all eyes on me

Было почти пять часов вечера, когда они наконец решили встать. Они заснули довольно быстро, обессиленные, и Симон был разбужен Вильгельмом, целующим его закрытые веки — поскольку, по-видимому, заполучил себе парня прямо из самого банального любовного романа. Позже поцелуи переместились к губам и они целовали друг друга так, будто их жизни от этого зависели, будто они и не занимались сексом всего пару часов назад. Поцелуи обернулись блуждающими руками и приглушенными стонами, и затем подошла очередь Вильгельма разорвать Симона на части своим ртом. Было безумным, насколько хорошо у него это получалось, как удавалось каждый раз заставлять видеть Симона звёзды, пусть даже тот знал уже все приемчики Вильгельма. — Я голодный, — в какой-то момент позднее сказал Вильгельм, и это, если не считать согласно урчащего живота Симона, послужило для них сигналом встать. Симон схватил первый попавшийся свитер из шкафа, улыбаясь окутавшему запаху, когда надевал его. Было забавным, сколько из их вещей теперь по-настоящему им принадлежали, оба их шкафа были переполнены одеждой с запахом друг друга. Это оказалось очень кстати, когда Вильгельму пришлось уехать в Стокгольм, и Симон так сильно скучал по нему, что проводил все дни зарывшим носом в один из его свитеров. Они прошли на кухню держась за руки, и Симон подумал, что где-то в глубине души рад, что дома не было никого, кто мог бы засвидетельствовать их жалкий вид. — Что ты хочешь поесть? Я мог бы сделать что-нибудь по-быстрому, — спросил Симон. — Ты не будешь готовить, — нахмурился Вильгельм. — А почему нет? — сказал Симон, приподнимая бровь. — Сегодня твой день рождения. Симон закатил глаза. — Я не дам тебе поджечь мою кухню. Вильгельм надулся. — Я могу приготовить блинчики, спасибо тебе большое. — Можешь? — поддразнил Симон. — Реально? — Да, — сказал Вильгельм, оборачивая руки вокруг талии Симона и зарываясь лицом в шею. — Эрик меня научил. Симон замер, быстро переводя взгляд к лицу Вилле, где обнаружил смесь сложных эмоций, пытающихся друг друга перебороть. — Прости, — вздохнул Вильгельм. — Я не хотел сделать это неловким. Симон покачал головой. — Нет-нет-нет, — пробормотал он, обхватывая руками его лицо. — Я просто удивился, ты давно не упоминал его. Вильгельм пожал плечами. — Мне кажется, я порчу настроение, когда говорю о нем. Особенно сейчас, когда вся эта... ситуация с Сарой. Симон проглотил ком, образовавшийся в горле, скользнув взглядом по закрытой двери спальни сестры, которая не открывалась уже несколько месяцев. — Ты можешь говорить о нем столько, сколько хочешь, Вилле, — ответил он, соединяя их лбы вместе. — Так мило, что он научил тебя подобным вещам. Что делает его более человечным и менее... — Принцем? — закончил Вильгельм со смешком. Симон улыбнулся кивая. — Я покажу тебе; мы готовили самые лучшие блинчики на свете. Вильгельм начал готовить, не позволяя Симону близко подбираться к ингредиентам, поэтому тот сидел за маленьким кухонным столом, улыбаясь тому, как Вильгельм воюет с плитой. Это было именно тем, что он воображал, думая об их будущем.

