Die Künstlerin

      Мори открывает дверь и заходит в темноватую прихожую. В доме так тихо, словно никого нет, однако он уверен, что его дочка дома: её бежевые кеды Converse небрежно стоят на коврике. Огай наклоняется и привычно поправляет их: он терпеть не может, когда что-то стоит не на своём месте.       Потом он снимает верхнюю одежду и обувь и проходит в дом. По-прежнему тихо, и тогда Мори негромко зовёт: — Элис! Ты дома?       Никакого ответа. Огай вздыхает и, оставив портфель на тумбочке в прихожей, идёт в единственное место, где можно найти Элис, когда она не отзывается: в гостиную.       Их дом довольно необычен, и изюминка заключается в гостиной. Она соединена с террасой, на которой они летом или весной, когда особенно тепло, пьют чай. С террасы открывается прекрасный вид на японский сад — совсем небольшой, но по-своему уютный. Мори трепетно за ним ухаживает, и Элис иногда помогает ему, когда не занята с уроками и кружками.       На террасе кроме журнального столика и плетеных кресел стоит табуретка и небольшая тумбочка, а рядом с ними мольберт. И Огай, разумеется, сразу же видит Элис за ним. Она сидит в наушниках и увлечённо рисует.       На миг Мори позволяет себе остановиться и полюбоваться своей дочкой. Солнечный свет — по-весеннему тёплый и приятный — заливает террасу, и видно, как пыль и пыльца танцуют в воздухе, будто какие-то маленькие золотые искры. Весь мир выглядит слишком ярким, слишком красивым и оттого кажется нереальным. Будто Огай смотрит сон. И порой Мори действительно думает, что всё его счастье ему только снится.       Его счастье — это его дочь, его единственное сокровище, в котором он души не чает. Элис и вправду красива. Солнечный свет заставляет волосы девочки светиться золотом. Прекрасные синие глаза Элис горят работой и вдохновением. Её тонкая фигурка настоящей танцовщицы кажется сотканной из паутины солнечных зайчиков. Она наклоняется ближе к мольберту, небрежным движением поправляя выбившуюся из пучка золотую прядь, быстро дорисовывает что-то аккуратными и изящными движениями. И во всей этой картине чувствуется такая утончённость, что у Мори захватывает дух. Он чувствует себя грязным королём-варваром, который смотрит на свою принцессу.       Принцесса-дриада. Танцует среди ярких пятен красок, перенося на холст мир, который видит вокруг. Порой её танец рождает грустные картины, порой весёлые, порой наполненные меланхоличной задумчивостью, а порой радостью и счастьем. И сама принцесса, живущая в гармонии с этим солнечным миром, будто кричит ему с улыбкой: «Посмотри! Посмотри, какой ты красивый! Посмотри, как я счастлива, что живу!». Чудесная нежная дриада.       Однако иллюзия мгновенно разбивается, когда Огай открывает дверь и входит на террасу. Даже на таком расстоянии слышно, что в наушниках у Элис орёт немецкий рок. Мори тяжко вздыхает. Теперь неудивительно, почему дочка его не слышала. Он подходит к девочке и осторожно касается ее плеча. — Элис?       Она вздрагивает, практически подпрыгивает на месте, выдёргивает наушник из уха и испуганно озирается. Заметив папу, Элис только фыркает. — Du hast mir schreckt, Papa! — Pardon, mein Engel, — успокаивающе улыбается Мори и уже по-японски добавляет с лёгким укором. — Но если бы кое-кто не слушал рок на полную громкость, он бы услышал, как я пришёл. — Так лучше погружение, — бормочет Элис на японском, отворачиваясь, чтобы положить кисточку.       Потом она поворачивается и хочет обнять папу, однако все её руки в краске, поэтому девочка не придумывает ничего лучше, как просто упасть лбом на живот Мори. Огай тихо смеётся, потом наклоняется и целует её в щёчку. Кожа у девочки мягкая и нежная, ещё детская, несмотря на подростковый возраст. — Ich habe dich vermisst, Papa, — шепчет Элис. — Ich auch, meine Sonnenschein, — Мори обнимает её одной рукой, стараясь не касаться ладонями, поскольку ещё не мыл руки после работы и улицы. Немного размышляет и снова переходит на японский. — Но, я смотрю, ты времени зря не теряла. Что рисуешь? Германию?       