Cнимая оковы

Шокирующей новостью для себя самого Антон просыпается без будильника с осознанным пониманием — выспался. Вернее, возможно, и не выспался вовсе, но желание спокойно и дальше спать загадочной дымкой испарилось в воздухе. А еще куда-то испарился Арсений. Пролежать в кровати удается еще какие-то несколько минут, и то, чтобы только мысли в кучу собрать и в голове заново прокрутить вчерашний вечер. Он самой желанной кинопленкой надолго останется среди других, блекнущих на его фоне, в кинотеатре с неприметным названием «Память Антона Шастуна». Трепетным желанием ноги сами волокут быстрей из спальни. И находится объект поисков быстро — на кухне с остывающей парой кружек кофе вдумчивым взглядом уткнутым в телефон. Он, видимо, случайно залип в утренней сводке новостей, удобно опершись на столешницу. — Доброе утро? — осторожно вопросом и робким движением ближе. Арсений сразу же интерес к телефону теряет, обращая все внимание на сонного хозяина квартиры. — Привет, соня, — бескорыстная улыбка маленьким рычажком включает в голове кнопку «уверенность», и вот уже Шастун довольным зверьком ластится в объятия. Недостаток заботы пытается изо всех сил этим моментом восполнить, насытиться дополна, сильнее вжимаясь в совсем не сопротивляющегося мужчину. Наоборот, Арсений охотно заключает того в ответные объятия, одной рукой бережно поглаживая растрепанную сном макушку. И слова снова теряются за ненужностью, когда руки рисуют по талии незамысловатые узоры, а губы, проиграв в войне со стойкостью, желанием загоревшимся впиваются в шею. Попов только слабо мычит в ответ, но ладонью больше не водит нежно — сжимает копну волос и прижимает голову Антона ближе к себе. Губы сами от шеи строят маршрут выше — по венке — не обращая внимания на легкую колкость щетины, они к манящим чужим сразу же прилипают магнитом. Парень целует так, будто насытиться до конца не может, и с каждым развязным движением языка во рту разгорается другое бесконтрольное желание. — Антон, опоздать на свой же суд из-за того, что трахался со своим адвокатом, — так себе уважительная причина, — на миг разорвав поцелуй, выпаливает с издевкой. — Не знаю, мне норм, — снова зарывается к шее, но напор снижает, оставляя лишь короткий поцелуй на ней. — Не хочу тебя отпускать. — Все будет хорошо, осталось немного, — шепотом, вызывая россыпь мурашек. В прикосновениях теряются, нежностью застилая все еще непонятное, колющее под сердцем. А потом прощаются наскоро, Арсений и так изрядно опаздывает и даже занимает на время один из пиджаков Шастуна, потому что ехать в офис или домой за новой одеждой чревато возможностью встрять в пробку на долгое время. И грамотно выстроенным тайм-менеджментом адвокат в числе первых расхаживает по судебному зданию. Он приветствует Журавлева, еще раз подбадривая того близящейся победой, расхваливая его огромный вклад в общий результат дела. Минутой даже ловит себя на мысли, что впервые на судебном процессе, несмотря на столь долгий опыт, чувствует себя… в азартном предвкушении? Нет, ожидание праздника или лотереи отроду не схоже с подобным, и все же что-то внутри так екает в нетерпении, приоткрывая дорогу в шаткое, непонятное, но уже такое желанное. Из мыслей выбивает постепенно наполняющийся зал. С каждым входящим на секунду дергается внутри, ожидая и в то же время опасаясь увидеть взгляд заветных зеленых. Но внимание отвлекает сторона соперника — Белый вальяжно усаживается в кресло стороны обвинения, с легкой надменностью бросая взор в сторону Попова. Они уже участвовали в судебных прениях вместе, и — не в список достижений Попову — он в том деле проигравший. Ничего, отыграется сегодня. А в зале совсем незаметно появляется Антон в сопровождении служащих, ведущих его к клетке. От вида корежит, и скребущим чувством несправедливости Арсений тихо надеется, что в