ღღღ

Некоторое время спустя вернулась Линда, одарив обоих парней уставшей улыбкой, она положила ключи на маленьком столике рядом с дверью. Вилле попросил её сесть, исчезая на кухне, чтобы приготовить немного чая. Симон улыбнулся своей маме, проводя большим пальцем по слегка морщинистой коже ее руки. — С днем рождения, mi amor, — сказала она, усаживаясь рядом с ним. Улыбка Симона стала ещё шире. — Gracias, ma, — мягко ответил он. — У тебя был трудный день на работе? Линда вздохнула. С того самого дня, когда Вильгельм произнес свою речь, Симон заметил в ней изменение. Точно не такое, которое ему бы нравилось. — Мике был в больнице. Симон замер. Картинка за картинкой проносились в его сознании, воспоминания об отце, лежащем на земле рядом с лужей блевотины, заставили его содрогнуться всем телом. — Он был... — Он приходил поговорить со мной, — ответила его мама с блеском в глазах. — Он был не в качестве пациента. — Ох, — выдохнул Симон, не понимая, какой из вариантов был бы лучше. — Ты в порядке? Чего он хотел? Он слышал как Вилле рылся в кухонных шкафах, вероятно пытаясь найти любимую кружку Линды, которую Симон подарил ей, когда ещё ходил в детский сад, о чём она ему поведала. И даже такая приятная мысль, что Вилле уделял пристальное внимание словам его мамы, не смогла вызвать у него улыбку в этот момент. — Ты знал, что Сара живет у него? — поинтересовалась Линда, ее голос сорвался к концу предложения. Симон потряс головой, пытаясь положить конец ошеломляющему гудению в ушах. — Интересно, что я сделала не так... что она вернулась к нему... после всего... — Mamá… No es tu culpa, — сказал он, оборачивая свои руки вокруг нее. — Она ушла не из-за тебя. — Ты когда-нибудь расскажешь мне, что случилось? — спросила она, отстраняясь и глядя прямо на него. Её глаза умоляли сказать правду, и Симону пришлось отвести взгляд. Сформировавшееся чувство вины в недрах желудка, медленно пожирало. — Симон, por favor. Он покачал головой, пряча взгляд. — Mamá, no te preocupes. Todo estará bien. Линда вздохнула, приняв, что ей не одержать победу. Не в этот раз. — Твой отец дал мне это, — сказала она, протягивая через стол маленький белый конверт. Симон вытаращился на него так, будто тот мог загореться в любую секунду. — Открой его, — настаивала Линда. Симон вскрыл конверт. Внутри лежало два гитарных медиатора, уголки которых слегка выцвели. Вероятно, они принадлежали его отцу со времен, когда тот ещё помнил, как играть на гитаре. Теперь Симон сомневался, что когда-то такое было. — И что же я должен с этим сделать? — вспылил он. — У меня даже нет гитары. — Он думает, что у тебя всё еще есть та, которую он тебе отдал. — Ну а у меня её нет, — возразил он. Дрожащими руками он швырнул медиаторы на стол, как будто они обжигали. — Он этого не знает, Симон, — спокойно добавила Линда. — Знал бы, если бы не променял нас на наркотики, — проворчал он, поднимаясь со своего места, оставляя позади себя Линду с заплаканными глазами.

ღღღ

Вильгельм нашел его снаружи несколько минут спустя. Довольно иронично, что Симон стоял на том же самом месте, где они однажды расстались. Впрочем, на сей раз, слезы текли по щекам Симона. И на этот раз Вильгельм не уходил. Вместо этого, он обнял его, играя с кудряшками, пока Симон рыдал у него на груди. — Хочешь, чтобы я их выбросил? Сжег их? Съел их, чтобы тебе больше никогда не пришлось их видеть? — спросил Вильгельм, когда его плач стих. Симон хихикнул сквозь слезы. — Ты такой дурилка. Вильгельм одарил его ласковой улыбкой. Самое прекрасное зрелище, которое он когда-либо видел, он никогда от него не уставал. — Я бы сделал для тебя что угодно. Только попроси. — Сара живет с ним, — сказал он, даже не утруждаясь в том, чтобы называть имя Мике. Он знал, что Вилле поймет, особенно после всех тех бессонных ночей, которые они провели вместе, и после того, как Симон наконец-то позволил себе открыться. — Да, Линда сказала мне. Симон прикрыл глаза. Он был таким невероятно уставшим. — Я думаю, в этом есть смысл. У них так много общего. Осуждать семью, частью которой являешься. — Да к чёрту их, — сказал Вилле, заставив Симона невесело фыркнуть. — Они не ценят тебя настолько, насколько ты того заслуживаешь, и это уже их проблема, — вздохнул Вильгельм. Его взгляд был таким искренним и ранимым, что Симон не мог оторваться от него. — Однажды я потерял тебя из-за этого и могу сказать, что это не твоя вина. Никогда ей не была. Симон подарил ему грустную улыбку. Он чувствовал себя обессиленным и побитым, и, возможно, это и было целью Мике с самого начала. Наверное он хотел убедиться, что Симон помнил, что никогда не будет по-настоящему счастлив, по крайней мере до тех пор, пока он был рядом, напоминая, как облажался. — Прости, что испортил свой день рождения. Вильгельм нахмурился, легкая улыбка тронула его губы. — Кто сказал, что он испорчен? Мои сюрпризы ещё не закончились. — Нет? — приподнял бровь Симон. — Я уже отдал тебе подарок? — Ну, ты подарил мне два умопомрачительных оргазма. — И сегодня ночью получишь ещё один, — рассмеялся Вильгельм, — но помимо этого, у меня есть ещё кое-что для тебя. — Вилле... — Даже не говори мне, что я не должен был делать этого, потому что знаешь, ничто не помешало бы мне осыпать тебя подарками. Симон покачал головой, улыбаясь. — Я такой счастливчик. Некоторое время они оставались так, в объятиях друг друга, укутанные теплом. Симон обожал эти моменты, когда чувствовал себя таким любимым, когда у него не было сомнений, что они реальные - их любовь была реальной. Он не был игрушкой, от которой Вильгельм избавился бы, как только заскучал. Он ни на секунду не поверил бы в это, несмотря на слова жаждущих драмы журналистов, пытающихся заставить всех думать, что это правда. — Знаешь, что я только что понял? — тихо проговорил Вильгельм в его макушку. — Мы исправляем и это место тоже. Симон рассмеялся. — Мы действительно хороши в этом, а? — пошутил он. Затем перешел на более серьезный тон и, с самой чистой и неподдельной любовью в голосе, добавил. — Я хочу, чтобы у нас с тобой были только счастливые воспоминания. Вильгельм поцеловал его глубоко и медленно. С любовью. Симон ответил ему тем же.

