Крылья ласточки

      Свет тускло тлел сквозь матовое стекло и робко просачивался в коридор через узкую щель под дверью.       Круэлла поправила на плече рюкзак и шагнула к двери. Желтоватый свет лизнул мыски тяжелых ботинок. Она потянулась к ручке.       Что он тут забыл?       Она блуждала по коридорам Модного дома, разыскивая Джона, уже минут десять, то и дело зевая и зябко кутаясь в пальто: со сна ее вечно морозило. От долгого неподвижного сидения — надо же было умудриться уснуть прямо за столом! — беспощадно ныли плечи, а затылок неумолимо наливался свинцовой тяжестью.       Проснувшись в оглушающей тишине главного зала, она тут же принялась жмуриться от света настольной лампы, показавшегося ей спросонья нестерпимо ярким. Блики в стеклах очков, одна из дужек которых во сне пребольно впечаталась в щеку, плясали где-то внизу, на границе поля ее зрения, и Круэлла догадалась вернуть на место съехавшую на самый кончик носа оправу. И только потом обнаружила, что одеревеневшие плечи и спина надежно укутаны ее собственным пальто, которое она, когда в последний раз бодрствовала, совершенно точно видела позади себя, на спинке стула. Да и проснулась она скорее от того, как разнылись несчастные мышцы между лопаток, а не от холода — ее привычного ночного спутника. Машинально закусив изнутри нижнюю губу, Круэлла подтянула за лацкан начавшее съезжать с правого плеча пальто и воровато огляделась по сторонам. Она сидела в неровном круге света, и ее жутковато-бесформенная тень стелилась по черно-белому полу под каким-то неестественным углом, за границей круга теряясь в кромешной темноте, в которой призрачно белели очертания чужих рабочих столов. В зале Круэлла была совершенно одна.       Она не сомневалась, кто именно, обнаружив ее скрючившейся за столом в ворохе шифона — растрепанную, с перекошенными очками, хорошо еще, если не пускала во сне слюни, похабно хихикнув, подсказал внутренний голосок, — тихонько укутал ее, решив не будить. В конце концов, подобное он проворачивал уже не в первый раз.       Круэлла досадливо скривила губы.       Вот бы он хоть раз для приличия выбрал момент, когда она не будет спать по-настоящему. Скрывать от самой себя не было смысла: она была бы совсем не прочь как следует почувствовать — а то и подглядеть одним осторожно приоткрытым глазом, — как он это делает. Скупо, с этой своей вечно прямой спиной, стараясь лишний раз к ней не прикасаться — или все же медленно, осторожно, заботливо?       Она вдруг представила эту картину со стороны. Тяжелые крепкие руки на ее плечах, едва слышное чужое дыхание, запутавшееся в ее волосах на самой макушке, там, где черный встречаться с белым, возможно даже короткий скользящий взгляд в ее лицо, спокойное, безмятежное, неожиданно кажущееся ему — почему бы не помечтать? — почти красивым... Рука, которой она, сама того не заметив, блаженно подперла голову, словно какая-нибудь сопливая влюбленная школьница, внезапно выскользнула из-под подбородка, когда перед глазами вдруг откуда ни возьмись предстал образ спящего Джаспера. Ужаснувшись, Круэлла тряхнула челкой и мысленно вознесла благодарность небу за то, что брат он ей всего лишь номинально, а значит, вероятность того, что она столь же неэстетично храпит во сне, раскрыв рот, не слишком велика.       Она нехотя сползла со стула и окинула складки серебристого шифона, под которыми погребенным оказался почти весь стол, едва ли не с отвращением. Временная передышка давалась ей тяжело. Баронесса не спешила слетать с катушек от ярости и начинать творить всякий вздор, на что втайне надеялась Круэлла, весь последний месяц методично топчась в самой разнообразной обуви, от шпилек до тяжелых военных ботинок со стальными клепками, по непомерному эго своей матери — и по блестящей черной крыше ее же автомобиля — и перетягивая на себя внимание столь дорогих сердцу Баронессы фотокамер. Вместо этого фон Хеллман, не менее методично орудуя своей опасной бритвой, прорежала страницы в альбомах Эммы Мартин и еще нескольких наименее бесталанных дизайнеров, пришпиляя эскизы к пробковой доске в своем кабинете и именуя их ровную — за исключением пустого места в самой середине — колонну своей будущей рождественской коллекцией.       У Круэллы, начавшей терять всякое терпение от тупого ожидания, уже чесались руки хотя бы подлить Баронессе какую-нибудь пакость в ее неизменный салат, когда незадолго до обеденного перерыва к ней внезапно явилась подозрительно немногословная Маккензи и, оставив на краю ее стола нетронутый чай, поманила подругу за собой, коротко пояснив, что дело срочное.       Втолкнув недоумевающую Круэллу в пустую светлую уборную, Прайс сунула ей в руки крохотный белый квадратик — в несколько раз сложенный листок бумаги — и, многозначительно приподняв бровь, захлопнула дверь, так и не переступив порога вслед за подругой. Оставшись в уборной одна, Круэлла слушала, как удаляются по коридору легкие шаги Маккензи, и размышляла о том, что крыша, пожалуй, едет не у нее одной.       