законодательстве все же произойдут изменения в области гуманности над подозреваемыми. — Прошу встать, суд идет, — на объявлении Попов позволяет бросить осторожный взгляд в сторону подзащитного, будто так спокойнее. Но поникшим, растерянным взором с нервно ерзающей по джинсам руке Антон только больше раскачивает еле на плаву держащуюся лодку самообладания мужчины. — Здравствуйте, присаживайтесь, — невозмутимо и бесстрастно Добровольский шаблонным приветствием открывает финишную прямую. — Судебное заседание по обвинению Шастуна Антона Андреевича продолжается. Суд приглашает для дачи показаний дополнительного свидетеля со стороны защиты. Арсений заметно нервничает, переняв, видимо, состояние подзащитного, от чего незамысловатые рисунки в блокноте постепенно заполняют собою весь лист. Он в голове еще раз, просто на всякий случай, прогоняет нужные вопросы, как тут же в них потребность пропадает. — Ваша честь, — смесью неуверенности и отчаянности обращается Антон. Судья вопросительно на мгновение смотрит, явно не ожидающий новых поворотов в и так затянувшемся заседании. — Я хочу… Дать чистосердечное признание. Внутри что-то просто обрывается, падает, расшибаясь с громким треском на миллионы впивающихся в сердце осколков, пока разум безуспешно пытается осмыслить услышанное. Зал вместе с адвокатом напрягается, пусть и испытывает гораздо меньший спектр эмоций, в кромешном удивлении. — Ант… Ваша честь, мой подзащитный — он невиновен, это сделано под давлением, — эмоциональное побеждает помутневшее рациональное, и Арсению почти все равно на правила судебного этикета. Растерянный взгляд ищет поддержки и объяснения, но находит лишь смирно стоящего, совсем не обращающего на него внимания парня. — Арсений Сергеевич, успокойтесь. Куда же не виновен, если готов дать чистосердечное? Не отвлекайте его, пожалуйста, — Руслан Викторович не без скрытой издевки вмешивается, нарочно требуя продолжения. И когда весь зал с тихими перешептываниями наконец замолкает, Антону еле хватает сил продолжить. — Я… Я виновен в ее смерти. Это произошло случайно, я не хотел. Просто испугался, когда она ударилась, и… — после Арсений уже ничего не слышит, парализованный изнутри, он задыхается накатившими чувствами. Горькой эссенцией угнетающей паники и категоричного отрицания сердце отбивает один удар за другим, совестливо одаривая такими же болезненными пульсациями виски. Непониманием искренним он правда не может сообразить, что только что произошло. Попов приходит в себя на немного, только когда участники процесса расходятся, а сотрудники, повозившись с камерным замком, уводят Шастуна. Одним взглядом, прощальным, но проникнутым самым искренним сожалением, Антон во второй раз за короткое время бьет почти смертельно, выламывая конечности до вытрезвляющей боли. Бессилие предательски тянет вниз, лишая возможности двинуться вслед за уходящим конвоем. И только спустя время, все еще окутанным пеленою взором, стены родного кабинета встречают хозяина. Снаружи дрожью по всему телу — раздавленным пятном внутри. Ком в горле останавливается, уступая место вырывающемуся наружу крику, что на последних тонких нитках самообладания держится, уже вот-вот готовый расцарапать горло от невозможности вырваться. Вниз следом за остаточными осколками вазы разлаженно летят и бумаги со стола. Но утолению вихря рвущейся наружу ненависти, что пришла на смену отчаянию, разнесенного рабочего стола попросту мало, и потому взгляд растерянный ищет, за что вновь ухватиться. И натыкается. Аккуратная статуэтка весов неприметно располагается в шкафу — подарок Оксаны на один из праздников. Он напоминанием совсем отдаленным служит, слегка снимая напряжение с оголенных нервов, подавляя возбужденные яростью клеточки тела. Бессильно и потерянно тело, сопровождаемое скулежом непонятного нашептывания, соскальзывает