ღღღ

Когда они, наконец, вернулись в дом, Симон был удивлен, увидев Рош и Аюба, сидящих за столом вместе с его мамой, которая выглядела гораздо лучше, чем когда он убежал. Друзья прервали разговор, как только увидели, что они с Вилле вошли и подорвались со своих мест, чтобы заключить его в крепкие объятия. — С днем рождения! — закричали они ему в уши, заставляя поморщиться от неприятных ощущений. Однако он улыбнулся, приятно удивившись их присутствию. — Когда, черт возьми, вы пришли сюда? — Когда ты был слишком занят непристойностями со своим принцем на заднем дворе дома. — Мы говорили, — покраснел Симон. Рош фыркнула, бросая на Аюба задорный взгляд. — Я думала, что вам нужны были ваши рты, чтобы говорить. — Может, когда он сказал «говорили», то на самом деле имел в виду «стонали», — добавил Аюб и рассмеялся, когда Симон ударил его. — Niños, — сказала Линда с предупреждающим тоном, свирепо глядя на них. Даже на Вильгельма, который был на удивление тихим и, что не так уж удивительно, раскрасневшимся. Рош закатила глаза, ухмыляясь. Симон знал ее слишком хорошо, чтобы понимать, что подколы на этом ещё не закончились. Как только Линда уйдёт, они сразу же возобновятся. — Мы пришли сюда, чтобы пойти на твою вечеринку, — сказала она, плюхаясь в кресло. — Или мы не приглашены? — У меня не будет никакой вечеринки. — Скажи это своему принцу, — объяснил Аюб. — Он пригласил нас. — Пригласил куда? — спросил он, переводя взгляд на Вильгельма. Тот покраснел, похоже смущаясь того, что его рассекретили, хотя на его губах также появился намек на улыбку. — Мэдди устраивает вечеринку во Дворце, — объяснил он, — но мы можем не идти, если ты не хочешь. Симон уставился на Вильгельма, втайне наслаждаясь тем, как тот словно уменьшился в размере под его пристальным взглядом. — Почему Мэдди устраивает вечеринку в четверг, Вилле? Он слышал, как Рош и Аюб хихикают у него за спиной, однако не обращал на них внимания. Ему было слишком весело наблюдать, как Вильгельм покраснел еще сильнее. — Я не знаю… Ты же знаешь Мэдди, она всегда была немного странной. — Вилле, ты просил Мэдди устроить мне вечеринку? — закатил глаза Симон. Вильгельм вздохнул, признавая свое поражение. — Нет? То есть… Я подал ей идею для вечеринки, но я никогда не говорил, что она в честь твоего дня рождения. — Вилле... — Я клянусь, это правда! — застонал Вилле. — И я знаю, что Хиллерска для тебя не самое любимое место на планете, вот почему я пригласил Аюба и Рош, плюс там будут Мэдди и Фелис и ребята из хора тоже. И никаких третьекурсников, обещаю. — Никакого Августа? — неуверенно спросил Симон. — Если он хотя бы посмеет приблизиться, я позабочусь о том, чтобы он пожалел об этом. Симон знал, что Вильгельм говорил серьезно. В конце концов, четыре месяца назад он приставил ружье к голове своего двоюродного брата. — Мне кажется, что это хорошая идея, hijo, — прощебетала Линда. — Ты почти не видишься со своими друзьями и все время отсиживаешься либо в своей комнате, либо у Вильгельма. Взгляд Симона стал холодным, голос не выражал эмоции. — Это потому, что когда я выхожу на улицу, то вижу камеры каждый-гребаный-раз. Он заметил, как Вильгельм заерзал на месте, опуская взгляд в пол. — Малин может отвести нас туда, — тихо предложил он. — И в Хиллерска нет журналистов. — Нет, зато есть телефоны, — возразил он. — И там нет людей, которым бы я нравился настолько, что они не стали бы снимать видео со мной и продавать их. Несколько минут стояла тишина. И затем, ко всеобщему удивлению, заговорил Аюб. — Бро, ты сам это выбрал, — начал он. — Ты знал, что отношения с Вилле принесут некоторые сложности и да, это отстой, но ты должен показать всем, что тебе на это наплевать. Симон мог бы поспорить, что он точно этого всего не выбирал. Он согласился быть секретом, на минуточку. С другой стороны, не скрывать отношения с Вилле, было всем, чего Симон когда-либо хотел, и даже больше, и, хотя он не до конца осознавал все последствия, он понимал, что это будет нелегко. Просто Вильгельм того стоил. Он стоил всего. — К тому же, мы будем там и не позволим этим богатым детишкам замарать твою честь. Симон усмехнулся, чувствуя облегчение. — Ладно... но если там какой-то отстой, я уйду. — Мы и так знаем, что вы с Вилле уедете пораньше, так что это не столь важно, — сказала Рош. Симон швырнул в неё то, что первое попалось под руку. Это оказалась мягкая игрушка из тех времен, когда они с Сарой были детьми, которую его мама теперь хранила на полке. Вильгельм и Аюб рассмеялись, Рош ругнулась на него и швырнула игрушку в ответ, попадая Симону прямо в лицо, а Линда отчитала их обоих. Симон наслаждался тем, насколько правильным все это казалось, насколько знакомым было. Он позволил словам других людей оттолкнуть его от тех, кого он любил, оправдываясь желанием защитить их, полагая, что нахождением рядом с ним небезопасно. Но это было не так; теперь он понял это. Он будет защищать их так же сильно, как они защитили бы его, и Симон уже потерял достаточно людей, которых любил, чтобы ничего не поменять. У него была mamá, которая безоговорочно его любила, несмотря на всё, через что он заставил её пройти, несмотря на ложь и секреты. У него были друзья, которые никогда его не бросали, с тех пор как Рош толкнула его в детском саду, а Аюб ухватился за эту возможность, чтобы заступиться за него. И у него был Вилле, который любил его больше, чем когда-либо кого-либо (по его собственным тихим словам, сказанным однажды ночью в общежитии), который был готов оставить всё позади ради него, который заставлял его чувствовать себя любимым, достойным этого и целостным. У него было всё, что имело значение.