Это логично предположить, учитывая, что слушала Элис до его прихода. Поэтому Мори заглядывает в её творение, уже ожидая увидеть там по меньшей мере картину какого-нибудь сражения, однако на полотне виден только красивый натюрморт. — Тц! Не обязательно рисовать Deutschland под немецкий рок! — снова фыркает Элис, отстраняясь.       Огай мягко, но в то же время немного укоризненно смотрит на неё. — Элис, что я тебе говорил насчёт цоканья языком?       Девочка кривится, и видно, что в ней борется послушный ребёнок, который готов признать свою вину и попросить прощения, и непокорный подросток, который хочет огрызнуться. Ребенок всё-таки побеждает. — Прости, пап, — она отводит глаза. — Я не сердился. Только не делай так при гостях, хорошо?       Мори говорит больше на японском, чтобы Элис привыкала. Она неплохо говорит на нём, однако иногда в её речи проскальзывают немецкие словечки и выражения, и это пугает её японских одноклассников (и подчас учителей). Их гостям тоже вряд ли понравится, если посреди разговора на японском вдруг возникнет немецкий. — А что, сегодня гости? — синие глаза загораются любопытством. — Да. Сегодня придут Фукудзава-донно и Рампо-кун. — Ура, можно будет вместе поесть сладостей! — радуется девочка. — Но это будет вечером. Поэтому сейчас иди мой ру… — Мори бросает беглый взгляд на дочку и вздыхает, — то есть, иди мойся. И приходи на кухню, будем обедать. — Ладно, я только дорисую вот тут!       Огай качает головой, однако улыбается и не настаивает ни на чём, просто кратко целует Элис в макушку и уходит мыть руки и переодеваться после работы.       Закончив с умыванием и переодеванием, Мори идёт на кухню и начинает накрывать на стол. Есть хочется сильно, потому что на работе у него хватило времени только на небольшой перекус, поэтому Огай стремится поскорее поставить обед.       Наверху Элис включила душ, и теперь слышно, как льётся вода. Мори только с улыбкой качает головой: порой дочка так сильно уходит в работу, что умудряется оказаться в краске с головой. Однажды, когда Элис рисовала пейзаж из цветущих сакур, белая краска оказалась даже в волосах. Голову пришлось мыть несколько раз, и к тому же понадобилась помощь Огая.       Он улыбается воспоминаниям и наливает рамен в тарелки. Сверху нужно положить яйцо, и, пока Элис принимает душ, Мори успевает сварить парочку. Когда он берёт нож, чтобы разрезать первое яйцо на две половинки, в комнату вбегает Элис. Она вся пахнет свежестью и своим клубничным гелем для душа, а одета в лёгкую белую футболку, короткие чёрные шорты и тапочки в виде панд. — Это вчерашний рамен?! — она подлетает к Мори и пытается заглянуть через него. — Да. Достань, пожалуйста, палочки. — А вилкой нельзя? — расстраивается Элис.       Мори думает, что, когда придут гости, они всё равно будут есть с помощью хаси, поэтому решает, что расслабиться пока можно. — Бери вилку, — разрешает он. — Ура!       Девочка быстро вытаскивает палочки, ложки и вилку и кладёт всё на стол. Огай меж тем ставит тарелки и разные закуски к обеду. Наконец они оба садятся за стол, и Мори, сложив руки вместе, говорит: — Приятного аппетита. — Danke! Тебе тоже! — Элис ничего такого не делает и сразу же принимается за еду. Приучить её к этому никак не удаётся, равно как и к поклонам при встрече. Девочка считает всё эти жесты глупыми, и Мори уже решил смириться.       Они мирно едят. Огай наблюдает, как Элис отталкивает половинки яйца вилкой, чтобы не съесть их раньше времени. Девочка обожает яйца и всегда ест их последними, оставляя наслаждение на потом. При этом она старается сделать так, чтобы её рамен выглядел как можно красивее и эстетичнее. Огая забавляет наблюдать за ней. — Не смотри так, — внезапно говорит Элис, катая палочками лапшу, чтобы она выглядела лучше. — Как? — улыбается он. — Как будто ты оцениваешь меня как своё творение.       