по краю дивана на жесткий пол. Пронзающий конечности холод сменяется волнами палящего жара, значительно затрудняя доступ к кислороду. Слабым движением с плеч стягивается антоновский пиджак, дорогой сердцу, но душащий пламенем в маленьком помещении, из кармана которого выпадает свернутая бумага. Подрагивающие руки аккуратно разворачивают листок, пока глаза в нетерпении цепляются за слова во фрагментах текста. «Арс, здарова. Я знаю, ты не оценишь мой поступок, и мне очень жаль, что тебе приходится читать эти строки, правда. Я пишу, потому что вслух не смог бы произнести и одного слова, да и ты бы с таким заявлением меня дальше порога не выпустил. Ты стал мне очень дорог, я буквально на тебе зациклился, как бы крипово это не звучало, и даже от всего этого хаоса абстрагировался немного. Может, просто защитная реакция на все случившееся так сработала, а может, судьба сделала скидку за выдающиеся заслуги перед спасенными котиками с деревьев, и наделила таким замечательным адвокатом. Ну ладно, не об этом. А может и как раз об этом. Черт. Я что хотел сказать: спасибо за это время. Ты очень многое для меня сделал, и я безумно тебе благодарен. Но я не хочу больше бояться — за тебя, Арс, за близких, да блин, за себя тоже, постоянно оглядываясь, ловя страх в каждом незнакомце. И думаю, так будет лучше. Знаю, ты думаешь иначе, но я не могу так. И я бы очень хотел с тобой нормально попрощаться, но все, на что сейчас способен, — на скорую руку писать это письмо, пока ты хозяйничаешь на кухне перед тем, как уехать в суд. Я рад тем моментам, что мы провели вместе, и буду радоваться им еще очень-очень долго. Возможно, мы даже встретимся, когда я выйду из колонии, если ты, конечно, захочешь меня видеть. А сейчас… Наверное, будет лучше, если мы не увидимся в ближайшее время. Еще много чего могу писать, но уже минуты поджимают. Спасибо за все, Арс, еще раз. Прости меня, если сможешь. Антон.» Он не замечает, в какой момент по щекам одна за другой начинают катиться тонкие ручейки слез, только слабо кривится, когда ощущает на губах соленый привкус. Вытирать их смысла и сил попросту нет, потому, добившись автономии, слезы сами безостановочным ручьем скатываются по щекам непрерывно, спускаясь дальше к подбородку, попадая и пачкая местами дрожащее в руках письмо. Арсений себя искренне ненавидит в этот момент: за каждое недосказанное слово, за эгоистичное слепое наваждение, за отчаяние, сковавшее изнутри каждую конечность, за слабость, так позорно вылившуюся потоком нескончаемых слез. Дверь открывается без стука, бесшумно абсолютно, и вошедший ровным шагом приближается к адвокату, усаживаясь рядом с ним на пол. Матвиенко, ощущающий себя все еще незамеченным гостем, протягивает руку к дрожащему плечу, но ответом служит отрицательное дерганье. Арсений запрокидывает голову, по-детски надеясь, что слезы закатятся обратно. — Дурья башка, говорил же, что будет больно, — Попова притягивают ближе, игнорируя все протестующие рывки. — Я… он, — все еще стыдясь проявления чувств, Арсений наскоро пытается вытереть слёзы тыльной стороной ладони и связать речь во что-то разумное. — Сереж, я не понимаю, зачем он цирк с чистосердечным устроил? Что, блять, теперь будет? — Ну тише, Арсень, безвыходных ситуаций же не бывает, да? Только дослушай до конца, борец ты за справедливость, — одиноким всхлипом и слабым кивком в ответ, но все же глаза на друга не поднимает. — Смотри, мы будем знать время, когда твоего ненаглядного отправят в исправительное учреждение, и за огромную просьбу и большое вознаграждение один наш общий знакомый… Ну чего ты раньше времени вздыхаешь? Он подстроит аварию, где либо Антон привлечет никому не нужное внимание общественности своим сокрытием с места ДТП, либо же будет признан погибшим, что сложнее, но тоже возможно. Дальше нужно будет очень быстро