ღღღ

И вот к чему всё привело. Все пялились на них, как только они вошли. Большинство старалось быть скрытными, притворяясь, что смотрят на что-то позади них. Симон знал, что взгляды устремлены на них, наблюдали, насмехались, осуждали их. Осуждали его. Стены, которые он выстроил давным-давно, те самые, которые медленно разрушал ради Вилле, возводились обратно с такой силой, что на мгновение у Симона перехватило дыхание. Лицо покрылось маской безразличия. Но когда Вилле поцеловал его в щеку, стены начали трескаться, совсем чуть-чуть. — Это я или большинство людей здесь уже пьяны в стельку? — спросила Рош, не сводя глаз с Генри и Уолтера, орущих друг на друга, чьи лица были невероятно близки. Симон практически не был обеспокоен этим, привыкший к подобным их выходкам. Он понял, что чем меньше задаваться вопросом о том, как работает их мозг, тем лучше. — Добро пожаловать в Хиллерска, — закатил глаза Вильгельм. Аюб схватил красный стаканчик с подноса, который кто-то проносил мимо, и опустошил половину одним глотком. Симон вздрогнул при воспоминании о Саре во время вечеринки по случаю посвящения Вильгельма. Он сглотнул огромный острый комок в горле. — Неудивительно, что тусовочный принц так счастлив здесь. Симон внимательно наблюдал за Вильгельмом в поисках какого-либо дискомфорта, который могли бы вызвать слова его друга, но мог видеть только веселую улыбку на его губах. — Я был несчастным. — Но потом ты встретил Симона, — добавил Аюб с дразнящим тоном. Щёки Симона стали бордового оттенка, и вдруг он стал таким, таким благодарным за разноцветные огни, которые скрывали его смущение ото всех. — Но потом я встретил Симона, — согласился Вильгельм, заставив его широко улыбнуться. Симон тоже был несчастен. Чувствовал себя изгоем, словно всех его стараний было недостаточно, чтобы он мог стать одним из них. Но потом он встретил Вильгельма.

