однажды вместе — навсегда вместе

      Красный туман медленно отступал от сознания, оставляя за собой лишь смутные отголоски жара и головокружения. Феликс попытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Горло горело, и каждый вдох отдавался резкой болью в груди. Он застонал, прижимаясь щекой к мягкой поверхности. Это была не его соломенная подстилка, не жесткое одеяло, а нечто невероятно нежное и пушистое, пахнущее...       Этот запах. Он узнал его моментально. Теплый, густой аромат хвои, морозного воздуха и чего-то животного, пряного, что щекотало ноздри и успокаивало одновременно. Запах Чана.       Ликс распахнул глаза. Мир вокруг был размыт, но постепенно обретал контуры. Высокие потолки, тяжелые балки, огромный камин, в котором весело плясали языки пламени. Все вокруг казалось массивным, надежным, построенным для существ, гораздо больших, чем он сам. За окном царила глубокая ночь, но помещение заливал мягкий, оранжевый свет огня, отбрасывая причудливые тени на стены, увешанные шкурами и странными, поблескивающими предметами, похожими на оружие.       Он лежал на огромной кровати, утопая в ворохе мягких мехов. Под щекой чувствовалась грубая, но удивительно мягкая шерсть. Попытался пошевелиться, и волна слабости прокатилась по телу. Голова раскалывалась. Он чувствовал, как пульсирует в висках, а кожа горит.       — Проснулся, маленький глупыш?       Голос. Глубокий, низкий, но сейчас в нем звучала нежность, от которой по всему телу пробежали мурашки. Феликс резко повернул голову.       Чан стоял в дверном проеме, словно вырезанный из темноты. На нём не было халата, который он отдавал Феликсу. Только темные, свободные штаны, низко сидящие на бёдрах. Обнаженный торс альфы был мощным и рельефным, с широкими плечами и узкой талией. Огонь камина играл на его коже, подсвечивая сложные татуировки, которые вились по рукам и груди, словно древние узоры. В одной руке он держал деревянную миску, от которой поднимался пар, в другой — небольшой кувшин.       Феликс почувствовал, как щеки вспыхнули. Стыд, непонятно откуда взявшийся, опалил его. Он же… Он был совсем голым под этими мехами.       — Где... где я? — голос Ликса был хриплым и слабым. Горло царапало, словно он наглотался песка.       Чан медленно подошёл к кровати и сел на край, отчего та слегка прогнулась. Альфа был таким большим, таким близким. Его запах окутывал Феликса, проникая в легкие и успокаивая воспаленные носовые пазухи.       — В моем доме. Ты упал у рва, — Чан протянул ему миску. — Пей. Это отвар из корней, что я сам собирал. Снимет жар и боль в горле.       Феликс попытался приподняться. Меховая накидка, которая до этого была на нём, соскользнула, обнажая худые плечи, ключицы и россыпь крохотных родинок. Ликс смущенно прикрылся руками.       — Твоя одежда промокла насквозь, когда ты падал, — спокойно сказал Чан, но его взгляд задержался на секунду на тонкой шее омеги, затем скользнул по его ключицам. — Я сушу её у огня. Не бойся. Я не трону тебя. У нас, альф, тоже есть честь.       Феликс взял миску. Дерево было теплым. Пальцы Чана на мгновение коснулись его руки, и по телу пробежал легкий электрический разряд. Запах альфы стал ещё сильнее, окутывая его, словно второе одеяло. Омежка жадно отпил горьковатую, но приятную на вкус жидкость. Она была травяной, но с каким-то сладким, землистым послевкусием. Тепло начало медленно разливаться по его груди, успокаивая воспаленное горло и легкие.       — Почему ты мне помогаешь? Мои братья говорят, вы… жестокие, — прохрипел Феликс, глядя на Чана снизу вверх. Янтарные глаза альфы смотрели на него пристально, но без осуждения. — Они говорят, вы забираете наших детей и не знаете жалости.       Чан усмехнулся, и на его щеке появилась очаровательная ямочка, которую Феликс уже видел.       — А твои братья не говорили, что мы забираем детей, потому что они — наши сыновья? Альфы не рождаются у альф, Ликс, — его голос стал серьёзнее, но в нем не было злости. — Мы зависим от вас так же, как и вы от нас. А помогаю… — Чан чуть наклонил голову. — Наверное, потому что никто еще не пытался перепрыгнуть ров в полуобращенном состоянии, просто чтобы «посмотреть». Ты либо очень храбрый, либо очень глупый.       — Шестнадцать лет — время глупостей, — прошептал Феликс, чувствуя, как веки снова наливаются тяжестью. Отвар действовал быстро, погружая его в спокойный, целебный сон.       — Спи, — Чан осторожно забрал пустую миску и поправил мех на плечах омеги. — Завтра, когда лихорадка уйдет, я отнесу тебя обратно. Но знай: теперь ты отмечен моим запахом. Твоим братьям будет трудно это не заметить.       Феликс уже не слышал последнего предупреждения. Он спал, и впервые за долгое время его не мучил холод. В этом доме, на вражеской территории, под защитой самого опасного существа из его сказок, он чувствовал себя в абсолютной безопасности. И запах Чана, такой сильный и успокаивающий, был самым лучшим лекарством от всех его болезней.       Тишина в доме Чана была недолгой. В поселении альф новости разлетались быстрее, чем зимний буран: стоило Чану пронести закутанный в шкуры сверток через главную улицу, как чуткие носы соплеменников уловили тонкий, чужеродный и пугающе притягательный аромат.       Феликс спал, когда тяжелая дубовая дверь дома содрогнулась от бесцеремонного удара. Затем еще раз. Чан, только успевший накинуть рубаху, едва успел отодвинуть засов, как в теплое помещение ввалились трое.       — Если ты скажешь, что притащил сюда подранка-оленя, я тебе не поверю, — с порога заявил Минхо, стряхивая снег с плеч. Его взгляд, острый и насмешливый, мгновенно просканировал комнату, остановившись на кровати. — Пахнет цветами и лихорадкой. Чан, ты совсем страх потерял?       Следом за ним, едва не споткнувшись, втиснулся Джисон. Он выглядел так, будто бежал сюда через все сугробы поселения. Его ноздри трепетали.       — Это правда омега? Настоящий? Живой? — Джисон подался вперед, пытаясь рассмотреть что-то за широкой спиной Чана. — Я думал, они миф, который придумали старейшины, чтобы мы не ленились на охоте!       Замыкал процессию Чанбин. Он был мрачнее тучи и сразу же прислонился к дверному косяку, скрестив мощные руки на груди.       — Старейшины уже ворчат, Чан. Нарушение границ в середине зимы — это не шутки. Если об этом узнает совет, тебе не поздоровится.       — Он умирал от холода, — отрезал Чан, преграждая им путь к кровати. Его голос понизился до глухого рыка, предупреждая, что подходить ближе не стоит. — Это Феликс. И он болен.       — Феликс... — пробубнил Джисон, замирая. — Даже имя звучит как-то... не по-нашему.       Минхо, проигнорировав угрожающий вид хозяина дома, ловко проскользнул мимо и заглянул за спинку кровати.       — Маленький какой, — констатировал он, и его насмешливый тон внезапно смягчился. — Весь в веснушках. Чан, он же совсем щенок. Ты уверен, что твое варево из кореньев его не добьет?       — Я дал ему отвар Тэиля, — Чан подошел и поправил мех, который Феликс во сне снова скинул с плеча.       — Омежий отвар? — Чанбин приподнял бровь, наконец отлипнув от двери и подходя ближе. Он посмотрел на бледное, разметавшееся по подушке лицо Феликса. — Значит, ты серьезно решил его выходить.       — Смотрите, у него уши дергаются! — шепотом воскликнул Джисон, восторженно тыча пальцем в сторону Феликса. — Он что, слышит нас?       В этот момент Феликс, чей сон стал беспокойным из-за чужих голосов, слабо заворочался. Лихорадочный румянец на его щеках стал ярче. Он судорожно вздохнул, и из его горла вырвался тихий, хриплый кашель.       — Тише вы, — шикнул на друзей Чан, его рука инстинктивно легла на лоб омеги, проверяя температуру. — У него ангина. Ему нужен покой, а не консилиум из трех любопытных идиотов.       — Идиот тут только один, и он сейчас прячет у себя дома международный скандал, — хмыкнул Минхо, но все же отошел от кровати. — Ладно, Ромео. Мы прикроем тебя перед патрулем, если спросят, почему от твоего дома несет фиалками. Но завтра ты должен его вернуть. Если его клан хватится — они объявят нам войну еще до того, как растает лед.       Чанбин молча кивнул, подтверждая серьезность слов, а Джисон напоследок еще раз заглянул через плечо Чана.       — Если он проснется и захочет есть... у меня есть вяленое мясо. Омеги едят мясо, Чан? Или только росу с подснежников?       — Проваливайте уже, — беззлобно толкнул их к выходу Чан.       Когда дверь закрылась, в доме снова воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев. Чан тяжело вздохнул и вернулся к кровати. Он знал, что друзья правы. Завтра будет тяжелый день. Но глядя на то, как Феликс во сне инстинктивно ловит его руку, ища защиты, альфа понял, что ни за что не отдаст его в снежную бурю, пока тот не поправится.

