Cнимая оковы

Жемчужинами на песчаной ленте вдоль побережья палермского залива раскинулись россыпью сказочные пляжи. Теплое лазурное море плещется у золотистого песка, и яркие отблески солнца мерцают на глади вод. Такой вид из отеля околдовывает. Синева небес и сияние залива пропитывают до глубины души уютом и теплом солнца северного побережья Сицилии. Это рай, и каждый проведенный здесь день кажется сказкой. И мечтой, которую не хочется покидать. Все это Антону нравится, все это греет душу и вызывает детский восторг, но утолить жажду баночкой холодного пива, оставив восхищение чарующими видами из панорамы номера на попозже, Антон ставит в приоритет. Достает из отельного холодильника местную марку, но так по-воронежски, и теперь уже в аккомпанементе любуется дальше, опершись на стол. Любуется, как теплое море искрится россыпью бликов, а волны музыкой для ушей нежно шуршат по побережью. Сзади чужие руки да какие же они чужие? украдкой обнимают, неспеша прилипая телом к спине, а в шею впечатывается едва ощутимый поцелуй. — Пару месяцев назад я и представить не мог, что все может так сложиться, — Антон продолжает любоваться панорамным видом, что не перестает его восхищать уже который день пребывания в Италии, и только чуть вытягивает голову, открывая собеседнику больше пространства. — Как? — руки в замок, самым трепетным объятием. Арсений закрывает глаза и растворяется на мелкие крупицы, удобно примостившись подбородком на плече Шастуна. — Так, что буду пить пиво в Палермо в обнимку с любимым человеком, — тихим смешком и новым глотком холодного напитка. — Но только… Ее все еще жалко. Я… — Ты не виноват, Антон. Они понесут по полной за содеянное, — эту тему они поднимают не раз. Шастун даже соглашается пройти терапию, когда вернутся домой. Поэтому пока надежным решением Попов пытается перевести тему и утянуть мысли парня в другое русло. — Слушай, а как ты понял, что я, эм… — Честно? Я немного занялся сталкерством, нашел Сергея, по его фоткам с большим, кстати говоря, трудом отрыл твои в компании с каким-то мужиком. Ну, слишком тесно ты с ним на фото стоял для друзей, и что-то как-то почуял, что ли… А потом само все пошло своим ходом. — Надо попросить Сережу все же почистить общие фото, — Антон не видит, но чувствует непроизвольно растущую улыбку на лице мужчины. — И сделать новые? — это кажется обыденным, само собой следующим, но от чего-то страх прямолинейных вопросов давит, не позволяя растолочь все сомнения одним решительным утверждением. Потому одной из причин нежелания покидать Италию служит возвращение к старому. А поскольку старого больше нет, есть только новое — неизведанное, непонятное и оттого вгоняющее в тревогу, он всеми силами старается мысли о будущем отложить куда подальше. Будет как обычно решать проблемы по мере их поступления, боясь искренним страхом, что все, что сейчас происходит, может вскоре закончиться. — И сделать новые, — подтверждением самым важным, дарящим надежду и убаюкивающим всех тревожных тараканов в голове. Разрешением, позволяющим отпустить груз тяжелых мыслей, давая возможность вздохнуть полной грудью. Руки незаметно раскрывают замок объятий и на замену ему сползают ниже, небрежно развязывая пояс вафельного халата. Антон плавится в мириаде теплых прикосновений влажных губ, забывается, только позже осознавая, что халат уже валяется под ним, а по абсолютно обнаженному телу по-свойски водят, гладят, сжимают и воротят так, как хотят. Как они оба хотят. Под напором сзади тело податливо ложится на стол, ощущая как одну ногу легонько направляют следом. Дорожкой поцелуев, сопровождением своему самовольству, выстраивается собственный изощренный маршрут по позвоночнику вверх. Чувства открытости и доверия отражаются на лице парня пунцовыми пятнами, медленно расползающимися по коже красным вином. Антон понимает, что стол хоть и отдален от окна, но риск быть замеченными любителями поглазеть в чужие окна, присутствует. От осознания щеки алеют еще больше, однако трепетные ласки сзади переключают на более приятные мысли. В целом на окружающий мир становится все равно, когда у входа чувствуется сначала приятный холод лубриканта, а потом Арсений на пробу вводит один палец и начинает медленно двигать им. Антон обязательно пошутит над тем, что мужчина носит с собой в кармане смазку, а пока он размякшим телом роняет голову на жесткую поверхность и протяжно вздыхает. Твердо, но терпимо. Удается только блаженно поскуливать, утыкаясь лицом в собственную руку, чтобы смягчить поверхность. И по мере того, как добавляются второй, а затем и третий пальцы, стоны становятся громче обычного. Пальцы умело попадают по простате, заставляя захлебываться в стонах, массируют, изводят до неприличного наслаждения. Шастун жмурит глаза в постыдном удовольствии, прикусывая руку, давясь желанием прикоснуться к себе и хоть немного облегчить тянущее чувство внизу. Арсений, будто чувствует это, резким движением притягивает его к себе, заставляя прогнуться в спине, и впечатывается лижущим поцелуем в мокрые губы. Рука, получив свободный доступ к своему телу, тянется