Ему хочется сказать, что это и вправду так, однако он решает промолчать. Элис ещё слишком маленькая и может обидеться. Она пока не может понять, что она и есть его лучшее творение. Его дочь.       Вместо всего этого Огай лишь пожимает плечами и слегка снисходительно улыбается. — Тебе кажется, потому что ты сама художница и всё видишь только в таком свете.       Элис в ответ фыркает и не отвечает ничего, однако Мори видит, что ей приятно слышать такие слова. Девочка гордится своим талантом к рисованию — и не без основания. У неё уже есть победы в нескольких конкурсах, и она планирует когда-нибудь в будущем сделать свою выставку. Огай узнал об этом случайно, когда Элис записывала голосовую своей подруге в Германии, с которой она поддерживает связь с детства.       Впрочем, и с отцом девочка обычно делится своими мыслями и чувствами. Однажды она рассказала, что её очень расстраивает несовершенство этого мира. Когда Мори осторожно поинтересовался, что значит «несовершенство этого мира», опасаясь, что его тогда ещё двенадцатилетняя дочь наткнулась на какую-то жестокость в интернете, Элис сердито ответила, что мир некрасив и что люди уродуют его, строя такие ужасные здания. Потом оказалось, что рядом с её школой был пустырь, который покрывался красивой травой и полевыми цветами летом, однако на его месте возвели торговый центр. Элис показала его Огаю, и Мори признал, что проект действительно не слишком удался. А сам так и не сказал дочке, что в какой-то момент думал ограничить ей доступ в интернет. — Помню, ты всегда хотела, чтобы всё было идеально, — вздыхает Мори и с улыбкой смотрит на девочку: как она отреагирует? — Тебе хотелось, чтобы в мире всё было красиво и прекрасно. — Поэтому я и начала рисовать: чтобы хоть немного раскрасить этот мир, — отвечает Элис, отправляя в рот порцию лапши. — Да, ты с детства любила раскрашивать, — Огай тихо хмыкает, медленно погружаясь в воспоминания. — Особенно стены.       Элис хмурится, явно пытаясь понять, что папа имеет в виду, потом стремительно краснеет и отворачивается. — Хватит это вспоминать! Я была маленькой и глупой!       Мори в ответ только тихо смеётся и вскидывает руки вверх: мол, я и не думал начинать! Однако сам погружается в воспоминания девятилетней давности. Боги, как давно это было! Тогда всё было совсем по-другому…

* * *

      Мори любил их небольшой домик в Германии. В стране он жил уже давно, с тех пор, как женился. Однако после рождения Элис их с женой отношения быстро разладились, и в скором времени пришлось развестись. Как ни странно, но ребёнка Огаю удалось отсудить, и дочь осталась с ним. Жена в ответ мстительно отобрала квартиру, однако Мори не стал жаловаться. Он забрал малышку — на тот момент ей было около двух лет — и переехал в небольшой городок под Франкфуртом.       Место было замечательным. Тихий и спокойный, город был идеальным местом, чтобы растить ребёнка. Мори снял небольшой домик и поселился там, на самом краю. С утра он оставлял ребёнка на попечение молоденькой девушки, которая подрабатывала и, соответственно, не требовала большую зарплату, и отправлялся на работу в местную больницу. Возвращался он как можно раньше, чтобы присматривать за малышкой. И несмотря на то, что подчас было очень нелегко, Мори справлялся.       Очень скоро Элис пошла в детский сад, и Огай смог немного выдохнуть. После работы он забирал Элис, и они отправлялись гулять. Малышка без конца щебетала о том, как прошёл её день, и Мори внимательно слушал её, про себя умиляясь этому маленькому созданию, которое что-то ходило, думало и вообще жило.       