Глава 21
10 июня 2025 г., 11:58
Мужчина, закинув ногу на ногу, скучающе вертел в руках чашку с предложенным ему чаем, так и не сделав ни одного глотка. Было бы наивно думать, что ребята, не боящиеся переходить дорогу Авакусу-кай, будут нежны с их информатором.
– Мы не можем больше затягивать с обвинениями в сторону Авакусу, – мужчина, сцепив руки, подался вперёд, чеканя каждое слово и стараясь звучать намеренно угрожающе, – нам нужна правильная формула антидота сейчас или нас сотрут в порошок. А ты знаешь, на что способны люди в момент отчаяния. Чем ты гарантируешь достоверность информации?
Изая продолжал безучастно изучать остывший чай, растянувшись в легкой, отчасти ласковой улыбке, как будто общался с ребёнком.
– Я знаю, что вы копали под Небулу до меня и сами пришли к схожим выводам. Должен похвалить вашу смекалку – не все бы догадались, что антидот выводится из крови Хейваджимы Шизуо. Браво.
Изая отложил чашку и показательно похлопал в ладоши. Его собеседнику это не понравилось, однако тщеславное удовольствие от подтверждения того, что он выиграл эту партию, сгладило все негативные аспекты их общения.
Его люди уже долгое время наблюдали за одним из филиалов Небулы, а также за квартирой отпрыска небезызвестного в криминальных кругах придурковатого ученого. Как отмечало наблюдение, Хейваджима Шизуо с завидной частотой приходил к Кишитани, а тот, в свою очередь, сократил число выездов по работе и засел дома. Очевидно, эксцентричный отец сбросил на сына часть обязанностей по производству лекарства, а Хейваджима Шизуо был нужен в качестве основного поставщика уникального материала, входящего в состав антидота. Многие факты сходились, а теперь и подтверждались информатором.
Смущало лишь то, что информатор вышел на них сам: он предложил им помощь в том, чтобы выпутаться из неудобной истории с Авакусу, но также выдвинул свои довольно простые условия в обмен на часть образцов оригинального лекарства, которые он выкрал у Кишитани Шинры в ходе собственного расследования (повезло, что он был вхож в дом бывшего одноклассника). Если им удастся поместить Хейваджиму Шизуо в лабораторию для бесперебойного производства лекарства хотя бы на период эпидемии, то они станут монополистами рынка, с которыми придётся считаться уже не только Авакусу, но и всей Medei Group. Естественно, тайна формулы антидота держится в строгом секрете и, чёрт, как хорошо поработали его ребята, выяснив тонкости дела. Ради этого можно было рискнуть, выступив сейчас против Авакусу.
Окунувшись в мечты, мужчина в деловом костюме, с некрасивым рубцами на щеках, глянул на своего собеседника, продолжившего мучить кружку с чаем, – теперь он вылил её содержимое на блюдце и что-то в нём рассматривал.
Да, как только они будут уверены, что взяли Хейваджиму Шизуо под контроль, они избавятся от этого самодовольного ублюдка. Однако, пока он им удобен, придётся подыгрывать и выполнять его мелкие прихоти, включая этот нелепый спектакль с похищением.
Из самодовольных размышлений мужчину вывел треск разбившейся посуды. Информатор уронил блюдце, которое всё это время держал в руках, и теперь печально разглядывал расползающиеся на своих тёмных брюках пятна, пахнущие крепким чёрным чаем. Он поднял на собеседника совершенно невинный взгляд, как это делают обычно коты, скинув со стола не устроивший их предмет. Мужчина, недовольно почесав щеку, шумно выдохнул и смог сказать лишь: «По коридору направо». Информатор любезно раскланялся и удалился.
Выйдя из бедной на интерьер комнаты, мужчина нашёл укромное место и, ещё раз оценив безопасность своего укрытия, набрал один из номеров, который он знал наизусть.
– Я мог бы передать вам информацию из третьих рук, а так вы ставите меня под удар, прося личный звонок. Я не верю, что вы могли придумать настолько очевидную ловушку.
– Мне нужно было понять, способны ли вы всё ещё держать связь, информатор: вы уж очень любите пропадать без предупреждений последнее время. К тому же, я не сомневаюсь в вашей изворотливости.
Изая скривился, но тон его голоса ни на йоту не отразил презрения, горчившего его язык, и остался таким же ровным и в достаточной мере приглушённым.
– Спасибо за ваши высокие ожидания. Пока всё идёт по плану: они уверены, что раскрыли рецепт антидота, а потому очень скоро потеряют бдительность. Я устраню их чужими руками.
– Чьими, позвольте узнать?