Однако, когда она наконец развернула записку и торопливо пробежалась глазами по ровным строчкам слишком хорошо знакомого убористого почерка, она тут же устыдилась собственных мыслей и мельком успела подумать о том, что МИ-5 много потеряли оттого, что Маккензи Прайс не поспешила родиться лет на двадцать пораньше: на войне, помнится, весьма ценились женщины-разведчицы, а из юной портнихи с пронзительными синими глазами, судя по всему, вышла бы неплохая шпионка.       Не без сожаления разодрав записку на мелкие клочки, Круэлла поскорее смыла их в канализацию и, на всякий случай еще раз проверив задвижку, которую повернула на автомате, когда за Маккензи закрылась дверь, привалилась поясницей к холодному краю раковины. Сплетя руки на груди, она принялась размышлять над тем, что только что прочла.       Дело, судя по всему, наконец сдвинулось с мертвой точки, но — об этом красноречиво свидетельствовало вполне категоричное послание Джона — явно не в том направлении, на которое надеялась Круэлла. «Она что-то подозревает». Что он хотел этим сказать?       Она приподняла очки на лоб и сосредоточенно потерла переносицу.       «Не заходи ко мне. Не улыбайся. Не оглядывайся».       Значит ли это, что Баронесса в чем-то подозревает не ее, а... его?       Этого, признаться, ей хотелось меньше всего.       Кроме того, он ясно дал понять, что, какими бы ни были подозрения Баронессы, ее они тоже касаются. Словом, они касаются их обоих.       «Не улыбайся».       Круэлла фыркнула. Неужели она улыбается ему так явно, что он не преминул вынести это в отдельное предложение?       Неплохо было бы задать этот вопрос ему лично, прямо в лоб: она уже успела выяснить, что вот так, нахрапом, ей обычно удается добиться от него куда большего количества ответов, чем юля вокруг да около и подкидывая ему всевозможные намеки. Эти самые намеки он, кажется, чуял за версту, как чует расставленные ловушки опытный лесной зверь, а потому прикидываться дурочкой и ждать, что он выложит ответ ей на блюдечке, — это заранее дохлый номер.       Вот только с этим была одна, но весьма весомая проблема: разговаривать с ним в стенах Модного дома он тоже вполне недвусмысленно ей запретил. Она не сомневалась: причина была, и серьезная, иначе он не стал бы писать записки и передавать их через кого-то, словно они какие-то малолетние заговорщики, замышляющие пакость против школьного учителя.       А потому, как это ни бесило, пришлось признать: сегодня, во всяком случае, пока из Модного дома не отчалит восвояси Баронесса, да и все остальные тоже, кроме, пожалуй, Маккензи, ей придется играть по установленным им правилам.       Проторчав в уборной еще с пять минут, негодуя про себя — Круэлла терпеть не могла чего-то не знать, — она наконец выскользнула из своего убежища и направилась обратно в зал.       Продемонстрировать чудеса конспирации ей пришлось практически сразу. К счастью, Джон обнаружился у входа в зал не в одиночестве, а в компании Джеффри. Последний, привычно белый как полотно, что-то вполголоса втолковывал своему собеседнику — что-то про мистера Рэдклиффа и адрес адвокатской конторы, который он то ли как назло потерял, то ли не знал вовсе, — поэтому Круэлле не составило особого труда быстро, на ходу, кивнуть обоим с самым будничным видом. Отчасти помогла кислая физиономия Джеффри, по которой она, подняв глаза лишь на мгновение, чиркнула безразличным взглядом поверх оправы очков. Джон на нее и вовсе не посмотрел. Чтобы понять это, ей не нужно было смотреть на него: шагая к своему столу, она ровным счетом ничего не почувствовала там, между лопаток, где у нее всякий раз неизменно жгло, стоило его внимательному взгляду сфокусироваться, хотя бы на несколько секунд, на ее не выделяющейся особыми габаритами фигуре, мельтешащей в толпе.       Весь день она сидела как на иголках и без конца колола этими самыми иголками пальцы, пытаясь сосредоточиться на работе. Незаконченное серебристо-серое платье, обретавшееся тут же, на манекене, бельмом маячило на краю поля зрения, пока она, тихо ругаясь себе под нос, закладывала бесчисленные складки на шифоновом подоле.       В конце дня, когда Баронесса, явно пребывавшая в одном из самых мрачных своих настроений, наконец отбыла прочь — одна, без неизменной тени в лице Джеффри, — а дизайнеры и портные принялись убирать со столов и гасить лампы, Круэлла, у которой от монотонной работы вблизи уже начисто пересохло в глазах, заметила подплывающую к ней Маккензи в сопровождении еще пары портних. Двух молоденьких девушек — одна повыше, другая пониже — она смутно помнила по ставшим в последнее время довольно редкими посиделкам в швейном цеху за круассанами или пастушьим пирогом миссис Прайс, который та раз в неделю неизменно присылала дочери в Лондон.       — Ты же не хочешь просидеть здесь до утра? — Маккензи выразительно кивнула на ворох серебристых складок, которые уже погребли под собой стол и расползались во все стороны, явно намереваясь захватить еще и пол.       