Жена ни разу не навестила ни его, ни Элис, и это ещё больше убедило Мори в том, что он поступил правильно, забрав дочку.       Элис подрастала и была очень активным ребёнком. Она любила гулять, любила исследовать всё вокруг. Но больше всего Элис любила рисовать. Поначалу это были детские рисунки — палка, палка, огуречик — но постепенно её картины приобрели сюжет и множество деталей. Хотя они всё ещё были простыми детскими рисунками, в них уже угадывался будущий талант Элис. И потому Мори нисколько не ограничивал малышку в её стремлении рисовать, даже напротив, поощрял, покупая ей красивые карандаши и краски.       Правда, однажды это обернулось совершенно не тем, на что он рассчитывал. Элис тогда было четыре годика, и Мори решил, что посидеть дома полчаса она может одна. В тот день был выходной, а ему надо было сходить в магазин за продуктами к обеду. Поскольку Элис была занята рисованием, Огай решил, что она ничего не успеет натворить за то время, пока он отсутствует, а потому оделся и, зайдя к ней в комнату, поцеловал девочку в лобик. — Солнышко, я схожу в магазин за продуктами, — в те времена они ещё постоянно говорили на немецком, потому что жили в Германии. — Веди себя хорошо, ладно? — Хорошо, — Элис даже не оторвалась от своего занятия, продолжая усиленно рисовать море синим карандашом, высунув язычок от напряжения. — Никому не открывай дверь и не проказничай, хорошо? — Угу.       Мори поцеловал девочку ещё раз и поспешил в магазин. Как назло, в магазине рядом с их домом не оказалось нужных продуктов, и пришлось бежать в другой. В другом, как показалось Огаю, собралось полгорода, и все обсуждали с кассиром политику Евросоюза относительно новой валюты и когда же наконец кто-то обратит внимание на индексацию зарплат, и Мори простоял в очереди добрых полчаса, прежде чем вообще попал на ленту. Кассир попался старичок, который любил поговорить (впрочем, это было уже понятно) и пробивал товары чертовски медленно. Ещё и экзотичная для страны внешность Мори сыграла свою роль: кассир никак не мог взять в толк, что он говорит по-немецки и постоянно спрашивал, понятно ли ему то, что он сказал насчёт акции.       Но в конце концов Огаю удалось покинуть злополучный магазин, и он поспешил домой. Вся прогулка заняла у него полтора часа, хотя должна была занять минут тридцать, поэтому Мори очень волновался за свою малышку. Он вбежал в дом и, сняв обувь, сразу же побежал в комнату к Элис.       Когда он открыл дверь и никого не увидел, Мори подумал, что его удар хватит. Он оглядел комнату просто для того, чтобы удостовериться, что там действительно никого нет, и, выйдя в коридор, крикнул: — Элис! Элис, солнышко, ты где? — Папочка! Я здесь! — раздался голосок девочки из его спальни.       Уже тогда Мори должен был заподозрить неладное. Однако он был слишком рад, что с малышкой всё в порядке, раз она отзывается, и потому быстро пошёл на голос. Открыв дверь в свою спальню, Огай опять замер на пороге, но на этот раз от шока.       Элис сидела возле шкафа на полу и увлечённо… рисовала на стене! Её мелки лежали рядом, раскрасив весь пол во все цвета радуги, а сама девочка заканчивала свою прекрасную картину на стене. На стене в доме, который они снимали! — Что ты делаешь?! — от шока и гнева Мори сорвался на крик.       Элис вздрогнула, повернулась к нему, и её чистые синие глаза налились слезами, хотя она явно толком не поняла, что сделала не так. Огай не обратил на это внимания. Он подошёл к Элис, рывком поднял её на ноги и снова посмотрел на стену. Произведение искусства заняло приличную её часть. — Как тебе вообще пришло такое в голову?! — Мори не ожидал ответа, скорее просто выплескивал свой гнев через риторические вопросы. — Так нельзя делать!       Элис ничего не ответила, только начала тихонько хныкать и пытаться вытащить свою крохотную ручку из его ладони. — Больно, папочка!       