф.       Внезапно взгляд Баронессы скользнул по нему, и Джон, подобравшись, почтительно склонил голову. От этого движения у него едва не свело зубы.       — Знаешь, что, — бросила она в трубку, по-прежнему буравя взглядом Джона, — отправляйся к черту и позвони мне, когда будешь в состоянии связать больше двух слов.       И от души шарахнула трубкой о стоявший тут же телефонный аппарат.       — Кретин, — повторила она, обращаясь на сей раз не то к Джону, не то к столешнице, которую с пару секунд сверлила взглядом, опершись о нее обеими руками и тяжело дыша. Длинные серьги в ее ушах покачивались в такт дыханию.       Джон терпеливо дождался, пока она снова выпрямится и соизволит посмотреть на него.       — Что-то случилось, Баронесса? — поинтересовался он с набившей оскомину бесстрастной вежливостью, которая, приходилось признать, давалась ему с каждым разом все хуже. — Кто звонил?       — Полудурок, не способный выполнять свою работу, — процедила фон Хеллман, явно не желая вдаваться в подробности. Она с неторопливостью — напускной, конечно, — обошла свой стол и приблизилась к стеклянной стене. Взгляд через плечо подсказал Джону: она желает, чтобы он подошел к ней. — К тебе у меня вопрос другого толка, — вновь заговорила она, когда он встал рядом с ней по левую руку.       — Да, Баронесса?       Он проследил за ее взглядом — и тут же зацепился своим за мелькающую внизу темно-рыжую макушку.       — Девчонка Мартин, — Баронесса слегка дернула подбородком, указывая направление, которое Джону и без того было яснее ясного.       — Что с ней? — как можно безразличнее поинтересовался он.       Баронесса насмешливо скривила губы и бросила на него ехидный взгляд холодных бледно-голубых глаз.       — Это я хочу спросить у тебя — что с ней? Точнее, — она вновь посмотрела на снующую в море белых халатов девушку, — что у тебя с ней?       — Простите?       Джон почувствовал, как внутренности будто прошило здоровенной ржавой иглой.       — Боже, Джон, — фыркнула Баронесса, складывая руки на груди. — Мне-то казалось, мы друг друга хорошо понимаем, — она искоса взглянула на него. Мужчина не шелохнулся. — Что ж, сформулирую иначе, — снисходительно вздохнула Баронесса, устремляя взор обратно в зал. — Ты спишь с ней?       Джон поперхнулся.       Справедливости ради — сделал он это совершенно искренне.       — Что? — оставалось только порадоваться, что прозвучавшее в этом сиплом выдохе, напоминающем слово лишь отдаленно, неподдельное смятение в эту секунду было ему, пожалуй, на руку. — Простите меня, Баронесса, но я боюсь даже предположить, что именно заставило вас хотя бы теоретически допустить подобную нелепость.       Баронесса развернулась к нему, не расплетая скрещенных на груди рук, и посмотрела в его ошарашенное лицо, склонив голову набок с интересом исследователя, готовящегося препарировать пришпиленную к доске еще живую лягушку.       — Нелепость, говоришь? А мне показалось, что девчонка как-то уж слишком часто тебе улыбается. И порой провожает тебя весьма... заинтересованным взглядом.       Черт возьми, Круэлла!       — Простите, — он был уверен, что от этого слова у него уже скоро будет на языке самая настоящая мозоль. — Не замечал ничего подобного. Как я уже говорил, мы с мисс Мартин почти не знакомы. Поскольку девушка, судя по всему, хорошо освоилась на новом месте, свои обязательства перед ее отцом, который просил присмотреть за ней, я считаю выполненными, а потому, смею предположить, мне больше нет нужды наблюдать за каждым ее шагом и уж тем более за тем, на кого она смотрит и кому улыбается.       Баронесса несколько секунд сверлила его острым взглядом своих ледяных глаз. Затем моргнула и, вновь обернувшись к стеклу, уставилась куда-то перед собой.       Казалось, его довольно небрежный ответ — он мысленно извинился перед девушкой за тон, в котором ему пришлось о ней говорить, — ее удовлетворил.       Или она хорошо сделала вид, что удовлетворил.       Джон знал одно: если кто-то, тот же вездесущий Джеффри, успел заметить довольно частые отлучки Эммы Мартин с рабочего места в обеденное время и поделиться своими соображениями с Баронессой, то грош цена всем его теперешним уверткам.       Фон Хеллман, впрочем, не стала развивать тему. Джон незаметно перевел дыхание.       — То есть ничего нового ты о ней сказать не можешь?       Джон пожал плечами.       — Увы, Баронесса. О ней мне известно не многим больше, чем вам.       — А жаль, — неожиданно проронила вдруг она, и Джон едва не закашлялся во второй раз за прошедшие несколько минут.       Ей... жаль?       