Вскоре девушки — Эми и Марта, наконец удалось вспомнить Круэлле их имена, — бодро сновали вокруг манекена, пришпиляя к подолу драпированный шифон — назавтра останется только пристрочить на машинке, — позволив им с Маккензи заняться шлейфом, к которому Круэлла сегодня уже и не надеялась приступить. Зал стремительно пустел. Как обычно, словно из ниоткуда, на горизонте появились две молчаливые уборщицы, вооруженные метелками на длинных черенках: прежде чем приступать к мытью полов, им всякий раз приходилось выметать из зала целые горы обрезков всевозможных тканей и спутанных ниток. Краем уха слушая монотонный шелест метелок, Круэлла нет-нет, да и замечала на себе вопросительный взгляд юной подруги. Разумеется, в том, что Маккензи принесенную ею же записку не читала, сомневаться не приходилось, а потому Круэлле нетрудно было догадаться, какой вопрос вертелся у нее на языке.       Мимо прошуршала одна из уборщиц, методично вымела спутанные нитки из-под стола — Круэлла машинально приподняла над полом ноги, а стоявшая рядом Маккензи торопливо переступила с одной на другую, чтобы не наступить на щетину метелки, — и двинулась дальше. Марта и Эми продолжали крутиться вокруг манекена.       — Ну так?.. — вдев нитку в иглу, Прайс, терпение у которой, похоже, иссякло, пытливо взглянула на подругу. Та, спрятавшись за рыжей челкой, аккуратно заложила первую крупную складку на будущем шлейфе.       Приняв из рук Маккензи иглу, Круэлла закрепила ткань парой стежков. Потом нехотя пожала плечами.       — Я знаю не больше твоего.       Прайс коротко взглянула на портних. Поглощенные своим занятием, они не обращали на них с Круэллой никакого внимания.       — Тогда зачем...       — Дождусь и спрошу, — Круэлла резче, чем нужно, заложила еще одну складку. — Если он так сделал, значит, причина была. Хоть меня и бесит тот факт, что я по-прежнему ничего не понимаю.       Маккензи вздохнула и поправила в очередной раз начавший съезжать с края стола серебристый шифон.       Прошел час. Поднявшись из-за стола — шлейф был почти готов, — Круэлла повертелась так и сяк, с трудом разминая намертво затекшую спину, которая, казалось, печально поскрипывала при каждом движении, и искоса взглянула на вполне довольных проделанной работой, но отчаянно зевающих Эми и Марту. Отправить их домой отсыпаться, впрочем, ей удалось далеко не с первого раза: вырвавшись наконец из-под блеклых сводов швейного цеха, где прежде им приходилось довольствоваться рутинной работой вроде окантовки пуговичных петель, юные портнихи принялись наперебой убеждать ее, что с удовольствием сделают для нее что-нибудь еще, даром что на Модный дом уже наползла одним краем ранняя декабрьская ночь. Круэлла вдруг подумала, что Маккензи неслучайно привела с собой этих двоих. Хитроватый взгляд Прайс, для приличия принявшейся в один голос с ней выпроваживать коллег на отдых, лишь подтверждал ее догадку. В конце концов, о желании некоторых портных «сменить флаги» Маккензи сообщила ей уже довольно давно. Вряд ли с тех пор что-нибудь изменилось.       Круэлла смотрела на взбудораженных, растрепанных девушек — глаза у обеих блестели так, словно им досталась не неоплачиваемая переработка на благо Баронессы, а как минимум возможность выпустить на подиум собственную коллекцию, — и чувствовала, как крутятся, набирая обороты, шестеренки под копной искусственных рыжих волос. Пожалуй, скоро она действительно сможет им кое-что предложить — что-то поинтереснее довольно унылого торчания в пустом темном зале, от которого у самой Круэллы уже натурально ныли все зубы. Но пока им знать об этом не следует. А потому, поблагодарив за помощь и пообещав непременно обратиться за ней вновь, она, со всей доступной ей мягкостью — черта, не особенно присущая ей с самого детства, — довольно настойчиво выпроводила обеих восвояси.       Маккензи, до сих пор весьма убедительно поддерживавшая подругу, внезапно возмутилась, когда с аналогичным призывом Круэлла обернулась уже к ней.       — Посмотри на себя, — она выразительно махнула в сторону Круэллы огромными ножницами, которыми минуту назад аккуратно подреза́ла неровный край шифона, который еще следовало обработать. — В гроб краше кладут.       — Спасибо на добром слове, — кисло ухмыльнулась та, стараясь не смотреть на сверкающие лезвия в руках Маккензи. — А ты, между прочим, выглядишь так, словно тебя из этого гроба только что достали. И это при том, что тебе доводить себя до такого изысканного состояния не было никакой нужды. В сущности, вы втроем сейчас делали мою работу, — она скользнула взглядом по почти готовому шлейфу. За последний час Маккензи несколько раз сменяла ее, принимаясь не менее аккуратно и тщательно закладывать складку за складкой.       Маккензи снисходительно вздохнула, словно перед ней стояла не выросшая на улице прожженная мошенница, а недоразвитый ребенок лет шести.       — Если ты окончательно свалишься без сил, то порадуешь этим только… — ее темно-синие, почти черные в свете лампы глаза непроизвольно скользнули вверх. Оборачиваться Круэлле не было нужды, как и просить Маккензи закончить начатое предложение. — А вот всем остальным, включая меня и… его, совсем не отрадно будет наутро обнаружить тебя здесь, лежащую без чувств, — Круэлла раскрыла было рот, сама не зная, что хочет сказать, но Прайс, в очередной раз махнув ножницами, не дала ей вставить и слова. — Впрочем, нет. Он найдет тебя раньше, и что-то, подруга, я сомневаюсь, что он погладит тебя за такое по головке.       Последнее замечание Маккензи, поспорить с которым она не смогла бы при всем желании — не сказать, к слову, что такого желания у нее совсем уж не было, — поостудило воинственный пыл, и Круэлла, не без труда запихнув поглубже проклятую гордость вперемешку с упрямством — как ни крути, умница Маккензи была всюду права, — вздохнула, сдаваясь:       — Спасибо.       — Другое дело, — одобрительно хмыкнула Маккензи и, обойдя Круэллу, приготовилась плюхнуться на ее пустующий сейчас стул.       — Но сейчас я хочу, чтобы ты пошла домой.       Просиявшая было Прайс сразу же сникла:       — В смысле? Тут же осталось всего ничего!       Круэлла с мягкостью, которой за собой не подозревала, высвободила несчастные ножницы из крепко стиснутых бледных пальцев подруги и опустила их на стол, подальше от края, чтобы не упали ненароком и не наделали грохота. В дальнем конце зала, отдаваясь слабым эхом в сухом пыльном воздухе, раздался звук капающей воды: уборщицы принялись за мытье полов.       — Вот именно, — освободив руки, Круэлла на мгновение прижала пальцы к губам, отчаянно подавляя зевоту. — Всех делов-то на десять минут. Кроме того, если тот, на кого ты так усиленно намекаешь, обнаружит здесь два бесчувственных тела, полагаю, обрадуется он еще меньше. И если с доставкой моего тела до дома у него проблем не возникнет, то с твоим придется повозиться.       Маккензи, успевшая устало опуститься на стул, беззлобно усмехнулась, и, подперев голову рукой, пристально посмотрела на Круэллу снизу вверх.       — Да, подруга. Да тут, похоже, дело совсем не в платье.       Круэлла мигом ощетинилась, почувствовав, как тепло стало ушам под прядями рыжих волос.       — Разумеется, мне нужно с ним поговорить. Этой игры в тайны мне за сегодня хватило вот так, — и она чиркнула по горлу ребром ладони.       Маккензи бездумно перебирала в пальцах край серебристого шлейфа. — Я тебя прекрасно понимаю, но... Ты считаешь, это разумно? Я имею в виду, выяснять все прямо здесь и сейчас? Вы же и так...       Мимо прошелестела уборщица с мокрой тряпкой, и Маккензи прикусила язык. Круэлле, впрочем, и не нужно было, чтобы она продолжала. И без того было ясно, что́ она имела в виду.       Вы же и так живете вместе.       Уборщица двинулась дальше, оставляя за собой блестящий от воды чистый пол в черно-белую клетку. Круэлла, скрестив ноги, присела на край стола полубоком к Маккензи.       — К сожалению, терпение, как и многое другое, не входит в число моих добродетелей. Поэтому если я приду домой раньше него, он, когда вернется, вероятнее всего, обнаружит на его месте сплошные руины.       В том, что в тишине пустой квартиры она и впрямь вся изведется, гадая над смыслом таинственного послания, Круэлла не сомневалась. Пребывание же с Джоном под одной крышей создавало хотя бы какое-то подобие контроля над ситуацией. Словно эти лишние полчаса действительно могли что-то изменить.       Маккензи устало потянулась на своем стуле и, подавив внезапный зевок, медленно поднялась из-за стола.       — Что ж, — пожала плечами она, мягко потрепав по руке по-прежнему сидевшую на краю столешницы Круэллу, — зато мы точно знаем, что в число твоих добродетелей входит ослиное упрямство, поэтому спорить с тобой — себе дороже. Но только обещай, — взгляд у нее вдруг сделался серьезным, — что доделаешь только это, — она махнула на почти готовый шлейф. — С остальным разберемся завтра.       — Мгм, — промычала в ответ Круэлла, кивнув отяжелевшей головой. — С остальным завтра.       Когда через десять минут Маккензи, обернувшись и помахав ей напоследок, скрылась за дверью зала, она, только теперь как следует осознав, как сильно вымоталась, тяжело опустилась на стул и вытянула под столом ноги. Полупрозрачная ткань серебрилась в свете лампы, бликуя до рези в глазах. Приподняв очки, Круэлла потерла веки кончиками пальцев.       Даже если бы она и вознамерилась нарушить данное Маккензи слово — уходя, та еще раз заставила ее едва ли не поклясться, что с работой в ближайшие минут пятнадцать будет покончено, — она бы, пожалуй, не нашла на это сил.       Она вернула очки на место и тоскливо потянулась за игольницей.       