Огай слегка разжал пальцы, но руку не убрал и попытался успокоиться. Нельзя кричать на девочку — она так ничего не поймёт и только испугается. Однако он совершенно не понимал, что с этим делать, и потому сердился. Страшно было даже представить, что будет, если мелки не станут смываться.       Мори повернулся к Элис и серьёзно посмотрел на неё. Девочка взглянула на него своими чистыми невинными глазками и заплакала от давящей тишины и от строгого взгляда папы. Мори понял, что её слёзы впервые не трогают его, и от этого ему почему-то стало страшно. Он вспомнил, как резко вздёрнул Элис на ноги, как с силой сжал её ручку, и ему стало не по себе. Он мог что-то сломать своей девочке — она ведь ещё такая маленькая и хрупкая! От таких мыслей по его спине начал течь холодный пот. — Иди в комнату, Элис, — со всей строгостью, на какую он только способен, сказал Мори, выпуская ручку малышки. — И не выходи оттуда, пока я тебе не разрешу.       Ему хотелось поставить девочку в угол — пусть думает над своим поведением — однако он понял, что отмывать это произведение искусства придётся очень долго, а ставить ребёнка в угол больше, чем на десять минут, казалось ему слишком жестоким.       Элис испуганно кивнула и убежала в свою комнату. Огай успел услышать сдавленные всхлипы, а потом дверь закрылась. Девочка наверняка побежала под стол или в шкаф — она любила прятаться там, особенно когда не хотела ложиться спать. Иногда Мори подыгрывал ей и искал её по всей комнате, жалобно зовя и слушая умилительные смешки из шкафа или из-под стола.       Огай подумал, что теперь, если Элис спрячется в шкафу, он не станет ей подыгрывать. Когда он закончит здесь, он накажет девочку. Оставалось лишь надеяться, что за уборкой он сможет успокоиться достаточно, чтобы не наказать Элис слишком строго.       Принеся ведро воды и тряпку, Мори ненадолго остановился и чуть внимательнее осмотрел картину. На стене был нарисован лес и поле — стандартный для Элис пейзаж. Она в принципе пока умела рисовать только его. Сверху были облачка и огромное солнце с треугольными лучами. Но главное было в центре картины.       На травяном поле стояло двое людей. Справа была явно девочка — в красном платье и с длинными светлыми волосами, которые представляли собой длинные чёрточки до самого пола. При этом волосы, конечно, не пересекали контур платья-треугольника. Тонкие ручки и ножки забавно торчали из него. Одна рука тянулась ко второму человеку. Синие глаза были без зрачков, просто два голубых круга, и оттого создавалось впечатление, что девочка смотрит прямо на зрителя. Тонкая белая полоска — чёрных мелков у Элис не было — изображала улыбающийся рот.       Второй человек был высоким мужчиной с коричневыми (видимо, за неимением чёрного цвета) волосами до плеч — всё те же несколько полос по обеим сторонам круга-лица. У него были лиловые глаза — розовый, смешанный с голубым. Мори мог гордиться знаниями Элис о цветовой гамме. Мужчина был одет в белую рубашку и длинные коричневые штаны — наверное, они также должны были быть чёрными. Он тоже улыбался и смотрел на зрителя, держа за руку девочку.       Без сомнения, это были они. Огай и сама Элис. Мори перевёл взгляд чуть выше и заметил над взрослым надпись «Лутшый папа!». Его сердце растаяло, и он понял, что больше не в силах сердиться на девочку. Но всё же рисовать на стенах нельзя было, и это надо было убрать, пока владельцы дома не увидели. Однако перед тем, как приступить к уборке, Мори достал телефон и сфотографировал картину. Пусть будет на память.       Уборка затянулась на два часа. Мелки оказались приставучими, особенно почему-то к полу, и Мори потратил много времени, смывая их. Приходилось несколько раз менять воду в ведре, к тому же необходимо было тщательно мыть тряпку, чтобы не размазывать краску по стене. Пока Огай всё смывал, гадал, что скажет владелец дома, если стену отмыть не удастся. Страшно было даже представить.       