ღღღ

Вильгельм не пил, Симон заметил это через час после начала вечеринки. У него в руке был один из тех красных стаканчиков, но он почти не сделал ни глотка. По сравнению с Аюбом, который пошатывался на месте, слушая болтовню Мэдди, Вильгельм был невероятно трезв. Он задавался вопросом почему, будь то ради Симона, то ли по какой-то другой причине. Он спросил и вызывал тем самым потрясающий румянец на щеках Вильгельма. — Я хочу быть трезвым... для ночи... Симон ухмыльнулся. Его парень был таким восхитительно глупым, что он не мог поверить в реальности его существования. Он сообщил об этом и румянец Вилле стал ещё насыщеннее и красивее. — Заткнись, — пробормотал Вильгельм ему в шею. Когда он отстранился, то ухмыльнулся. Он был таким невероятно красивым, подумал Симон, и принадлежал ему. — Ты меня любишь. — Хм-м, — промурлыкал Симон, и на его губах появилась дразнящая улыбка. - Кто тебе такое сказал? — Ты, — ответил Вильгельм, касаясь его губ своими. — Тысячу раз. Симон поцеловал его. Это был медленный, ленивый поцелуй. Они почти не двигались, но оставались тесно прижатыми друг к другу, дышали, словно являлись друг для друга кислородом, топливом, необходимым для продолжения работы. Когда они прервали поцелуй, чтобы отдышаться, к их большому огорчению, они совсем не отстранились друг от друга. Наоборот, обнялись, покачиваясь в такт музыке, как если бы звучала какая-то медленная баллада, а не эта быстрая песня, которая звучала как все остальные. Симон открыл глаза и заметил устремленные на них не слишком-то деликатные взгляды, и понял, что его это больше не волнует. «Пусть смотрят» — сказал он себе. Ему нечего скрывать, нечего стыдиться. Он любил парня, который любил его точно так же сильно, и он будет целовать его сколько захочет. Они скрывались целую вечность, и Симон больше никогда не вернется к тайным влюбленным переглядываниям и украденным поцелуям в темных коридорах. Он опустил голову на плечо Вильгельма. Сбоку от них сидели на диване — или больше похоже на то, что Рош сидела на нем, а сверху над ней возвышалась Мэдди — и целовались девчонки, довольно горячо, на самом деле. Глаза Симона расширились и он толкнул Вильгельма локтем, который развернулся в ответ, чтобы посмотреть, на что указывает его парень. — Те...? — Ага... — Ладно, — удивленно вздохнул Вильгельм. — Неожиданно, но ладно. — Не могу дождаться, чтобы начать до чертиков подкалывать Рош, — рассмеялся Симон. Но затем осознав ироничность своих слов, осознав, что собирался сделать именно так, как ему не нравилось, когда делали с ним, он отвел взгляд. Рош могла рассказать ему всё позже. Она так и сделает. Пусть ей и нравилось, что её воспринимают как человека, которому на всё плевать, Симон знал её и знал, что она будет умирать от желания рассказать ему и Аюбу о девушке, которую поцеловала, со смехом вспоминая эту ночь. — Я немного завидую, — пробормотал Вильгельм. Симон приподнял бровь. Они ведь целовались несколько минут назад. — Я всё еще жалею, что не поцеловал тебя на своей вечеринке. Симон улыбнулся, внутри него потеплело от воспоминания руки Вильгельма, прижатой к его губам, и тогда он подошел ближе и ближе и ближе, пока они не стали дышать одним воздухом. — Я ни о чем не жалею, — сказал он. Понимая, что это правда. Несмотря на видео, несмотря на драки, несмотря на высказывания, окрашенные сильным оттенком предательства, несмотря на толчки и жестокие слова в раздевалках, несмотря на всю боль и всё, что обернулось так ужасно неправильно, Симон ни о чем не жалел. В конце концов, это привело его сюда. В объятия Вильгельма. Окруженные своими одноклассниками, они не заботились о том, что о них подумали или сказали. — Я жалею о том, что причинил тебе боль, — шепотом признался Вильгельм. — Если бы я только мог вернуться назад и исправить это, я бы обязательно это сделал. — Не надо, — ответил он. — Наши ошибки привели нас в этот момент. Вильгельм задержал на нем взгляд, и Симон посмотрел на него в ответ. Его парень выглядел прекрасным в свете фиолетовых ламп. Волосы спадали ему на глаза, в основном от танцев, но также и из-за того, что Симон растрепал их руками. Он подумал, что, наверное, никогда не видел кого-то настолько великолепного. На самом деле, он был уверен, что не видел. — Я люблю тебя, — сказал Вильгельм напоследок. Симон поцеловал его. Люди смотрели на них, он чувствовал это — чувствовал тяжелые взгляды, слышал приглушенные слова, видел указывающие на них пальцы под своими закрытыми веками. Симон продолжил целовать его.