ниже, чтобы помочь себе, но все прекращается в моменте. Шастун на ватных ногах, ведомый за руку, согласен на все — доверчиво и без колебаний. Через секунды он приземляется лицом в мягкую прохладную постель, и мысленно благодарит Попова за смену обстановки, которая наконец-то дарит телу долгожданный комфорт. Хочется перевернуться, задушить взаимностью и трепетным влечением, зацеловать каждый миллиметр тела Арсения, но у того явно другие планы на сегодняшний день. Он спускается ниже, водит руками по бедрам, а губами припадает к ягодице — азартным укусом, за которым следует ласковое зализывание. Настолько доверительно Антон не чувствовал себя, наверное, ни с одним партнером, и сейчас до искр в глазах, до мурашек по всему телу от одного понимания этой мысли плохеет — слишком хорошо плохеет. Воздух из легких выбивается, как только горячий язык касается входа, заставляя Шастуна напрячься в забытом стеснении. — Антон, расслабься, — ласково и трепетно, на что парень угукает себе под нос, но телом расслабляется, полностью отдаваясь моменту и жадно ловя каждое желанное мгновение, которое дарит ему Попов. А Арсений уже, не стесняясь, с причмокиванием возвращается к начатому — вылизывает его, развязно проводя языком от мошонки до копчика несколько раз, играясь, втягивает поочередно то одно, то другое яичко. Входит внутрь самым кончиком, сильнее разводя руками ягодицы в стороны, на что получает хриплый и просящий стон в ответ — его Арсений принимает, и сладостные муки в мгновение прекращаются. Антон слышит, как тот отстраняется, и тут же поворачивается в слабом недоумении. — А может… Без? — хрипя на грани слышимости каплей стыда, когда замечает шарящего по сумке Попова в поисках презерватива. — Хочу тебя чувствовать… Полностью. Взгляд кристально-голубых, открыто удивляясь, смотрит в ответ задумчиво, анализируя все за и против, и, одобрительно вздернув бровями, возвращается к объекту обожания, прекратив поиск за бессмысленностью. Он подтягивает парня на себя, ставя на четвереньки, одной рукой размазывая жидкость у входа, а другой водит по пояснице, успокаивающе массируя. В нужное мгновение Арсений медленно входит, продолжая нежно придерживать его за талию, будто собирая и пряча подальше всю дрожь с Шастуна. Совсем неторопливыми, мелкими толчками, каждый раз проникая глубже, в то же время прислушиваясь к тихим вздохам рядом. Когда Арсений перестает чувствовать сильное сопротивление, то входит до упора, от чего всего прошивает яркой вспышкой, заставляя глаза затуманиться и заискриться. Антон утыкается лицом в постель, без стеснения выстанывая в нее мучительное чувство экстаза — каждый толчок выбивает куда подальше от ясного сознания, что глаза закатываются от удовольствия, и стоны смешиваются со скулежом. К шее нежно примыкают, накрывая и окутывая всего сзади теплом и чувством защищенности. Губы шепчут самые сладостные комплименты на ухо, заставляя кровь приливать к щекам, и тело пробегать мурашками. Антон оборачивается и влажно припадает к губам, постанывая в рот — его ведет конкретно, растворяя в моменте абсолютного доверия и близости. А дальше Попов нехотя отстраняется от шеи, рукой примыкая к чувствительному члену парня и водя по нему в такт своим движениям, срывается на глубокие и хлесткие толчки — он вбивается в податливое тело размашисто, с диким, скрывавшимся давно желанием. Стоны Шастуна полностью превращаются в скулеж, когда Арсений находит нужный угол и раз за разом проходится по простате, буквально вытрахивая последние крупицы сознания. Умело задевая рукой уздечку и край головки, он довольно доводит парня до пика. Волны наслаждения накатываются одна за другой, оставляя после себя мурашки по коже. Попов кончает с протяжным стоном, разливая тепло и легкую щекотку внутри — Антон ни чуть не жалеет, наоборот, ловит истинное наслаждение от чувства наполненности в себе. Жадно глотая воздух, Арсений валится рядом, ластясь котом к лицу Антона, и когда тот постепенно приходит в себя, целует в кончик носа. — Тебе идет блонд, — Шастун трогательно млеет от неожиданного комплимента, но сразу же включает свое типичное: — Я пока сам не привык, но это будто глоток свежего воздуха, знаешь? Что-то, что хотелось попробовать, но все подходящего момента не было, и... — он начинает тараторить, все еще пропуская слова с легкой отдышкой. — Чудо, ты будто оправдываешься. Тебе очень идет, честно, не накручивай себя, — очередному поцелую подвергается белая макушка, а Антон лишь довольно фыркает, все еще пытаясь собрать силы, чтобы хотя бы в ответ поцеловать самостоятельно. — Кстати, вечером едем в Театр Массимо. — Арс, отстань, — лицо тут же обиженно утыкается в подушку, демонстрируя поистине ярый протест. Дышать в такой позе неудобно, да и скучаться начинает сразу же по небесно-голубым, поэтому он вновь поворачивается к собеседнику. — Давай хотя бы сегодня проваляемся в отеле в обнимку и… И не только? Арсений не успевает по-доброму закатить глаза, как его накрывают требовательным и в то же время просящим поцелуем, погружая в новую волну эмоций, позволяя забыть обо всем остальном.