Однако, к счастью, стена отмылась — не без усилий, но отмылась. Мори наконец устало вымыл ведро и тряпку, а потом и свои руки, которые от долгого плескания в воде стали шершавыми. Надо будет помазать кремом на ночь, рассеянно подумал он, идя по коридору. Теперь оставалось самое неприятное: разговор с Элис.       Огай остановился возле двери и какое-то время стоял, вслушиваясь в тишину. Можно было уловить всхлипы девочки, однако они казались приглушёнными и очень далёкими. Должно быть, малышка плакала в подушку. Элис не была глупым или эгоистичным ребёнком, она никогда не капризничала слишком сильно и не делала что-то назло папе, поэтому Мори был уверен, что у неё есть оправдание своему поведению. Пусть детское и несерьёзное, но есть. Тем хуже выглядела его вспышка гнева, когда он только увидел Элис возле стены.       Огай глубоко вздохнул. Всё ещё можно было исправить. Для этого надо было только выслушать Элис и объяснить ей, что так делать нельзя. А потом, конечно, утешить девочку и успокоить её. Ещё раз глубоко вздохнув, чтобы набраться сил, Огай открыл дверь в комнату и зашёл внутрь.       Он ожидал увидеть Элис на кровати или за книжками, однако малышка сразу же обнаружилась за большим плюшевым медведем, которого он купил для неё в одной из командировок. Медведь был настолько большим, что закрывал малышку почти полностью. — Элис? — позвал Огай, надеясь, что девочка прибежит к нему. Только бы не обиделась на него.       К его радости, услышав голос папы, Элис сразу же выбежала из своего укрытия и кинулась к нему. Маленькие ручки обвили его талию, и малышка зарылась носиком в его живот. — Прости, папочка! — воскликнула она, заливаясь слезами.       Мори покачал головой, аккуратно обнимая девочку в ответ. Вот так всегда. Сначала эта проказница натворит делов, а потом извиняется и плачет. И так жалко её, что порой Огай и вправду совершенно не может наказать её. — Тшш… Я не сержусь, солнышко, — он подхватил Элис на руки и принялся укачивать её. — Зачем ты это сделала? — Я хотела, чтобы было красиво! — малышка всё ещё плакала. — Бумага маленькая, а стена такая большая! Я хотела сделать большой и красивый рисунок для тебя! — Элис, стены не для рисования, — вздохнул Мори. — Во всяком случае, не дома. — А на улице можно? — удивилась Элис сквозь слёзы. — Только не на нашем доме, — уточнил Огай.       Девочка всхлипнула и несмело кивнула ему, наверняка уже раздумывая, чью стену будет разукрашивать в следующий раз. Мори чуть было не улыбнулся, но тут вспомнил, что сейчас будет самая неприятная часть их разговора, и устало вздохнул. Услышав его вздох, Элис мгновенно поняла, что её ждёт. — Не надо, папочка… — тихо попросила она. — Надо, Элис, — Мори сел на её кровать, устроив девочку у себя на коленях. — Чтобы больше ты не рисовала на стенах. — Но я правда больше не буду… — пробормотала Элис, поднимая на папу чистые глаза.       Огай только ещё раз вздохнул и решил ничего не отвечать. Каждое слово Элис, сказанное таким жалобным тоном, разбивало ему сердце, и он понимал, что скоро не выдержит и сдастся, не станет наказывать её. А наказать нужно было. Всё-таки рисунки на стене, которые пришлось отмывать целый час, — это не шутки.       Поэтому Мори молча уложил Элис на свои колени и осторожно задёрнул её домашнее платье, чтобы видеть, когда станет причинять ей слишком сильную боль. Малышка опять начала тихонько всхлипывать, но Огай заметил, как она замерла в ожидании наказания, и тут же решил сделать его мягче. Поначалу, в порыве гнева он хотел отшлёпать Элис раз двадцать, а то и двадцать пять, но теперь решил остановиться на десяти не слишком сильных шлепках. — Я начинаю, — мягко сказал Огай.       В ответ малышка только всхлипнула, протянула ручки и вцепилась ими в одеяло. Мори покачал головой и поднял руку.       