ღღღ

Нильс был здесь. Винсент тоже, но Симон не обращал на него особого внимания. Вместо этого он прожигал взглядом дыры в темнокожем третьекурснике, чья рука в данный момент лежала на плече Вильгельма, пока оба парня смеялись над чем-то, что, Симон уверен, было невероятно глупым. Симон пытался обрести контроль над своим мозгом, пытался сказать себе, что Вильгельму позволено разговаривать с кем угодно, но тут рука Нильса потянулась к локтю его парня и Симон не был дураком; он видел, как тот прикасался к нему; это казалось знакомым. Так Симон сам прикасался к Вильгельму. Перед глазами встала красная пелена. Все в комнате вдруг исчезло, кроме двух парней, стоящих в нескольких метрах от него. Он почувствовал головокружение, будто разум вдруг покинул тело, и Симон задался вопросом, на что похоже опьянение. Он ненавидел это. Он уже собрался пойти и прервать то, что там происходило, когда почувствовал чужое прикосновение на своем плече. Это был Аюб, смотрящий с любопытством во взгляде. Симон покраснел, надеясь, что эмоции были не столь заметны и сильны на его лице, как они ощущались. — Что случилось? — спросил его друг. Симон, которому было стыдно произносить ответ вслух, указал головой на Вильгельма и Нильса. Аюб выглядел ещё более сбитым с толку, чем когда-либо. — Это тот парень, который приглашал его на гребаную секс-вечеринку, — вздохнул Симон. Аюб присвистнул, а затем рассмеялся. Красная пелена перед глазами Симона усилилась. — Ты ревнуешь? — Он приглашал его на оргию, Аюб, — почти прокричал он. Симон знал, что ему не следовало поднимать эту тему здесь, в открытую, тем более учитывая, что всегда найдётся кто-то, кто обратил бы на это внимание, но он ничего не мог с собой поделать. Это уродливое, глубокое и пожирающее чувство внизу живота не позволяло ему мыслить рационально. — И он... он прикасается к нему. — Во-первых, мы не знаем, была ли это оргия. Симон свирепо посмотрел на своего друга, что лишь заставило Аюба рассмеяться сильнее. — Во-вторых, мы говорим о Вилле, Симон. Он раскрылся ради тебя. Симон закрыл глаза. — Я доверяю Вилле, — признался он. — Но... я не доверяю ему, — последнее слово он выплюнул так, будто попробовал что-то стухшее. Симон перевел на них взгляд; Вилле смеялся, запрокинув голову и распутный взгляд Нильса, почти непристойным образом прикованный к шее Вилле, не смог остаться для него незамеченным. И тогда он ушел от Аюба, игнорируя мольбы друга остановиться. Он шёл, шёл и шёл и несколько метров, разделяющие их, казались тысячью миль. Когда он, наконец, добрался до туда, Нильсу потребовалось меньше секунды, чтобы заметить его присутствие. Он не упустил из виду, как дрогнули губы Нильса или как он сжал локоть его парня и не выпускал его. Вильгельм не сразу осознал, что Симон подошел, будучи повернутым к нему спиной, пока он довольно громко не откашлялся. Тогда Вильгельм обернулся и улыбка, которая образовалась на его лице, была настолько широкая и драгоценная, что Симон почти забыл о бурлящем и внезапном гневе, скопившемся внизу его живота. Это было ужасным чувством — какая-то раскаленная добела ярость, к которой он не привык. Он также не был уверен, что ему это нравилось; он знал, что это было неправильно, но не мог остановить это. Он помнил, как в последний раз испытывал нечто подобное, тогда, в столовой, когда узнал про Вильгельма и Фелис. Однако на этот раз всё было совершенно иначе. Тогда это давящее и всепоглощающее чувство было смесью эмоций; ужасное и бесконечное страдание, которое его так утомило, было самым выдающимся из них. Теперь же это была просто чистая, плохо скрываемая ревность. Эта тёмная сила, из-за которой ему хотелось схватить Вильгельма и целовать до тех пор, пока их губы не заболят. Он хотел — нуждался — показать Нильсу, что Вильгельму были не нужны поездки в Вербье, что Симон мог дать Вильгельму всё, что нужно. Что у Нильса никогда не будет того, что могло бы его заинтересовать - по крайней мере до тех пор, пока Симон присутствовал на горизонте. И он не планировал никуда исчезать в ближайшее время. — Симон! — воскликнул Вильгельм, который отстранился от Нильса — спасибо гребаному Богу — и обнял Симона за шею. Он пристально посмотрел на третьекурсника, прежде чем оставить легкий поцелуй на губах Вильгельма. — Я думал, что здесь не будет третьекурсников, Вилле, — сказал Симон, стараясь звучать максимально внушительно. — Я знаю, — ответил Вилле. Боковым зрением Симон заметил, как Нильс подошел к Винсенту, чтобы поговорить, хотя его взгляд оставался прикованным к ним двоим. Симон крепче сжал руку Вильгельма и прижимался к нему до тех пор, пока каждая частичка их тел не соприкоснулась. В этом было нечто великолепное — демонстрировать парню перед ними, что Вильгельм принадлежал ему и только ему, и это чертовски возбуждало. — Я как раз говорил ему, что они не должны были здесь находиться. — Не похоже, что ты их пытался вышвырнуть, любимый, — сладко проворковал Симон, коснувшись губами уха Вильгельма и всё это время глядел прямо на Нильса, который теперь ухмылялся. — Нильс рассказывал мне о парне, с которым познакомился на Гриндере, — сказал Вильгельм, когда губы Симона переместились к его шее, где оставили легкий укус. Вздох Вильгельма был восхитительным, а мрачный взгляд Нильса принес ещё больше удовлетворения. Кто тут сейчас ревнует? — Симме, люди смотрят. — Пусть, — произнес он, прежде чем их рты обрушились друг на друга. Поцелуй был откровенно развратным, и Симон знал, что вероятно, смутился бы, будь он в здравом уме, но его мозг был затуманен сильным чувством собственничества. Сердце кричало — «Вильгельм мой», и он вкладывал в поцелуй всю свою ревность до последней капли. Звуки, исходящие от Вильгельма, напряженные вздохи и тихие постанывания, заставили адреналин, бурлящий в венах, ускориться ещё больше, и Симон почувствовал, будто поплыл. «Вильгельм мой», — мысленно повторял он, когда его губы прижимались к любимой шее. Когда Симон открыл глаза, Нильс исчез. Он победно ухмыльнулся.