Догадываться о том, как обстояли дела дальше, ей впоследствии пришлось исключительно по косвенным уликам. Во всяком случае, когда она, проснувшись под собственным пальто, кое-как пришла в себя и обозрела стол, на котором только что дрыхла самым бессовестными образом, то там, где несколько минут назад покоилась ее рыжая голова, обнаружился при ближайшем рассмотрении вполне себе готовый шлейф. Круэлла недоверчиво проверила швы и драпировку: закончить работу ей удалось не иначе как на автопилоте. Пришлось не без внутреннего удовлетворения признать, что талант — если уж он есть, а в его наличии у себя Круэлла сомневаться не привыкла, — то его, как ни старайся, не пропьешь. И не проспишь.       Прохладный воздух бодрил. Круэлла мягко, почти бесшумно — в отличие от главного зала, коридоры на первом этаже были по-старомодному застелены темным ковролином — ступала в полумраке, и длинные тени от неярких потолочных светильников ползли за ней, цепляя за пятки. Ноги сами принесли ее к знакомой двери, дорогу к которой она знала слишком хорошо: девушка справедливо рассудила, что раз Баронессы на горизонте нет, то и запрет Джона на ее, Круэллы, нахождение здесь вроде как можно считать временно недействительным. Однако, когда она привычно нажала на ручку, та не поддалась. Подождав с несколько секунд, она, сначала тихо, потом погромче, поскреблась в дверь. Ответом ей уже вполне ожидаемо послужила густая ночная тишина.       Она еще немного постояла под дверью, привалившись к той плечом и, в общем-то, прекрасно понимая, что ждать бесполезно: в том, что кабинет пуст, сомневаться не приходилось. Вообразить, будто Джон заперся там и попросту отказывается ее впускать, было почти так же невозможно, как представить того же Джона — с этой его извечно прямой спиной и белоснежными манжетами, — скажем, взбирающимся в собственную квартиру по водосточной трубе.       Оттолкнувшись от двери, Круэлла поправила съехавшую с плеча лямку рюкзака и отправилась на поиски. Вероятность того, что он куда-то ушел, оставив ее здесь совсем одну, и вовсе, миновав нулевую отметку, устремлялась куда-то в область отрицательных значений.       Удача улыбнулась ей на втором этаже — мягким светом явно настольной лампы она неслышно стелилась по ковролину, пробиваясь сквозь узкую щель под дверью. Тот же приглушенный свет слабо бликовал на блестящей поверхности таблички справа от двери, отчего выбитые на ней буквы сильнее обычного чернели густой темнотой. Круэлла прекрасно помнила это место: сюда несколько месяцев назад она приносила свои фальшиво-настоящие документы для оформления на работу.       Но что он тут забыл?       Она медленно потянулась к ручке, чувствуя, как крутятся, поскрипывая, шестеренки во все еще мутной после недолгого сна голове.       «Не приходи».       «Не улыбайся».       «Не разговаривай».       «Она что-то подозревает».       Среди десятков других в отделе кадров хранилась тоненькая папка с личным делом Эстеллы Миллер.       Эстеллы Миллер.       — О, черт, — успела выдохнуть Круэлла за секунду до того, как внезапно возникшая за матовым стеклом высокая тень вдруг распахнула дверь перед самым ее носом, и она, так и не успев дотронуться до ручки, резко дернулась назад, машинально прикрывая от света глаза.       — Что ты здесь делаешь? — Джон говорил тихо, на грани шепота, однако в его голосе отчетливо звенело напряжение.       Проморгавшись, Круэлла шагнула вплотную к нему, запрокинув голову и глядя ему в лицо. Свет настольной лампы бил ему в спину, и глаза его казались совсем черными.       — Могу задать тебе тот же вопрос, — знакомые интонации — его интонации — неожиданно прорезались в ее собственном хрипловатом голосе.       Она попыталась заглянуть ему под руку: на столе под лампой лежала папка.       Внезапно на ее плечо опустилась тяжелая широкая ладонь. Вздрогнув, Круэлла вновь вскинула на него глаза. Если он, после всего, что она наворотила за последние пару дней, сам прикасается к ней, значит, его действительно заботит что-то посерьезнее ее нелепого — с его точки зрения — признания. Она медленно втянула носом воздух. Выходит, догадка, пронзившая ее мозг за мгновение до того, как он возник на пороге кабинета, вполне может быть верна.       — Тебе лучше пойти домой, — от былого напряжения в его голосе не осталось и следа. Теперь в нем была только пустая, безжизненная усталость. — Обещаю, я все расскажу тебе чуть позже.       Она слегка дернула плечом, давая понять, что́ думает о его предложении, но он лишь сильнее сжал пальцы. Круэлле показалось, что она почувствовала их тепло сквозь слои одежды.       — Ее здесь нет, Джон, — прозвучало куда менее резко, чем она планировала: ощущение мужской руки на ее плече отчаянно отвлекало. — А я ненавижу не понимать, что происходит.       И прежде, чем он успел сказать или сделать что-то еще, она ловко поднырнула под его рукой и протиснулась в кабинет между его внушительной фигурой и дверным косяком, чуть не зацепившись за ручку свисающей лямкой рюкзака. На мгновение ей пришлось прижаться к нему едва ли не всем телом, и она мысленно ухмыльнулась: теперь, когда он и так все знал, необходимость стесняться и осторожничать отпала сама собой, и в этом, признаться, были свои плюсы. Она как ни в чем не бывало оглянулась на него. Он, в отличие от нее, продолжал осторожничать и довольно убедительно сделал вид, что ничего не произошло.       