Первый шлепок был довольно мягким, однако Элис всё равно вскрикнула и опять заплакала. Огай вздохнул и решил, что должен закончить со всем этим быстрее. Он вновь шлёпнул девочку, а затем ещё раз. Каждый раз малышка вскрикивала и начинала плакать ещё больше.       Её ягодицы были настолько маленькими, что Мори накрывал их одной ладонью. И вся Элис под ним казалась хрупкой и такой маленькой, что сердце сжималось. Огай уже подумывал о том, чтобы остановиться, однако затем решил, что должен довести наказание до конца. Элис должна была понять, что рисовать на стенах ни в коем случае нельзя. Особенно в их доме.       Он шлёпнул ещё несколько раз, чувствуя, как сердце с каждым всхлипом Элис сжимается ещё сильнее. Оставалось совсем немного, но от этого было не легче. Приходилось выдерживать определённые паузы, давая девочке передышку, и это удлиняло наказание. Мори видел, что её кожа начала немного краснеть — розовые пятна показались из-под нижнего белья — и оттого ему было всё сложнее продолжать наказание. Тем не менее он заставлял себя: Элис должна выучить урок.       Ещё пара шлепков, от которых Элис залилась новыми слезами. Её ягодицы сжимались, а ножки дёргались, пытаясь справиться с неприятными ощущениями. Мори старался шлёпать не сильно, однако прекрасно понимал, что малышке всё равно очень неприятно. «Поскорей бы со всем этим закончить», — с тоской подумал он.       В конце концов он отвесил девочке последний шлепок, и Элис разразилась настоящими рыданиями. Наверняка не из-за боли, поскольку её кожа едва покраснела, а от вины и сожаления. Сердце Огая в очередной раз сжалось, и он, подняв малышку и взяв её на руки, принялся укачивать, тихонько шепча ей на ушко: — Тшш… Всё уже закончилось, всё хорошо… Тшш… Всё, солнышко, всё позади.       Элис уткнулась ему в плечо и доверчиво прижалась к нему, крепко обнимая своими маленькими ручками за шею. Мори поднялся и стал ходить по комнате, успокаивая девочку. Он аккуратно укачивая её, глядя по спине и иногда совсем легонько поглаживая ниже спины, чтобы хоть немного унять неприятные ощущения. Элис с каждым лёгким прикосновением вздрагивала, но отстраниться не пыталась, напротив, прижималась ещё больше и продолжала хныкать ему в плечо. — Тшш… Всё хорошо. Всё уже хорошо, ангелочек. — П-прости! — вдруг воскликнула Элис, хныча куда-то ему в шею. — П-прости меня, п-папа!       Мори грустно улыбнулся и поцеловал девочку в щёчку. Щёчка у Элис была мягкая и такая нежная, что у Огая снова сжалось сердце — на сей раз от бесконечной любви к своей девочке. — Я уже давно простил тебя, солнышко. Всё хорошо.       Ещё какое-то время он ходил по комнате, укачивая девочку, пока она успокаивалась. Наконец Элис перестала плакать и немного отстранилась, чтобы посмотреть на папу. Мори посмотрел на неё в ответ и опять не смог сдержать грустной улыбки. Личико Элис чуть опухло и покраснело, глазки тоже были красными, однако радужка глаз была синей-синей, такой чистой, словно слёзы всё вымыли. Проведя пальцем по щёчке малышки, Огай ласково сказал: — Пойдём, умоемся? — Угу, — всхлипнула Элис, опять прижимаясь к нему.       Мори крепко обнял свою девочку и понёс её в ванную, чтобы помочь ей умыться. А сам твёрдо решил, что после такого они точно должны пойти и выпить чаю с какими-нибудь сладостями. И пусть это собьёт им режим питания — всё равно! Один-то раз можно!       Элис была счастлива, когда узнала о внезапном чаепитии, и мигом забыла о своих слезах и расстройствах. Сидя за столом, она болтала ножками в белых гольфах и уплетала шоколадные конфеты и фисташковый пирог, пока Огай наливал им чай и следил, чтобы она не насыпала крошек на пол. Но на самом деле, думал он, чёрт с ними, с этими крошками. Главное, чтобы его девочка всегда улыбалась так же ярко и солнечно, как теперь.