Изае пришлось сделать паузу, но не потому что кто-то засёк его, – ему просто понадобилось несколько секунд, чтобы сбросить с лица жестокую, ликующую улыбку.
– Хочу оставить это пока в секрете, но обещаю, что результат гарантирован. А теперь я вынужден отключиться.
Не дождавшись ответа, Изая сбросил звонок, быстро растёр пятна на штанах и направился обратно.
ххх
Прошла неделя с тех пор, как блоху украли. Люди, не знавшие Хейваджиму Шизуо лично, сказали бы, что ничего не изменилось: Икебукуро жил, дышал, отдавал и забирал в своём собственном неповторимом ритме, нисколько не потеряв с исчезновения хоть и яркой, но незаметной в его масштабах личности. Однако люди, близкие к Шизуо, были в полной растерянности: мужчина окончательно ушёл в себя. Кто-то, как Том, не знал причин его состояния и, гадая, чем ещё может помочь, просто выбил для Шизуо небольшие выходные – первые за всё то время, что он работал его телохранителем. Кто-то, как Селти, которая о причинах знала от Шинры, хоть и хотела помочь, но попросту не знала, как начать этот странный, смущающий её диалог о том, что происходит между ним и Изаей. Молчаливая улыбка Шинры нисколько не приоткрывала завесу тайны, а отстранённость Шизуо настраивала, скорее, на допрос, чем на беседу. И только Селти, встретив праздно шатающегося по ночным улицам Шизуо, решилась-таки быть настойчивой и обо всём того расспросить, как тот неожиданно сам поманил её к себе, выглядя в какой-то мере нетерпеливым. – Йо, Селти. Прости, что опущу вопросы о том, как твой день, но ты единственная, к кому я могу обратиться с этим… Селти, как могла, показала свою полную готовность слушать и вникать в происходящее, плохо скрывая страх от подробностей, которые она сейчас может узнать. А вот Шизуо наоборот замялся, то вынимая сигарету изо рта, то снова её туда возвращая: это походило на маленькое сражение с самим собой, которое закончилось решительным рыком. Так, после некоторых колебаний, мужчина достал телефон и показал девушке регистрационный номер машины похитителей, который он тогда записал. Селти без вопросов переписала его к себе, обрадовавшись, что Шизуо не нагрузил её монологом-размышлением, и уже догадалась о просьбе: Шизуо хочет, чтобы она поискала о ней информацию. Надо ли ей ещё что-нибудь уточнять или оставить мужчину в покое? – Спасибо, Селти. Я у тебя в долгу, – Селти не уезжала, потому что видела, что Шизуо хочет сказать что-то ещё. – Если найдешь… Короче, ничего мне не говори о том, что найдешь или узнаешь. Селти неуверенно кивнула и свернула с обочины на главную дорогу. Шизуо взлохматил волосы и посмотрел ей вслед, не чувствуя ни капли облегчения. Селти не сделала просьбу Шизуо приоритетной, отдавая силы основным заданиям и заказам, но при этом постоянно держала в памяти тот номер, иногда сканируя ради формальности парковочные помещения своим особым видением, если была где-то неподалёку или проездом. И каково же было её удивление, когда она зашла на очередную такую парковку, ни на что не надеясь, и обнаружила небольшой фургончик с этими номерами. Она даже пару раз сверилась с тем, что переписала к себе на телефон, – всё сходилось. Девушка обошла машину – в тонированных окнах ничего не было видно. Но она чувствовала, что внутри никого нет, – машина стояла здесь бесхозно довольно долгое время, но не была скрыта, как будто играла определённую роль, возможно, приманки. Она огляделась и прикинула, где она находится и что может быть расположено поблизости. Миссии спасать Изаю у неё не было, да и вряд ли ему можно было бы помочь спустя столько времени, если только он сам себе не помог, но что-то не давало ей просто уехать домой – то ли простое любопытство, то ли бездонный взгляд Шизуо, которым он на неё смотрел на прощание. Было решено прикрепить к минивэну теневую нить. Пока она записывала в телефон координаты парковки, на которой находилась, она не заметила, что за ней наблюдают. В офис тут же поступила информация, что Всадник без головы приехал за ними по заказу Авакусу, которым надоела вся эта история и они решили слегка замарать руки, чтобы ускорить процесс. Было ли это самоуверенностью или глупостью, думать, что они могут настолько мешать Авакусу, но мужчина с рубцами на лице не на шутку перепугался, и его страх быстро перерос в гнев, который обрушился на информатора. Кто ещё мог их сдать? Изая же новость про Селти встретил