решить вопрос с его документами, вернее, с паспортом абсолютно нового человека, ибо Антон Шастун погибнет в этой аварии, — мужчина слушает молча, хотя каждое новое предложение Сергея начинает граничить с абсурдом. — А еще у тебя удачно висит запланированный отпуск через несколько дней, в котором ты для всех весь такой расстроенный от проигрыша в значимом для тебя деле решаешь на время отложить работу в судах. И здесь вопрос… Арсений, ты готов бросить все: карьеру, к успехам в которой шел долгие годы, страну, в которой оставаться ближайшее время попросту будет опасно вам обоим, близких тебе людей, дом? Бросить то, что выстраивал годами, ради человека, с которым знаком от силы несколько недель? Насколько рационально твой мозг может сейчас обрабатывать информацию и принимать осознанные решения? Насколько может объективно оценивать все риски? И тихие всхлипы прекращаются вовсе, отдавая истощенное тело в руки замешательству и тревоге, потому что слова кажутся чем-то уходящим за грани реальности. — Обдумай все это до вечера, Арсень, и сделай правильный выбор. И пусть он будет болезненным сейчас, но останется в будущем одним лишь странным воспоминанием одного странного дела, — Матвиенко поглаживает того за макушку. — За этих мудаков безнаказанных только обидно, их же теперь присудить в разы сложнее будет. Каждым новым словом будто лезвием по тонкой коже, заставляя выгибаться в нескрываемом дискомфорте. Сердце устраивает очередной забег, и мысли слишком хаотично одна за другой вместе с ним в марафоне участвуют, доводя до изнеможения. Попов ведь правда сейчас не в состоянии думать — он не в состоянии даже вдыхать без перебоев воздух. И тогда за щеки берут властно, дергая лицо из стороны в сторону требовательно-нежно. — Арс, эй? Арс, вставай, — обеспокоенная пара зеленых глаз мечется в испуге по лицу мужчины, пока руки все также бережно, хоть и с небольшим нажимом водят по щекам. — Арс, Арс, да тише, ты чего? — Антон? Ты чего здесь… — сердце все еще колотит в бешеном ритме, пока сознание маленькими шажочками пытается в реальности разобраться. Адвокат испуганно сжимает постель, кидая взор то на Антона, то рассматривая вещи, скинутые прошлой ночью на стол в порыве плавящего желания. — Не вздумай этого делать, ты слышишь?! — Блять, да что случилось, Арсений?! — искренним непониманием Шастун чуть ли не скулит в ответ. Он сидит на кровати, в переживаниях не убирая рук от мужчины, только переводя их легким движением к плечам. — Чего не вздумать делать? — Ты… Заседания еще не было? — грузом многотонным обрываются и с протяжным гулом летят в пропасть пережитые страхи. Мужчина в ответ водит слабо по рукам, что так и лежат на его плечах, затмевая от всех переживаний и опасений. — Нет, не было, — наивно-обиженно, но спустя секунды с просветляющим осознанием. — Кошмар? — Ага. Господи, как я испугался, — на выдохе закрывает глаза и тут же получает ласковое касание сухими губами к щеке. Они успокаивают, одаривают россыпью маленьких поцелуев, залечивая умиротворением трепыхающееся сердце. — Антон. Просто скажи мне, ты же не думаешь выпалить что-то похожее на чистосердечное, чтобы не рисковать жизнями других и все в этом роде, да? — Нет, не думаю. Ну, если быть совсем честным, я думал об этом, когда первое заседание шло, — выражение лица Попова меняется на, совсем мягко говоря, недовольное. — Да подожди, не злись раньше времени! Но тогда после твоего экспрессивного выступления с новым свидетелем все так замешалось, заворотилось, что я… Ну, я только думал об этом, ай, да больно! — его щипают за плечи, не грубо, но с привкусом обиды, толкая, чтобы лег на кровать. — Антон, не смей даже! Ты же понимаешь, что, чисто в теории, конечно, с повинной надо было раньше идти, а не когда Веброру известны уже все имена? — Арсений учтиво располагается рядом, поменяв их