ღღღ

Люди смотрели; они делали это всю ночь. Симон устал от их взглядов, устремленных на него — на них — но продолжал говорить себе, что ему плевать. Так что он наплевал. Они снова целовались с Вильгельмом, точно так же, как Рош и Мэдди до них, но никому не было дела до девчонок. Симон мечтал о том же, чтобы всем было всё равно, чтобы их поцелуи оставались без внимания, но он знал, что этого просто не произойдет, поэтому предпочел не обращать внимания. Он предпочитал это всю ночь, и, как ни странно, это было приятно — даже восхитительно. Он мог быть бедным нерезидентом из Бьярстада; он мог быть тем, у кого поддержанная форма и поношенные ботинки. Он мог быть тем, кто пользовался ксерокопиями учебников, нужных им для занятий и тем, у кого годами был один и тот же поношенный рюкзак. Он — всё из этого, и он гордился этим. Одноклассники могли осуждать его сколько угодно; они могли высмеивать его за спиной; пресса могла писать статью за статьей, анализируя каждый его шаг, пытаясь найти новые способы выставить в самом ужасном свете, но Симону было на это плевать. Он понимал точную причину, из-за которой его судили, из-за которой они никогда не видели и не увидят его одним из них, потому что он не был таким. Он не был предвзятым снобом, который бы свысока смотрел на любого, у кого на банковском счёте был бы на один цент меньше, чем у него. Ничто — даже отношения с принцем — никогда бы не изменило Симона. Это осознание заставило Симона вздохнуть с облегчением, и яркая, радостная улыбка появилась на его губах. — Я так сильно тебя люблю, ты знаешь это? — спросил он Вильгельма, который улыбнулся в ответ. Разумеется, он знал. Симону просто нравилось напоминать ему об этом. Если бы это от него зависело, то он провел бы остаток жизни, убеждаясь, что Вильгельм помнит. — А я люблю тебя ещё больше, — ответил Вильгельм, чмокая его в губы. Исчезла глубокая, тревожащая ревность, которая была ранее или сокрушительный дискомфорт от того, что все пялились. Всё, что чувствовал Симон сейчас — самое совершенное блаженство, которое окутало его сердце и прикоснулось самым нежным касанием. Симон прошел через многое за свои семнадцать лет жизни. Он познал и горе, и предательство — сейчас они были почти старыми товарищами. Он познал безоговорочную любовь, исходящую от его матери, которая, может и не была идеальной, но никогда его не покидала. Он познал печаль и страх. Симон жил с травмой из-за отсутствующего в его жизни и склонного к жестокости отца, и его личная жизнь нарушалась каждый день, он почти не помнил, каким был раньше. Симон не думал, что была хотя бы одна эмоция, которую он не испытал. У него было сердце, которое отдавало слишком много и получало слишком мало. Он был тем человеком, который не мог не заботиться. Симон чувствовал всё, и он всегда делал это так интенсивно, что было практически невыносимо. Однако ничто никогда не сравнилось бы с абсолютным блаженством, которое он испытывал, находясь рядом с Вильгельмом. Все мысли покидали его на некоторое время. Возможно, у него был отец, который его не любит и никогда не любил, и сестра, в существовании которой он начинает сомневаться. Он мог ненавидеть то, как люди в школе на него смотрели, заставляя чувствовать себя ничтожеством, но всё это не имело никакого значения, когда Вильгельм обнимал его, когда смотрел на него с чистой любовью откровенно плескающейся в его глазах. Благодаря Вильгельму Симон познал счастье.