***

      Глубокая ночь окутала поселение альф плотным покрывалом. В доме Чана было тихо, лишь изредка в камине с уютным треском лопались подернутые пеплом дрова, бросая на стены дрожащие оранжевые блики.       Феликс очнулся внезапно. Сознание прояснилось, хотя голова всё еще оставалась тяжелой, а горло саднило, напоминая о воспалении. Он приподнялся на локтях, утопая в ворохе мягких шкур, и огляделся. Прямо напротив кровати, в глубоком массивном кресле, спал Бан Чан. Огонь подсвечивал его волевой профиль. Волосы альфы были небрежно убраны в хвост, на переносице едва держались, чуть сползая, очки для чтения, а на мощном бедре покоилась раскрытая книга. Он выглядел таким спокойным и домашним, что Феликс на мгновение засмотрелся, забыв, как дышать.       Вскоре чувство голода, острое и немилосердное, заставило омегу действовать. Откинув одеяло, Ликс смущенно замер: он был совершенно наг. Своей одежды он поблизости не нашел, видимо, Чан унес её куда-то. Пытаясь не шуметь, Феликс на цыпочках подошел к соседнему стулу, где лежали вещи хозяина дома. Он схватил первую попавшуюся рубаху — черную, из плотной ткани и поспешно натянул её на себя. Вещь была огромной: плечевые швы сползали почти к локтям, а подол закрывал бедра, доходя почти до самых колен.       Стараясь не разбудить альфу, Феликс скользнул в сторону кухни. Половицы в доме Чана были добротными и лишь едва заметно поскрипывали под его босыми ногами. Добравшись до заставленных баночками и мешочками полок, омега принялся аккуратно исследовать содержимое шкафчиков в поисках чего-нибудь съедобного. Тихий звон глиняной посуды казался ему в ночной тишине грохотом обвала.       — Нашел что-нибудь интересное?       Голос Чана, низкий, хрипловатый со сна и пугающе близкий, заставил Феликса подпрыгнуть на месте. Он резко обернулся, едва не выронив из рук тяжелую банку с медом.       Чан стоял в проеме, прислонившись плечом к косяку. Очки теперь висели на вороте его домашней кофты, а взгляд янтарных глаз, лишенный сонной пелены, внимательно скользил по фигуре мальчишки.       — Я... я просто... — Феликс сглотнул, чувствуя, как лицо обдает жаром.       Он стоял в этой нелепо огромной рубашке, пряча ладони в длинных рукавах, и выглядел настолько потерянным, что Чан не выдержал и тихо хмыкнул.       — Мог бы просто попросить, — альфа оттолкнулся от стены и медленно двинулся в сторону омеги. — Тебе нельзя стоять на холодном полу, ангина не любит сквозняков.       Чан подошел вплотную, обдавая Феликса запахом хвои и тепла, и, прежде чем омега успел что-то возразить, подхватил его под бедра. Ликс пискнул от неожиданности, когда его легко, словно пушинку, усадили прямо на высокий кухонный стол.       — Сиди здесь, — скомандовал Чан, заглядывая ему в глаза. — Сейчас я согрею бульон. И постарайся больше не грабить мои шкафы, если не хочешь вместо ужина отведать лекарственной горечи.       Феликс послушно притих, поджав пальцы ног и кутаясь в чужую рубашку. Несмотря на болезнь и страх перед будущим, сейчас, в полумраке этой кухни, он впервые почувствовал, что «та сторона» вовсе не страшная сказка.       Чан возился у печи, и в тишине кухни было слышно только мягкое позвякивание половника о край котелка. Феликс сидел на столе, подтянув колени к груди и спрятав их под полами огромной черной рубашки. Расстояние между ними было коротким, всего лишь протяни руку, и пальцы коснутся крепкой спины альфы.       Ликс внимательно наблюдал за каждым движением Чана. Его поражало то, как уверенно и в то же время тихо двигался этот огромный человек. Омега обвел взглядом кухню, а затем и видимую часть гостиной. В доме не было слышно ни лишнего вздоха, ни шороха за стеной. Было непривычно пусто.       — Чан... — тихо позвал Феликс, и его голос в сонной тишине прозвучал почти интимно. — А ты... ты совсем один тут живешь?       Альфа не обернулся, но его плечи едва заметно дрогнули в полумраке. Он аккуратно помешивал бульон, от которого уже пошел аппетитный мясной пар.       — Да. Один. Так проще, когда возвращаешься с патрулирования в разное время, — спокойно ответил он.       — Ого, — Феликс искренне удивился, чуть подавшись вперед. Рукав рубашки съехал, обнажая его плечо. — А я вот живу с братьями. С Хёнджином и Чону. И, честно, это иногда просто невыносимо! Они такие зануды. Хёнджин вечно следит, чтобы мои волосы были причесаны, а Чону читает нотации, если я съел десерт до основного ужина. Они меня поучают на каждом шагу, будто я совсем маленький. Иногда так хочется тишины... как у тебя.       Феликс замолчал на мгновение, разглядывая татуировку на руке Чана, которая перекатывалась под кожей при каждом движении.       — А у тебя разве нет семьи? — голос омежки стал совсем любопытным. — Ну, отца или братьев? Почему никто не ворчит на тебя, что ты очки на носу не поправил, когда заснул?       Чан наконец оставил половник и медленно повернулся к столу. В его взгляде не было раздражения, скорее застарелая, глубокая привычка к одиночеству, которую этот любопытный омега сейчас невольно зацепил.       — У альф всё устроено немного иначе, Феликс, — Чан подошел ближе, вставая в пространство между разведенных колен омеги, и поставил перед ним тарелку с бульоном. — Нас не растят в больших семейных гнездах, как вас. Братья у нас — это те, с кем ты делишь добычу на охоте или стоишь плечом к плечу в дозоре. Например, Чанбин, Джисон или Минхо. Мы — стая, но дома у нас у каждого свои.       Он замолчал, глядя, как Феликс смешно морщит нос от пара.       — Мой отец погиб в стычке на северной границе много лет назад. А братьев по крови... — Чан на мгновение отвел взгляд к окну, за которым выла метель. — Нас разделяют слишком рано, чтобы мы успели запомнить лица друг друга.       Феликс замер с ложкой в руке. Его обида на "занудных братьев" вдруг показалась ему такой мелочной и детской. Он представил, каково это просыпаться в этом большом доме и не слышать ничьего ворчания, не чувствовать ничьей заботы, даже такой раздражающей, как у Хёнджина.       — Значит, тебя совсем некому... поучать? — прошептал Ликс, чувствуя, как в груди странно щемит.       Чан усмехнулся, и в его глазах снова плясали теплые искры от огня. Он протянул руку и аккуратно заправил светлую прядь волос Феликса ему за ухо, задержав горячие пальцы на его щеке чуть дольше, чем того требовали приличия.       — Теперь, кажется, есть кому. Ты за последние полчаса задал мне больше вопросов, чем Минхо за последние пять лет. Ешь, горе-исследователь, пока не остыло.       Феликс опустил голову к тарелке, скрывая заалевшие щеки, и принялся есть, чувствуя, как тепло бульона и близость этого одинокого, но такого надежного альфы согревают его гораздо лучше любой шубы.       Омега поглядывал на Чана из-под пушистых ресниц. Ему было непривычно видеть такого сильного, могучего альфу в полном одиночестве. В его мире, мире омег, дом всегда был полон звуков: смеха, споров, шуршания тканей и бесконечной заботы.       — Знаешь, Чан… — начал Ликс, облизнув губы. Голос всё еще хрипел, но уже звучал увереннее. — Если тебя совсем некому поучать, то я могу. Ну, в ответ. Чтобы тебе не было так скучно в этом твоем огромном пустом доме. Я могу научить тебя, например, как правильно выбирать самую сладкую ягоду в лесу. Или как незаметно стащить пирожок с кухни Хёнджина… это очень важное умение, поверь мне.       Чан тихо рассмеялся, и этот звук, низкий и искренний, заставил сердце Феликса пропустить удар. Альфа стоял так близко, что Ликс чувствовал жар, исходящий от его кожи.       — Неужели? И это всё, чему ты можешь меня научить, маленький воришка? — поддразнил он, склонив голову набок.       — Эй! — Феликс возмущенно вскинулся, забыв на мгновение о своей слабости. — Я еще умею…       Он хотел активно жестикулировать ложкой, чтобы придать своим словам веса, но рука, всё еще подрагивающая от лихорадки, подвела его. Ложка дернулась, и несколько капель жирного горячего бульона выплеснулись из тарелки, приземлившись прямо на обнаженную грудь Чана, а затем скатились ниже, пачкая край его темных штанов и ту самую огромную рубашку, в которую был завернут Ликс.       — Ой! — Феликс испуганно охнул, выронив ложку обратно в тарелку. — Чан, прости! Я… я не хотел, я просто…       В панике омега подался вперед, забыв о том, что сидит на краю стола. Он инстинктивно вытянул руки, скрытые в непомерно длинных рукавах черной рубахи, и начал судорожно тереть тканью грудь альфы, пытаясь вытереть пятно.       — Сейчас, сейчас, я всё уберу! — тараторил он, не поднимая глаз.       Тонкие пальцы Феликса через ткань рубашки прижались к горячей, твердой как камень коже Чана. Он чувствовал под ладонями бешеное биение сердца альфы и перекаты его мощных мышц. Только в этот момент до Ликса дошло, насколько двусмысленно и интимно это выглядит: он, почти нагой под чужой одеждой, сидит на столе с раздвинутыми ногами, между которых стоит Чан, и остервенело трет его грудь своими руками.       Феликс замер. Его руки остановились прямо на левой стороне груди Чана. Он медленно поднял взгляд и столкнулся с янтарными глазами альфы, которые теперь горели совсем не отблесками камина. В них читалось нечто такое, от чего у омеги перехватило дыхание.       Чан не двигался. Он тяжело дышал, и его ноздри едва заметно трепетали, вбирая запах Феликса, который из-за близости и тепла стал ярче, смешиваясь с ароматом лечебных трав.       — Ликс… — низкий, почти вибрирующий голос Чана заставил омегу вздрогнуть. — Если ты продолжишь это делать, я могу забыть, что обещал быть джентльменом.       Альфа медленно накрыл маленькие ладони Феликса своими огромными горячими ладонями, прижимая их плотнее к своей груди. Феликс почувствовал, как по позвоночнику пробежала электрическая искра. Он хотел что-то сказать, но в горле внезапно пересохло, и он только смущенно прикусил нижнюю губу, не в силах отвести взгляд от губ альфы, которые были совсем рядом.       Тишина на кухне стала настолько густой, что казалось, её можно потрогать рукой. Феликс кожей чувствовал, как меняется атмосфера: из заботливой и лечебной она превращалась в нечто опасное, волнующее и совершенно новое для него.       — Я… я плохой учитель, да? — едва слышно прошептал он, чувствуя, как краснеют не только щеки, но и всё тело.       — Напротив, — выдохнул Чан, подаваясь еще ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Ты учишь меня вещам, о которых я старался не думать очень долгое время.       Неловкое молчание на кухне затянулось, становясь почти осязаемым. Чан первым мягко отстранился, хотя его ладони еще секунду медлили, прежде чем окончательно выпустить тонкие пальцы Феликса. Он прочистил горло и отвел взгляд, стараясь вернуть себе самообладание.       — Тебе нужно переодеться, — голос альфы звучал глуше обычного. — Моя рубаха тебе велика, а та, что я выделил для сна, совсем испачкалась.       Он помог Феликсу спуститься со стола, придерживая его за талию чуть дольше необходимого, и отвел обратно в комнату. Там Чан подошел к тяжелому кованому сундуку, стоявшему в углу. Крышка со скрипом откинулась, и альфа достал оттуда аккуратно сложенные вещи: штаны из мягкой шерсти на завязках и светлую рубаху, отороченную мехом на воротнике.       — Это из моих «детских» запасов, — Чан неловко хмыкнул, протягивая стопку Феликсу. — Я вырос из них лет в двенадцать, но они чистые и теплые. На тебя должны сесть лучше, чем тот парашют, что на тебе сейчас.       Чан тактично отвернулся к камину, подбрасывая полено в огонь, давая омеге возможность переодеться. Феликс, шурша тканью и едва сдерживая дрожь от прохладного воздуха, стянул огромную черную рубашку. Его кожа мгновенно покрылась мурашками, но новые вещи оказались невероятно приятными, они пахли сушеными травами и совсем немного самим Чаном.       — Чан… — начал Феликс, завязывая шнурок на поясе штанов. — Пока я был в библиотеке, я читал летописи. Но там всё так скучно написано… только сухие факты о размножении. А ты знаешь… почему мы на самом деле разделены? Почему мой клан живет за высоким забором, а ваш — за глубоким рвом? И почему мы видимся только весной и осенью, будто мы… звери какие-то, а не люди?       Феликс натянул рубашку и подошел ближе к альфе, сев на край кровати. Его глаза, все еще чуть блестящие от лихорадки, пытливо смотрели в спину Чана.       Альфа долго молчал, глядя на танцующие языки пламени. Наконец он обернулся и присел на корточки прямо перед Феликсом, оказавшись с ним на одном уровне.       — Старейшины говорят, что это ради нашей безопасности, — медленно произнес Чан. — Говорят, что если мы будем жить вместе, природа возьмет верх. Запахи, инстинкты… они утверждают, что альфы станут слишком агрессивными в борьбе за омег, а омеги потеряют свою независимость. Что мир рухнет в хаос, если чувства будут управлять нами круглый год, а не дважды в сезон.       Чан на мгновение горько усмехнулся.       — Но если честно? Я думаю, им просто так удобнее нами управлять. Когда ты одинок и видишь в «соседе» только инструмент для продолжения рода, ты злее на охоте и преданнее своей стае. Ты не задаешь лишних вопросов.       Феликс слушал, затаив дыхание. Это было так непохоже на сказки Хёнджина о «диких хищниках».       — Значит, мы разделены, чтобы мы… не любили друг друга? — прошептал Ликс.       Чан протянул руку и аккуратно коснулся колена Феликса, обтянутого мягкой шерстью.       — Нас учат, что «любовь» — это то, что случается только весной под воздействием инстинктов. Но глядя на тебя сейчас… — Чан замолчал, подбирая слова. — Я начинаю думать, что старейшины очень сильно ошибаются. И они очень сильно нас боятся, Ликс. Потому что если омега и альфа найдут друг друга зимой, в самый холодный мороз… это сила, которую не удержит ни один ров и ни один забор.       Феликс почувствовал, как сердце затрепетало. Слова Чана пугали и восхищали одновременно.       — Мои братья убьют меня, если узнают, что я это слышал, — признался омега, невольно подаваясь навстречу теплу руки альфы.       — Твои братья просто боятся за тебя, — мягко ответил Чан. — Но завтра… завтра нам придется решить, как ты вернешься домой так, чтобы этот костер, который мы здесь разожгли, не сжег всё поселение.       Феликс смотрел в янтарные глаза Чана, и в голове его, туманной от болезни и странного, дурманящего запаха альфы, всплывали строчки из запретных книг дядюшки Чу. В тех летописях, спрятанных на самых дальних полках, говорилось о чувствах, которые сильнее законов старейшин, и о поцелуях, которые связывают две души крепче, чем любой обряд.       Там описывалось, как омега должен податься навстречу, как замереть в ожидании… Но Феликс не хотел ждать. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он чувствовал, что мир вокруг, этот дом, этот мороз, этот ров, всё перестало существовать. Остался только жар, исходящий от Чана, и его губы так близко.       Ликс медленно, словно во сне, подался вперед. Его пальцы, всё еще прячущиеся в рукавах новой рубахи, робко коснулись скул альфы. Чан замер, его дыхание пресеклось.       И тогда Феликс прижался своими губами к его губам.       Сначала это было робко, почти невесомо, просто касание, пропитанное вкусом целебных трав и лихорадочной нежности. Но через мгновение всё изменилось.       В глубине груди Чана зародился низкий, вибрирующий рык, не злой, а первобытный, горловой. Поцелуй омеги, его добровольное «да», сорвало все замки, которые альфа так старательно ковал годами одиночества. В нем проснулось что-то мощное, животное, то самое, о чем предупреждали старейшины.       