Жаль, по совершенно непонятным ему причинам, что он не затащил в постель — от одних этих слов ему сделалось откровенно тошно — девчонку вдвое моложе себя, да еще и с какой-то сомнительной целью?       — Баронесса, мне кажется, я вас не понимаю.       Она удивленно вскинула на него глаза. По ее взгляду он понял, что подступившая к горлу желчь просочилась и в голос.       — Да не дергайся ты так, — усмехнулась она наконец, явно расценив звякнувшее в его голосе холодное отвращение по-своему. При мысли о том, что Баронесса подумала, будто оно, это отвращение, относится не к ней, а к молодой девушке, что, ни о чем не подозревая, носилась внизу с мотками кружев, он почувствовал, как застилает глаза красноватая пелена. Пришлось в очередной раз напомнить себе, что сейчас ему это на руку. Только на руку, упрямо повторил он про себя, точно мантру. — Просто подумала, что было бы удобно иметь рядом с ней кого-то своего. Знаешь, эта темная лошадка никак не дает мне покоя.       Старательно отгоняя мысль о том, что именно Баронесса вкладывала в это понятие «держать рядом», Джон разомкнул ставшие словно чужими губы и как можно бесцветнее проронил:       — Я понимаю ваше беспокойство, Баронесса. Вся эта ситуация с... Круэллой выведет из себя кого угодно. Будем надеяться, что рано или поздно девице надоест устраивать этот цирк, и она наконец угомонится. Что же до Эммы... Прошу вас, поберегите нервы и не ищите черную кошку в черной комнате. Девушка талантлива, и только. И, смею заметить, этот талант в ней раскрыли именно вы. Надеюсь, она и впредь будет вам полезна.       Баронесса поджала губы.       — Что ж. Ладно.       Больше всего на свете Джону хотелось поскорее убраться восвояси, но он, собрав в кулак всю выдержку, на которую был способен, почтительно сложил руки перед собой, ожидая дальнейших указаний. Потом, уже выйдя из кабинета, он обнаружил саднящие следы-полумесяцы прямо над браслетом часов: стискивая левое запястье в пальцах правой руки, он даже не заметил, как глубоко ногти впились в кожу.       Так и не разродившись на что-то конкретное — впрочем, конкретного Джону и без того хватило по горло, — она отослала его прочь небрежным взмахом руки, велев передать Джеффри, что она ждет его в своем кабинете. Какой допрос — или разнос, учитывая ее скверное настроение и таинственный телефонный звонок, — она учинит бедному парню, оставалось только гадать.       Однако судьба Джеффри, признаться, волновала Джона в последнюю очередь. Разыскав помощника Баронессы и передав ему ее поручение — тот тут же подорвался с места и с неестественно прямой спиной потрусил в сторону остекленного кабинета, — озаботился тем, чтобы, запершись у себя, быстро набросать девчонке записку.       «Не заходи ко мне. Не улыбайся. Не оглядывайся. Не разговаривай. Она что-то подозревает. От записки избавься, как только прочитаешь. Дж.».       Изловить шуструю Маккензи в одном из служебных коридоров на пути в кухню для персонала — юная портниха несла в руке чашку со свежезаваренным чайным пакетиком — не составило особого труда. Та без лишних слов коротко кивнула и, спрятав записку в карман халата, унеслась прочь. Джон не сомневался: мисс Прайс доставит послание в лучшем виде и непременно убедится, что оно не попадется на глаза тем, кому не следует.       Судя по всему, с поручением она справилась преотлично, потому что целый день Круэлла была тише воды, ниже травы, и он, не без досады отметив, что изредка бросаемых через зал взглядов ярко-зеленых глаз ему, оказывается, отчаянно не хватает, мысленно уже успел похвалить девчонку за то, что, отринув привычное упрямство, та решила в кои-то веки не искушать судьбу.       Но вот — пожалуйста.       Рабочий день давно закончился, а она тихонько посапывает посреди пустого зала, когда во всем Модном доме не осталось ни одной, кроме него, Джона, живой души. Задумай Баронесса от нечего делать просмотреть запись с камер — он запоздало понял, что в том, как он накинул на плечи спящей девушки пальто, было откровенно маловато равнодушия, — и ее весьма провокационные вопросы тут же превратятся в уверенность. О последствиях без содрогания думать откровенно не получалось.       Как и о словах Баронессы, намертво въевшихся в сознание, как ни пытался он изгнать их оттуда, словно опасную ядовитую заразу, грозящую отравить изнутри.       «Ты с ней спишь?»       