Или его ум и правда был занят чем-то посторонним, и в это мгновение для него действительно ничего не произошло. Он со вздохом закрыл дверь и повернул торчавший из скважины ключ.       Едва справившись с желанием разочарованно поджать губы — оказывается, его довольно своеобразная реакция на ее прикосновения все же нравилась ей куда больше, чем ее отсутствие, — Круэлла подошла к столу. Подцепила сероватую картонную обложку, открыла папку. На нее со знакомой фотографии смотрело собственное обрамленное рыжими прядями лицо. Вот только имя было другим. Вместо Эстеллы Миллер с главной страницы личного дела улыбалась Эмма Мартин. Круэлла нахмурилась. Пазл в голове продолжал складываться, но ей отчего-то казалось, что пара мелких деталей все равно не стыкуется так, как нужно. Она обернулась к Джону и вопросительно заглянула ему в лицо. До сих пор тот молча стоял за ее спиной, ничего не объясняя и не комментируя. Видимо, решил позволить ей сделать выводы самостоятельно. Встретив ее взгляд, он неопределенно кивнул головой.       — У тебя, похоже, талант, — она подняла брови, по-прежнему ничего не понимая, и он с едва заметной усмешкой пояснил: — Талант становиться ей костью в горле в любой своей ипостаси.       Круэлла кинула быстрый взгляд на папку.       — В каком смысле?       «Она что-то подозревает».       — В том смысле, что Эмма Мартин с недавних пор интересует ее не меньше Круэллы.       Она на секунду закусила губу.       — Значит, у нее есть подозрения, что эти... эти двое... это один и тот же человек?       Джон повел плечом, глядя куда-то мимо нее.       — Этого я тебе сказать не могу. Посвящать меня в свои соображения она не сочла нужным. Поэтому, вполне возможно, ты права. Но, может статься, она просто начала видеть для себя опасность в Эмме Мартин как таковой, и Круэлла тут ни при чем.       Она невольно фыркнула.       — В ком? В... Эмме? В самоучке из провинции? Откуда она там? — тонкий палец пробежался по строчкам анкеты. — Из Манчестера? Ты, наверное, шутишь.       Джон, впрочем, явно не шутил. Глядя на ее кривую усмешку, он и не думал улыбаться сам.       — Поверь мне, ее не волнует, откуда ты. Ты талантлива, и для нее это главное.       — Хочешь сказать, ее пугает мой талант?       Джон отрицательно качнул головой.       — Скорее, твой характер. Который, в сочетании с талантом, вполне способен создать ей определенные проблемы. И этого она не может не понимать.       Она пытливо взглянула ему в глаза.       — Что ты имеешь в виду?       На этот раз тень улыбки чуть дернула вверх уголок его рта.       — Он у тебя есть. Характер. Баронесса терпеть не может слабаков. Она их презирает, — Круэлла молча ждала продолжения. — Однако, полагаю, ты и сама прекрасно понимаешь, что тех, кого она не способна контролировать, она тоже не особенно жалует. Как думаешь, — он ответил ей пристальным взглядом, — ты создаешь впечатление человека, которого можно контролировать?       Круэлла открыла было рот... и, не сказав ни слова, почти сразу закрыла его обратно. Потому что от самой мысли, будто она способна создать столь жалкое впечатление, ей захотелось презрительно скривиться.       Другого ответа ему не потребовалось.       Круэлла смотрела, как он, подойдя к столу — она, пропуская его, отступила на шажок в сторону, — аккуратно завязывает шнурок, сшивающий папку.       — Но… это, — она указала на папку в его руках, — я все еще не совсем понимаю, зачем… Это ведь ты подменил его, так?       Он кивнул, быстро взглянув на нее, и ненавязчиво провел свободной ладонью по левому борту пиджака.       В том, куда отправилась старая страница из папки, сомнений больше не было.       — Но зачем?       Джон подошел к высокому шкафу позади стола и выдвинул один из ящиков. Пробежавшись пальцами по другим стоявшим там папкам, он аккуратно вставил на место ту, что держал в руках.       — Сегодня она спрашивала у меня об Эмме Мартин.       Круэлла кивнула, забыв, что мужчина, по-прежнему стоявший к ней спиной, ее не видит. Начало было вполне ожидаемое.       — Что именно она хотела знать?       Джон обернулся. Его лицо, на котором в последние минуты обреталось хотя бы какое-то подобие эмоций, вновь ничего не выражало.       — Хотела знать, достаточно ли, — секундная заминка не ускользнула от внимания Круэллы, — хорошо я знаком с Эммой, чтобы иметь возможность рассказать о ней что-то, что будет интересно Баронессе.       Круэлла невольно ухватилась за звякнувшие в его голосе странные интонации.       — А «достаточно хорошо» — это, в ее понимании, как? — склонив голову к плечу, невинно поинтересовалась она.       