Чан резко выдохнул и перехватил инициативу. Его ладони, огромные и горячие, собственнически легли на затылок Феликса, пальцы зарылись в светлые волосы, заставляя омегу запрокинуть голову. Поцелуй перестал быть нежным, он стал требовательным, глубоким, обжигающим. Чан целовал его так, словно хотел выпить саму душу, словно забирал Феликса себе, клеймил его перед лицом самой природы.       Феликс всхлипнул в губы альфы, чувствуя, как слабеют колени. Если бы Чан не держал его так крепко, он бы просто стек на пол. Воздуха не хватало, голова кружилась, но это была самая прекрасная пытка в его жизни. Животная энергия Чана не пугала его, она пьянила, заставляя омежью сущность Ликса внутри радостно откликаться, признавая в этом мужчине своего вожака, своего единственного.       Чан оторвался от его губ лишь на мгновение, чтобы опалить дыханием чувствительную кожу на шее. Его зубы коснулись нежной плоти там, где пульсировала жилка. Еще не укус, но обещание.       — Ты хоть понимаешь, что ты наделал, Ликси? — прорычал Чан ему в самую кожу, и его голос был похож на скрежет ледников. — Теперь я тебя не отпущу. Ни братьям, ни старейшинам, ни самому черту.       Феликс, тяжело дыша и прижимаясь к широкой груди альфы, только сильнее зажмурился, вцепляясь пальцами в его плечи. Он понимал. И это было именно то, ради чего он прыгал через ров.       Чан чувствовал, как под его ладонями дрожит хрупкое тело Феликса, не то от страха, не то от переполняющих его чувств. Животное начало внутри альфы требовало немедленно заявить свои права на этого дерзкого омегу, но человеческая часть, та, что видела лихорадочный блеск в глазах Ликса и слышала его тяжелое дыхание, вовремя взяла верх.       Он нехотя оторвался от покусанных, припухших губ мальчика и, издав низкий, приглушенный рык, подхватил его под бедра. Феликс вскрикнул, скорее от неожиданности, и инстинктивно обхватил шею Чана тонкими руками, утыкаясь горячим лбом в изгиб его плеча.       Чан сделал всего несколько шагов и бережно опустил омегу на гору мягких шкур. Феликс утонул в них, его светлые волосы рассыпались по темному меху, а щеки полыхали так ярко, что казалось, они могут обжечь.       — Тише, маленький волчок, — прошептал Чан, нависая над ним, но опираясь на локти, чтобы не придавить своим весом. — Ты всё еще болен. Твое сердце колотится так, будто хочет выскочить из груди.       — Оно колотится из-за тебя, — выдохнул Феликс, смело глядя в янтарные глаза, которые в полумраке казались расплавленным золотом.       Чан нежно провел большим пальцем по нижней губе омеги, а затем спустился ниже, к шее, где всё еще горел след от его зубов. Он начал покрывать лицо Ликса невесомыми, почти благоговейными поцелуями: щеки, кончик носа, закрытые веки. Каждое касание было пропитано такой осторожностью и заботой, словно Чан боялся, что Феликс может рассыпаться в его руках, как первый иней.       Рука альфы скользнула под рубаху, ладонь легла на горячий живот омеги, и Феликс невольно выгнулся навстречу этому прикосновению, издавая тихий, гортанный звук, похожий на мурлыканье.       — Чан… мне так жарко… — прохрипел Ликс, запуская пальцы в густые волосы альфы и притягивая его лицо обратно к себе.       — Я знаю, малыш, — Чан прижался своим лбом к его лбу, глубоко вдыхая его запах. — Это лихорадка. Тебе нужно отдохнуть, иначе я никогда себе не прощу, если тебе станет хуже.       Он не ушел. Чан лег рядом, накрывая их обоих тяжелым меховым одеялом и притягивая Феликса к своей груди. Омега мгновенно свернулся калачиком, устраивая голову на мощном плече альфы. Сильные руки Чана сомкнулись вокруг него, создавая непроницаемый кокон тепла и безопасности.       — Завтра… — начал было Феликс, уже засыпая от обволакивающего жара и чувства защищенности.       — Завтра пусть подождет, — перебил его Чан, целуя омегу в макушку. — Сейчас есть только ты, я и эта ночь. Спи. Я буду охранять твой сон.       За окном метель продолжала завывать, скрывая их маленькое убежище от всего мира, от законов кланов и гнева братьев. Но здесь, в объятиях альфы, Феликс впервые за долгое время спал без тревожных снов.