неоднозначно: с одной стороны, мило, что Шизуо, хоть и с опозданием, но решил его поискать, но с другой, это было очень лениво и без энтузиазма. А значит, монстр не так уж к нему привязан, что нисколько не соответствовало его плану. Шизуо должен был крушить Икебукуро в его поисках, а не просить Селти информации. Он снова поторопился? Но как же цветок – разве это не значило, что Шизуо теперь в его власти? Похоже, Изае придётся в последний раз появиться на сцене, чтобы представление снова дало ход и удачно завершилось. Ну почему Шизуо просто не может играть так, как ему положено? Ему лишь надо было прийти лично и угодить в ловушку, пока Изая бы наблюдал за его мучениями. Что в этом такого сложного? Почему обязательно рушить каждый продуманный им план? Изая подумал ещё раз и понял: промах был с его стороны. Когда играешь по-крупному, твоя ставка должна соответствовать. Нельзя просто надеяться на удачу – это всегда большая работа над собой и уже потом везение. Надо многое отдать, чтобы получить соразмерное в ответ. Что ж, хоть «сено к лошади не ходит», но с Шизуо обязательно всё должно быть за рамками здравого смысла. Изае понадобится лишь один вечер – и Шизуо не избежит смерти.ххх
Шизуо был уверен, что поступил правильно в моменте, попросив Селти не докладывать ему о результатах её поиска. Однако сейчас, гуляя по ночному Икебукуро, что стало для него некоторым ритуалом за последние свободные от работы дни, он как никогда сомневался в принятом решении. Всё это время он безуспешно искал ответ на вопрос о том, почему, пускай и на мгновение, но он захотел спасти человека, который испортил всю его юность и продолжает отравлять ему жизнь по сей день. Почему он почувствовал, что его лишили чего-то, что составляло часть его самого? Оторвали кусок от плоти, выпустив с раной на волю, в воздух и простор, но так ли ему нужна свобода – одинокая, протяжная, огромная и пустая? Хотелось выть от бессилия и непонимания, но в то же время это ощущалось идиотским и унизительным проигрышем блохе. Когда блоха оставил его наедине с собой, Шизуо сразу понял, что был безвозвратно деформирован: что-то въелось, впилось в его кожу, тонкими шипами-зубами; что-то растекалось по его венам, парализуя и лишая воли. Что-то, что пахнет, как Изая: дурман, заставляющий слетать с катушек и звереть. Только теперь уже не от ярости, о нет, здесь было что-то новое, настоящее и задевающее сердце, пускай это и всё ещё ощущалось как желание разорвать чужое тело голыми руками, изгрызть его и поглотить, вместить, запереть в себе. Что это? Шизуо никогда этого не чувствовал прежде: ему просто не с чем было сравнить. Он знал одно: ему это совершенно не нравится, но он уже влип и, возможно, основательно. Было бы лучше, если бы Изая так и не появился, может даже умер, сгинул, как странный кошмар, о которым ты никогда не забудешь, но который приходит только в самые отчаянные времена. Тогда он остался бы в качестве вечной ноющей раны, уродливого шрама, без которого ты не мог бы считать себя собой. Да, это было бы здорово, правильно, справедливо. Это был бы хороший конец. Но отношения – это всегда о двоих. И то, что думал Шизуо, не устраивало Изаю, который уже давно наблюдал за ним издалека, прокручивая в голове возможные реплики для начала диалога. Мужчина всем нутром чувствовал – это решающая точка, здесь и сейчас. Погружение в бездну, из которой оба уже никогда не выберутся: он потопит их метафорическую лодку, и они оба пойдут ко дну. Главное – не струсить в самый последний момент, уцепившись за спасительный борт. – «Вот и осталось в жизни – смотреть, как проносятся поезда». Как-то так? Знакомый чистый голос с тягучими нотками подтрунивающей нежности вывел Шизуо из задумчивости. Сердце болезненно сжалось, гулко пропустив удар: мужчина неверяще всматривался в искажённые тенями очертания, которые он, стыдно признаться, всё это время периодически воскрешал в памяти. Изая же, не дождавшись какой-либо бурной реакции на своё триумфальное возвращение, расстроенно склонил голову чуть набок. – Улыбнись хотя бы из вежливости. Настолько не рад меня видеть живым и здоровым? Шизуо, наконец, убедился в реальности происходящего, и его лицо тут же исказилось гримасой раздражения и тоскливой боли. Теперь он понял, почему так не хотел видеть его снова при всём желании увидеться ещё хоть раз, – это начинало становиться