Если Джон и уловил подтекст в ее словах — в чем она почти не сомневалась, слишком уж он был неприкрытым, — то виду не подал. Во всяком случае, на его каменном лице не дрогнул ни один мускул.       — Ты ведь помнишь, что Эмма Мартин — дочь моего старого знакомого? — невозмутимо ответил он. — Поэтому теоретически я могу знать о ней чуть больше, чем ничего.       Глядя в его темные глаза, которые, кажется, даже не блестели в свете лампы, Круэлла с вдруг досадой обнаружила, что, попытавшись смутить его, вместо этого совершенно неожиданно смутилась сама.       — Ну да, — буркнула она себе под нос, решив не развивать тему. — И что ты ей ответил?       Этот вопрос, впрочем, она могла не задавать. Не мог же он в самом деле сказать Баронессе что-нибудь вроде: «Она живет у меня уже несколько недель и на днях призналась мне в любви». Разумеется, он ушел от ответа — в его мастерском умении это делать она в очередной раз сама убедилась только что.       — Сказал, что это не так.       Разумеется.       Однако пазл по-прежнему никак не хотел сложиться до конца. Круэлла мысленно вертела в пальцах казавшуюся лишней деталь, не зная, куда ее приткнуть и сто́ит ли вообще пытаться.       — А... она? — внезапный в своей простоте вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела его осознать. — Не говори мне, что ее удовлетворил такой ответ, — больше похожий на отсутствие ответа, хотелось добавить ей, но она все же решила не дерзить. — Ты сказал ей это, а она просто отстала?       Джон слегка склонил голову к плечу, вглядываясь в ее лицо. Казалось, он ждет, что она сама дойдет до какой-то важной мысли, но ей, как назло, никак не удавалось ухватить ее за хвост.       — В том-то и дело, что да. Выражаясь твоими словами, она просто отстала. Но ты же понимаешь, что это вовсе не значит, что мой ответ ее удовлетворил. Скорее это означает, что моим ответам она больше не верит. Следовательно, нужную ей информацию она постарается получить из других источников.       Он говорил медленно, вкрадчиво, и его тихий голос ввинчивался ей в мозг, приводя, наконец, в движение успевшие покрыться ржавчиной шестеренки.       — И первым делом она придет сюда, — взгляд Круэллы непроизвольно скользнул по ящику, куда Джон убрал папку, — найдет личное дело и... — она криво улыбнулась, переведя взгляд на Джона. — Ты ведь тогда именно так узнал, кто я такая на самом деле, верно?       Не сводя с нее глаз, он на мгновение опустил веки — эдакий призрачный кивок, заметный только ей. Словно за ними мог кто-то подсматривать оттуда, из темноты за окном, исчерченной вертикальными белыми полосами жалюзи. Черный, белый, снова черный...       — И по этой же причине ты заменил его на..? — она поддержала его игру, одними глазами указав на шкаф.       Снова «да».       Она тряхнула челкой, пряча улыбку.       — Похоже, я на тебя дурно влияю, Джон. Этот подлог... он уже который по счету?       — Я давно перестал считать, — в тон ей ответил Джон, опираясь бедром о столешницу и складывая руки на груди — копируя ее собственную позу. — Но ты права. Все совершенные мной подлоги так или иначе связаны с тобой. Так что отрицать твое влияние бессмысленно.       Круэлла лукаво взглянула на него поверх стекол очков.       — Знаешь, звучит почти как комплимент.       Она прекрасно понимала, что ступает на тонкий лед, однако ей, признаться, было любопытно, поддержит ли он ее игру и теперь или тут же даст заднюю, дав понять, что подобное кокетство — иначе и не назовешь — это уже чересчур. Круэлла и сама знала, что, если она не хочет потерять в его лице еще и друга — будто бы до этого он был ей кем-то помимо друга, погано ухмыльнулся внутренний голосок, — то ей следовало быть осмотрительнее и поменьше испытывать его терпение: вряд ли подобные выходки он будет и дальше спускать на тормозах. Но черт возьми, ей нравилось, нравилось демонстрировать свои чувства вот так, в открытую, не давя их ночами в одиночестве, точно наркоман во время ломки, говорить громко, касаться уверенно, по-идиотски флиртовать в пустом полутемном кабинете, сидя рядом с ним на краешке чужого стола, и смотреть, смотреть, смотреть...       — В любом случае, это всего лишь отсрочка.       Что ж. Джон не отвесил ей шутливого поклона и не сказал какую-нибудь глупость вроде «знаешь, это и был комплимент», но и не оборвал на полуслове и даже не отодвинулся на безопасное расстояние из опасения, что она, не ровен час, начнет распускать руки. Словом, он просто продолжил оттуда, где остановился, не сделав шага ни вперед, ни назад. Эдакий невооруженный нейтралитет.       Она, успев забраться на стол поосновательнее и теперь болтая в воздухе ногами в тяжелых шнурованных ботинках, сцепила руки на коленях в замок и принялась ждать, чем он закончит эту свою, в общем, и без того вполне законченную мысль. Но он смотрел прямо перед собой, изучая исполосованное пластинами жалюзи темное окно, и она практически слышала, как перешептываются мысли в его голове.       — Разумеется, рано или поздно Джеффри или кто-то другой — тот, кого она отправит рыть носом землю вместо меня, — выяснит, что никакой Эммы Мартин из Манчестера никогда не существовало.       Круэлла искоса взглянула на него из-под челки.       Бледный мужской профиль резко вреза́лся в окружающий полумрак. Холодный, жесткий, неподвижный. Хотелось очертить его подушечкой пальца, медленно повторяя контуры. Она сильнее стиснула руки на коленях и тоже перевела взгляд на черно-белые полосы полуприкрытых жалюзи. В окно скребся декабрь, и она зябко передернула плечами под пальто, представив, что скоро нужно будет выходить на улицу. И почувствовала, как теплеют уши, поняв, что веского повода отстранить ее от себя и дать ей замерзнуть, у него совершенно точно не будет.       — Зато у меня — у нас — будет еще немного времени, — она заговорила тихо, и ее голос вплетался в густые тени вокруг них. — Во всяком случае, больше, чем если бы она познакомилась с Эстеллой Миллер раньше положенного. Поэтому…       Короткое «спасибо» не успело сорваться с губ, потому что Джон внезапно ее оборвал:       — Тихо.       Она не успела понять, как он, успевший присесть на край столешницы бок о бок с ней, оказался на ногах. Вскинутая вверх рука замерла в воздухе, призывая молчать. Круэлла бесшумно соскользнула со стола следом за ним, попутно машинально нажав выключатель настольной лампы. Стоя в этом кабинете несколько месяцев тому назад, могла ли она предположить, что древняя как мир воровская привычка однажды пригодится ей и здесь?       — … ты тут? — донеслось до них откуда-то из густого сумрака за матовым стеклом.       Твою мать.       Догадаться, кто, по мнению внезапно решивший нагрянуть Баронессы, должен быть «тут», учитывая, что в такой час тут мог быть только один человек, было нетрудно.       Круэлла застыла в темноте, жадно ловя звуки. Взгляд в бессознательном стремлении уцепиться во мраке хоть за что-то, намертво прирос к белеющей в темноте тонкой полоске манжеты: Джон по-прежнему стоял неподвижно, и его рука преграждала ей путь.       Баронесса была не одна. Тихий рокот, похожий на звук перекатывающейся под приливной волной галькой, явственно делился на два голоса.       — …то неважно… сюда, …а мной.       Первый принадлежал самой Баронессе.       Бесшумно скользнув под вскинутой рукой Джона, Круэлла тенью метнулась к двери, и в следующее мгновение уже сжимала в холодной руке ключ. Тем, кто находился там, снаружи, совершенно не обязательно было знать о том, что дверь кабинета заперта изнутри.       — …е понимаю, зачем мы…? … ясните!              Второй голос звучал куда менее уверенно и явно принадлежал мужчине. Круэлла по-прежнему стояла у двери, и до нее донеслись едва различимые звуки шагов.       Она вздрогнула, когда ее пальцев в темноте неожиданно коснулись чужие — сухие и теплые: Джон забрал у нее ключ. А в следующее мгновение те же пальцы сомкнулись на ее запястье и резко потянули куда-то в глубь кабинета. Он подвел ее к неприметной двери справа от высокого шкафа, куда совсем недавно отправилась серая папка. Она даже не услышала, как повернулся в замке ключ. Из-за открывшейся двери пахнуло пылью и бумагой: похоже, за ней скрывалось что-то вроде архива.       — Ступай сюда и сиди тихо, — выдохнул Джон едва слышно, и его дыхание обожгло ей щеку. — Она не должна тебя здесь найти.       Понимая, что спорить бессмысленно, она нырнула из темноты кабинета в еще бо́льшую темноту крохотной каморки, заставленной стеллажами от пола до потолка. И, сама не понимая, что делает, уцепилась за рукав Джона, намереваясь утянуть его за собой.       — Что ты… — прошипел он, а она с замиранием сердца слушала, как приближаются шаги двух пар ног. Сомнений в том, куда они направлялись, практически не осталось. — Она же…       — Поздно! — яростно выдохнула Круэлла, и он, наконец сдавшись, шагнул к ней в темноту.       За мгновение до того, как в ту, другую замочную скважину в тихим шелестом вошел ключ.       Круэлла, затаив дыхание, прижалась боком к стене, за спиной Джона. Замерев слева от двери, он, кажется, и вовсе перестал дышать.       Она подавила отчаянное желание ткнуться ему лбом между лопаток, закусив от досады губу.       Глупая, глупая!..       «Тебе лучше пойти домой».       Ну почему она его не послушала?       Щелкнул замок. Гулко застучали по полу каблуки.       — Баронесса, о ком вы говорите? Почему она так вас волнует? Вы можете мне хоть что-то объяснить?       Ключ со звоном ударился о столешницу. Вслед за звуком пришел свет: вновь вспыхнула настольная лампа.       — Имей терпение, — презрительно бросила фон Хеллман. — Мое ты продолжаешь испытывать на прочность с завидным упорством, так почему бы ради разнообразия не заняться немного своим?       Круэлла дышала медленно, опасаясь издать хоть малейший звук.       Роджер Рэдклифф. Неуловимо похожий на Хораса недотепа-адвокат. Вот кого привела с собой Баронесса.       Вот кого она собиралась заставить рыть носом землю.