положения в постели местами — теперь Антон снизу вверх наблюдает за растрепанным после сна мужчиной, руки которого непроизвольно поглаживают напряженное туловище. — И вообще, выброси этот бред из головы, пожалуйста. Дело будет слишком громким, и им нужно быть последними идиотами, чтобы терять время на запугивания, раскрывая себя еще больше. Веришь? — убирает руки и, ложась ближе, тянет к себе в объятия, вспоминая пьяные антоновские в страхе просьбы быть рядом. — Я от тебя ни на шаг не отойду, не бойся, все будет хорошо. Тихой мантрой на ухо, но шепот этот будто слышится отовсюду, обезболивающим проникая в каждую клеточку тела. Антон только сильнее прижимается, немой просьбой моля не отпускать. — Да, да, Арс, понимаю все. Я просто… Мне страшно, но я полностью доверяю тебе, правда, — слова сыпятся так откровенно, и пусть легче от того, что лицо уткнуто в шею, и стыдливый взгляд в признании скрывать не нужно. — Ты чудо, — поцелуй в макушку служит логичным завершением диалога, но Арсения будто выдергивает снова — Стой, а «прости меня» на кой черт говорил перед сном? — Ты слышал? — Антон выбирается из своего убежища и светится глазами самыми бескорыстными, заливаемый румянцем на щеках. — Да мне показалось, что я, кхм, ну, переборщил вчера в конце и вот… И сквозь затмившее, чередою навалившихся событий и поворотов, Арсений впервые за долгое время сердечно смеется всем телом, бормоча теплые дурашливые замечания в ответ на заявленное и крепко сжимая в объятиях того, кто стал причиной такого счастья. Моментом избавления от томившегося груза проблем, позволяя почувствовать тонкий привкус желанного расслабления. Вопреки возражениям Антона, на судебное заседание они едут вместе, и Арсений действительно до последнего, сколько позволяет регламент, не отпускает от себя подзащитного. Дрожью во всем теле, самыми долгожданными словами, льстящими слух: «признать невиновным», что сейчас горят в разы бóльшим значением, чем когда-либо. Попов с трудом сдерживает улыбку, когда конвой выпускает из клетки, когда Антон — уже больше никакой не подсудимый — идет к его столу, когда крепко пожимает руку, пусть и делая это на публику, но в глазах не скрывая самый яркий свет признательности и тепла. Антон на секунды даже теряется, не может подобрать слов, поэтому говорит глазами, позволяя Арсению заглянуть в самый центр своей души и увидеть там чистейший источник вечной благодарности.

***

— Восхищаюсь твоим профессионализмом, Арсений, — Добровольский встречает его в кабинете. — Поздравляю с победой, и даже больше с тем, что благодаря тебе будет возбуждено новое дело, которое точно не оставит общественность равнодушной. — Спасибо, Паш, я надеюсь, они понесут заслуженное наказание за все свои деяния, — согласительным кивком и прощальным жестом Арсений остается наедине с самим собой в кабинете. Пусть и ненадолго. Вскоре дверь с тихим скрипом открывается, и неуклюжим движением сначала появляется голова, осторожно осматривающая помещение, и далее, поняв, что посторонних нет, Антон входит уже более уверенно, озаряя широкой и искренней улыбкой. — Домой? — обыденным и безмятежным, словно забыв все опасения и переживания, оставив их далеко в прошлом. Шастун выглядит настолько расслабленным, совсем непохожим на того волнующегося парня, со страхом ожидавшего решения судьи. Арсений клонит голову набок, растягиваясь в ответной улыбке и согласно кивая. Руки нежно касаются талии, медленно скользя вдоль спины, укутывая адвоката в объятиях, защищая от всего мира. Антон привычно прячет лицо в изгибе его шеи и неторопливо выдыхает, словно желая запечатлеть момент в памяти. Арсений, чувствуя исходящую бесконечную заботу, крепко обнимает его в ответ, обвивая руками шею и пряча нос в его ухо, словно опасаясь потерять это ощущение близости. Оковы сняты — и они ничем больше не ограничены.