* * *

      Элис приходится позвать его несколько раз, прежде чем Огай наконец просыпается от своих воспоминаний. Бросив взгляд на недовольную дочку, он чуть виновато улыбается. — Ты опять вспоминаешь что-то, как будто тебе über sechzig, — Элис скрещивает руки на груди и смотрит строго, словно учительница, отчитывающая ученика. — Иногда я позволяю себе такую слабость, — улыбается Мори, протягивая руку и мягко гладя девочку по голове. — Ты что-то говорила? — Да. Я говорила, что пойду сейчас рисовать на террасе. Когда гости придут, ты должен меня позвать, потому что я обещала Эдогаве, что выиграю его в карты. — Ты ведь в прошлый раз выиграла, разве нет? — рассеянно спрашивает Огай, любуясь ее золотыми волосами. — Ja, aber я сказала, что выиграю его в любое время, — фыркает Элис. Опять непонятная каша из немецкого и японского. — Хорошо, я позову тебя, — кивает Огай. Он решает не делать девочке замечания. В конце концов, сейчас её никто не слышит.       Элис тем временем радостно улыбается и, вскакивая, начинает убирать со стола. Мори тоже поднимается, чтобы помочь ей. Они всегда делят обязанности: Элис моет посуду, а Огай вытирает и складывает на полку, потому что девочка ещё не достаёт. К тому же Мори боится, что она уронит тарелку и порежется об осколки.       Когда они заканчивают, Элис быстро благодарит его за обед и почти сразу же убегает на террасу. Мори провожает её глазами, потом, оперевшись о кухонный стол, чуть грустно улыбается.       Как быстро летит время! Кажется, только вчера Элис была маленькой девочкой, которая изо всех сил цеплялась за него своими маленькими ручками и хныкала, стоило ему оставить её одну на несколько минут. Только вчера он следил за тем, как она встаёт и делает свой первый шаг, как она говорит своё первое слово, как играет и рисует — пока без кисточки, просто ручками, оставляя нелепые следы и создавая похожие на абстракции картинки.       Но постепенно девочка взрослеет. И её рисунки меняются. Сначала появился сюжет, потом — детали, а чуть позже улучшилась реализация. И сейчас Элис рисует лучше всех, кого Мори знает. У неё действительно есть талант, который раскрылся, как настоящий цветок. А вместе со своим талантом расцветает и сама Элис. Огай видит, как она меняется, видит, как взрослеет и познаёт этот мир. Она встречает каждый день с улыбкой и каждый раз, узнавая что-то новое, удивляется — ещё по-детски искренно и открыто. Её синие глаза смотрят на мир с блеском свежей краски.       И всё, чего Мори желает, — это сохранить этот блеск как можно дольше.       Он улыбается собственным мыслям, достаёт телефон и открывает галерею. Листать приходится долго. Он проходит сквозь бесконечные фотографии девочки на первые дни учебных лет, просматривает миллионы фотографий с их путешествий. Пролистывает и более приземлённые вещи. Не удаленные фотографии счётчиков, каких-то справок, отчётов с работы — куча мусора, которым забита его жизнь. Но в конце концов он отыскивает то, что на самом деле было его жизнью, один из многих сверкающих алмазов, которые он так тщательно хранит.       Это та самая фотография рисунка на стене. Их счастливые лица, нарисованные неуверенной детской рукой будущей художницы, их угловатые фигуры. Неряшливые и смешные лес и поле, облака и солнце с треугольными лучами. И эта надпись над ним с кучей ошибок. «Лутшый папа». На глаза наворачиваются слёзы от странной смеси чувств — ностальгии, лёгкой грусти, счастья и любви.       На кухне слышатся шаги. Мори поднимает голову и видит Элис. Она входит в комнату кошачьим шагом, подходит к нему и, изящно потянувшись и обвив руками его шею, целует его в щёку. — Du bist der beste Papa, — шепчет она ему, как будто узнала, что он смотрел ту самую фотографию. — Ich liebe dich.       Огай улыбается и, отложив телефон, крепко обнимает девочку. Она по-прежнему хрупкая и маленькая. Это не менялось и не изменится никогда. Потому что даже несмотря на возраст, она остаётся его маленькой девочкой. — Ich liebe dich auch, meine Sonnenschein, — шепчет он, осторожно прикасаясь губами к золотым волосам.       Ответом ему становится звонкий и счастливый смех его дочки — его солнышка, которое он любит больше всего на свете.