В сущности, когда он попытался поразмыслить над этим на относительно холодную голову, то пришел к выводу, что ему, в общем-то, плевать, что Баронесса думает о нем. Ради всего святого, он был прекрасно осведомлен обо всех тех слухах, которыми то и дело полнился Модный дом на протяжении последних двадцати лет — включая крайне недвусмысленные предположения о природе взаимоотношений между ним и фон Хеллман, — а потому мог с уверенностью сказать: подобные глупости его совершенно не трогают. Пусть думают, что хотят.       Но здесь — здесь было что-то другое.       Сама мысль о том, что кто-то может просто спать — от этого вульгарного, пошлого слова по языку расползалась горечь незрелого лимона — с той, что тихо дремала тут, перед ним, время от времени едва слышно вздыхая во сне, что-то темное, недоброе возилось в его груди, подступая к горлу омерзительным вязким комом.       О, ему самому доводилось в жизни спать с женщинами — именно спать, потому что ни о какой любви ни с той, ни с другой стороны не то что говорить — даже думать не приходилось. Слепые, не слишком удачные попытки утопить в этих коротких связях, точно в алкоголе, горечь прошлых потерь — он довольно быстро, как, в общем-то, и с алкоголем, с ними завязал, признав, что этот сомнительный путь ведет его в никуда. К тому же совершенно отвратное чувство вины перед этими немногочисленными женщинами, делавшее и без того горький коктейль еще гаже, лишь отчасти получалось утихомирить пониманием того, что использовал не только он — его тоже использовали, а значит, в сущности, счет оставался равным. Нулевым.       Она была другой. В ее душе, в глазах, во всем ее обманчиво хрупком теле теснилось, полыхало, горело столько всего, что примитивная, безликая пошлость, та пренебрежительная вульгарность, так отчетливо звякнувшая в голосе той, что совершенно точно не умела и не желала любить, — все это казалось чем-то иным, чужеродным, физически не способным иметь что-то общее с женщиной, что сидела сейчас перед ним, уронив голову на руки и не имея ни малейшего представления о том, что в это мгновение творила с ним на пару с Баронессой.       Сам он знал, что любить тоже не умеет — в этом смысле он ничуть не лучше ее матери. И все же, все же…       Пусть он ни черта в этом не смыслил и понятия не имел, каково это — любить женщину, но одно он знал точно: эту конкретную женщину можно только любить.       Любить во всех смыслах — включая самый сокровенный, который люди, такие как Баронесса, умудрились опошлить настолько, что само слово «любовь» давно ушло из него, оставив после себя одну лишь грязь и бессмысленную, уродливую пустоту.       Впрочем, кто он такой, чтобы рассуждать о подобном?       Внезапно собственные мысли — то направление, в котором они упрямо текли последние пару минут, — испугали его.       Черт подери, Джон! Ты хоть понимаешь, о чем вообще думаешь?!       Он едва не отшатнулся от неподвижной спящей фигурки глубже в тень. Невольно успел подумать: как бы он отреагировал на слова Баронессы, не учуди девчонка накануне того, что она учудила? Лучше? Или хуже?       Господи, Джон, воистину, ты сходишь с ума.       Он рассеянно посмотрел на девушку перед собой. Конус света, прорезавший темноту, плавился о ее кожу и стекал золотом по бледной щеке.       Честное слово, лучше бы она держала язык за зубами.       Внутренний голос ехидно хмыкнул.       Нет. Лучше бы ты не довел дело до того, что девчонка решила, будто влюбилась в тебя.       Джон мысленно выругался и, на мгновение сжав виски пальцами, резко развернулся и зашагал к выходу из зала. Его стремительные шаги гулко отдавались от высоких стен, повисая эхом в пустом ночном воздухе. У выхода из зала он напоследок оглянулся: Круэлла не проснулась.       Проигнорировав коридор, ведущий к его кабинету, Джон направился к служебной лестнице: отдел кадров находился этажом выше. Мельком отметил про себя, что, как только отправит девчонку домой первой — покидать Модный дом рука об руку теперь казалось сущим безрассудством, — непременно завернет в мониторную и подчистит записи за последний час. Пожалуй, стоит заменить их на вчерашние, — если не искать подвоха с лупой, никто ничего не заметит. В сущности, что стоит ему совершить еще один подлог? И что он, этот подлог, в сравнении с тем, невольным соучастником которого он уже был?       Впрочем — это потом. Все потом.       А сейчас у него было другое дело, которое следовало провернуть поскорее. Желательно до того, как девушка, проснувшись, отправится на его поиски и — почему она решила дождаться окончания его рабочего дня, догадаться было нетрудно — учинит ему допрос с пристрастием.       Признаваться в причине таинственной записки и собственного странного поведения — и уж тем более передавать ей слова Баронессы — не хотелось категорически.