***

      Рассвет едва коснулся верхушек заиндевевших сосен, когда тишину спящего дома Чана нарушил резкий, чужеродный звук. Чан распахнул глаза мгновенно, инстинкты воина сработали быстрее сознания. На крыше раздался тяжелый, уверенный шаг, а затем глухой удар, от которого сверху посыпалась древесная пыль.       Феликс, всё еще бледный, но уже без лихорадочного огня в глазах, заворочался в его руках, испуганно вскидываясь.       — Лежи, — коротко бросил Чан, мгновенно переходя в режим защитника. Он накинул рубаху, перехватил тяжелый нож со стола и шагнул к двери.       Снаружи раздался голос, холодный и острый, как сталь катаны:       — Бан Чан! Выходи и выноси нашего брата, пока мы не сровняли этот дом с землей!       Чан распахнул дверь. На заснеженном пятачке перед крыльцом стояли трое. Хёнджин, чьи светлые волосы растрепались от бешеной скачки, сжимал кулаки, едва сдерживая рычание. Рядом, положив ладонь на рукоять меча, замер Сынмин, его взгляд сканировал дом в поисках слабых мест. Чуть позади стоял Чону, выглядевший напуганным, но решительным.       — Отдай его по-хорошему, альфа, — выплюнул Хёнджин. — Ты похитил ребенка! Ты нарушил закон!       На шум и, что еще важнее, на резкий, концентрированный запах трех разъяренных омег, из соседних домов начали выходить альфы. Минхо, Джисон и Чанбин появились первыми. Они не спешили нападать, но их присутствие создавало живую стену за спиной Чана. По поселению пошел гул — альфы переглядывались, вдыхая чужой аромат, и в воздухе повисло опасное напряжение.       — Я никого не похищал, — спокойно ответил Чан, выходя на крыльцо. — Ваш брат сам перешел ров. Он был болен, и я...       — Врешь! — выкрикнул Хёнджин, делая шаг вперед. Альфы за спиной Чана синхронно напряглись, послышалось глухое рычание.       В этот момент дверь за спиной Чана снова скрипнула. Из тени дома вышел Феликс. На нем была светлая рубаха Чана, отороченная мехом, и он казался совсем маленьким на фоне могучего альфы, но его голос прозвучал на удивление твердо.       — Хёнджин-хён! Остановись!       Братья замерли. Хёнджин смотрел на Ликса так, будто увидел привидение. Его взгляд скользнул по чужой одежде, по припухшим губам брата и, самое страшное, он почувствовал. От Феликса за версту несло Чаном. Запахом собственности, защиты и... любви.       — Ликс... — выдохнул Чону, делая шаг к нему. — Идем домой. Мы договоримся со старейшинами, они простят...       — Нет, — Феликс вышел вперед и встал рядом с Чаном, смело переплетая свои пальцы с его огромной ладонью прямо на глазах у всех. — Я не вернусь. Чан не похищал меня. Я сам прыгнул через ров, потому что мне надоело жить в клетке. Я хочу остаться здесь. С ним.       Толпа альф ахнула. Минхо присвистнул, а Джисон едва не выронил копье от удивления. Чтобы омега добровольно отказался от своего клана ради альфы вне сезона? Такого не помнили даже летописи дядюшки Чу.       — Ты не понимаешь, что говоришь! — лицо Хёнджина исказилось от боли и ярости. — Он — зверь! Он сломает тебя! Сынмин, забери его!       Сынмин качнулся вперед, но Чан сделал встречный шаг, закрывая Феликса своим телом. Его глаза вспыхнули золотом, а из груди вырвался такой мощный, вибрирующий рык, что снег посыпался с ближайших веток.       — Коснитесь его и живыми отсюда не уйдете, — прорычал Чан. — Он под моей защитой. И он сделал свой выбор.       Ситуация накалилась до предела. С одной стороны — разъяренные братья-омеги, готовые на всё ради спасения Ликса. С другой — альфа, обретший свою пару, и его стая, которая не позволит чужакам командовать на их земле. А посреди этого — Феликс, который крепко сжимал руку Чана, понимая, что этот момент навсегда изменил историю обоих кланов.