ღღღ

Было уже больше трех часов ночи и вечеринка практически закончилась. Симон и Вильгельм стояли у ворот Хиллерска, наблюдая, как машина Малин мчится по улице, увозя домой абсолютно пьяного Аюба. Рош исчезла час назад и Мэдди тоже подозрительно отсутствовала, что поспособствовало тому, чтобы Симон не слишком переживал. Они медленно и молча шли к общежитию Вильгельма, усталость просочилась в их тела. Симон вспомнил свой день, устало и счастливо улыбаясь. Пикник, футбольный матч, умопомрачительный секс, вечеринка. Поцелуи, смех, любовь. Все в сегодняшнем дне было идеально. Он даже не собирался отмечать свой день рождения и надеялся, что он останется незамеченным, поскольку дни рождения у Эрикссонов всегда были семейным делом, и призрак Сары все еще присутствовал в их доме, угрожая в один прекрасный день утопить Симона в собственных страданиях. Но Вильгельм сделал этот день таким, что он никогда его не забудет, и Симон был таким невероятно благодарным, что даже не знал, как начать это выражать. — Я знаю, что обещал тебе третий оргазм, — сказал Вилле, открывая дверь в свою комнату, — но я так устал. Симон рассмеялся. Он еле волочил ноги по полу, пока не добрался до кровати Вильгельма — их кровати — и повалился на нее. Застонав, как только соприкоснулся с матрасом; он был таким уставшим. — Подаришь мне его завтра, — ответил Симон, закрывая глаза. Он мог бы заснуть вот так, не раздеваясь, даже не ложась как положено на кровать. Вот только Вильгельму это не понравилось, и он начал заботливо его раздевать. Это было такой мелочью, чем-то, что любой счел бы незначительным, но всё же Симон чувствовал, как сердце переполняется силой его любви к Вильгельму. Нотки домашней атмосферы во всем это заставили его почувствовать себя таким защищенным, таким любимым. — Я всё еще должен отдать тебе твой подарок, — сказал Вилле. Раздался какой-то шелестящий звук, а затем последовало: — Открой глаза, любимый. Симон выполнил просьбу и вздох, сорвавшийся с его губ, когда он увидел Вильгельма, стоящего перед ним на коленях и держащего перед собой маленькую коробочку, был почти комичен. — Вилле? Вилле, какого хрена? — Я не знал, что тебе подарить, — начал Вильгельм, видимо игнорируя панику Симона. — Потому что знаю, что тебя особо не волнуют материальные вещи, но я всё равно хотел тебе что-то подарить, что-то существенное. Так что... Вильгельм открыл коробочку. Внутри лежали два одинаковых серебряных кольца, таких простых, но в то же время красивых. Вильгельм достал одно из них и поднес поближе к Симону. Он увидел слова «we are not fake», выгравированные на внутренней стороне и почувствовал, как сердце болезненно сжалось, бурный поток эмоций взбирался вверх по его горлу и грозил выплеснуться прерывистым рыданием. — Вилле, — сказал он, будучи всё ещё таким же потрясенным. — Нам даже нет восемнадцати. Вильгельм в замешательстве взглянул на него. — Что? — а затем, широко раскрыв глаза, воскликнул, — о Боже мой, Симон, нет! Я не делаю тебе предложение! — Тогда какого черта ты делаешь на коленях с гребаным кольцом в руках, Вилле? — Я стою на коленях, потому что коробка была у меня под кроватью... Секунду они смотрели друг на друга, потеряв дар речи. Симон первым нарушил повисшее молчание истерическим смехом и довольно быстро к нему присоединился Вильгельм. Они смеялись какое-то время, пока у Симона не разболелся живот, а у Вилле по щекам не потекли радостные слезы. — Я всё еще не понимаю, почему ты мне даришь кольцо, Вилле, — сказал Симон, как только успокоился. Вильгельм посмотрел на него с абсолютной преданностью во взгляде. — Это кольцо обещания, — объяснил он. — Предполагается, что это будет символизировать нашу любовь и преданность друг другу. — Для этого нам не нужны кольца, — улыбнулся Симон. — Просто прими это чертово кольцо, Симме, — закатил глаза Вильгельм. Симон рассмеялся, позволяя Вильгельму надеть его себе на палец. Оно прекрасно контрастировало на фоне смуглой кожи. Это было похоже на будущее. — Что мы обещаем? — Что если каждый из нас даст обещание? — спросил Вильгельм, и Симон кивнул с улыбкой на губах. — Я... я обещаю любить тебя вечно и больше никогда не причинять тебе боль, — сказал Вильгельм, и Симон наклонился, чтобы поцеловать его. Он хотел бы забрать всю вину Вилле и разбить ее на миллион кусочков. Он давно его простил; только желал, чтобы Вилле сделал то же самое. — И... Я обещаю однажды освободить нас. Глаза Симона расширились, ему показалось, что в комнате внезапно стало нечем дышать. — Что? — Не говори моей маме, — сверкнул глазами Вильгельм. — Вилле, — с трудом выдавил он. Этого не может быть... Симон был уверен, что всё неправильно понял. — Что ты имел в виду? — Я думаю, что ты точно знаешь, что я имел в виду, Симон. И он знал. Он действительно знал. Но идея быть свободным от всего этого — камер, мнения общественности, собраний, протоколов и суровых взглядов Королевы... Симон всегда придерживался того, чтобы не поддерживать эту идею, не желая разочароваться. Однако под пристальным взглядом Вильгельма, устремленным на него и мягкого давления кольца на пальце, это казалось реальным. Это казалось похожим на правду. Симон верил ему. Дрожащими руками он взял другое кольцо и надел его на палец Вильгельма. Они взялись за руки, и их кольца так прекрасно сочетались друг с другом — они выглядели правильно. Симон представил, как однажды у них изменится цвет; от серебряного цвета обещаний в общежитии Вильгельма до золотого цвета клятв в церкви, полной их близких. Это звучало как принятие желаемого за действительное, но в глубине души Симон — настоящий оптимист, и с каждой секундой картинка того, как он навсегда заберет Вильгельма, становилась все более реальной. — Я обещаю ждать тебя столько, сколько тебе потребуется, — сказал Симон сквозь слезы, о которых даже не подозревал. — И любить тебя безоговорочно. Спустя некоторое время Симон лежал на кровати в объятиях Вильгельма, и его тепла было достаточно, чтобы согреть их обоих в легкий ночной холод. Симон смотрел на кольца на их пальцах и улыбался, рассеянно касаясь холодного металла. Вильгельм придвинулся, прижимаясь к нему теснее и коснулся губами виска. Симон закрыл глаза и счастливо вздохнул. — С днём рождения, Симон, — прошептал Вильгельм.