мучительным и надрывным. Изая насильно подводит его к черте, заступ за которую ознаменует невозврат. – Не вижу смысла улыбаться, если я этого не хочу. Изае, несмотря на холодность тона Шизуо, ответ пришёлся по вкусу, и он довольно улыбнулся. Теперь они оба смотрели на пути через оградительную железную сетку, делая вид, что их долгожданная встреча не имеет никакого значения, – каждый при этом думал о своём. Шизуо – о том, как пусто ему было без блохи и как ещё хуже, тяжелее и невыносимее теперь рядом с ним. Изая – о том, как успокоить собственные желания, стремящиеся выпрыгнуть из него, как чёрт из коробочки. Он и так уже во многом неосмотрительно поторопился. Сигнал оповестил о перекрытии перехода и приближении поезда, шлагбаумы опустились, свет предупреждающе замигал красным, сигнальные звуки били по ушам – приближался машинный гул, разливающийся по железнодорожным путям и отскакивающий от столбов и ограждений. Напряжение нарастало: что-то страшное, большое и непоправимое надвигалось с каждой минутой, как смерть под тяжёлыми, стёртыми колёсами, что перемалывают кости как жернова. Поезд пронёсся мимо – резко, стремительно, громко и без возможности затормозить, отсрочить его прибытие, неотвратимо стуча в такт биению сердца. Что-то подступило к горлу – ком страха, ком желания и отчаяния от общей эмоциональной безысходности. Мгновение – и всё стихло. Сигнал прекратился, свет погас, шлагбаумы поднялись, а поезд был далеко-далеко, как будто его и не было. Шизуо, скрывая дрожь в пальцах, тряхнул пачкой и подцепил оттуда сигарету, зажав её губами и ища зажигалку. Изая был уже рядом. Подкрался он или просто незаметно подошёл во время проезда поезда – это было абсолютно несущественно. Но он уже стоял на расстоянии согнутого локтя, он уже тянулся рукой к чужим губам – он уже выудил из них сигарету, повертев её в своих ловких, костлявых пальцах, которые совсем не выдавали нервного напряжения, о нет, они были как никогда цепкими, ищущими, опасными. Шизуо сглотнул, тяжело и шумно дыша. Ноздри горели от слишком горячего воздуха, проходящего через них, – этот жар так ярко контрастировал с холодом вечернего ветра. Всё было ясно без слов, без намёков и продолжительных взглядов. Не было ни сомнений, ни вопросов, ни переживаний. Лишь желание – поглощающее, гудящее, выливающееся за пределы допустимого, разумного, правильного. Мелочь – и произойдет вспышка, яркий свет которой ослепит обоих. Изая искал чужие глаза, уже не скрывая блеска в своих, уже не обманывая себя безразличием и презрением, но всё ещё не решаясь на последний серьёзный шаг. Сделать то, что они оба сейчас хотят, означало бы проиграть ещё до всякого сражения, – признать себя субъективным, принять возможность чувствовать что-то к одному из многих, пасть от своей же руки, чтобы родиться заново. Изая не был к этому готов: он мог украсть чужое тепло, но ни за что не дал бы себя согреть. А с Шизуо, он знал, не получится просто «зайти по пояс в воду»: здесь придётся уйти с головой, придётся открыться чувству и уже не на шутку, не пронеся его сквозь себя, а только приняв, – до корней, основательно, сильно. И не важно, что это будет, – любовь или ненависть. Это убьёт его. Изая, закусив губу от страха, обжёгся об самого себя, об свои мысли и чувства, и тут же отстранился: выбросил сигарету в кусты, отвернулся, заморгал, сбрасывая морок пелены вожделения. Сколько он сетовал на то, что Шизуо ещё не готов? Хах, а сам-то он готов хоть к чему-то? Трус. Всегда им будешь. Изая побежал. Он слышал чужие слова, брошенные ему в спину, чувствовал, что его пытаются догнать. Но этот порыв был на уровне рефлексов – из чувства самосохранения. Он не мог остановиться и открыть глаза, не мог сдаться так легко. Здесь не может быть хеппи-энда – не в его плане мести. Он не станет инструментом чужого счастья, он не принесёт ему удовольствия, не даст желанного. Ни за что. Через какое-то время мужчина оказался в нескольких кварталах от тех железнодорожных путей и только тогда с облегчением выдохнул. Держась за фонарный столб, – первое, что подвернулось ему под руку в качестве опоры, – Изая, сначала слабо дрожа и хихикая, в одночасье залился истерическим смехом, будя округу и обращая на себя внимание случайных прохожих. Он согнулся пополам, держась за живот, который заныл от, как ему подумалось, перенапряжения мышц. Однако горло тут же начало ощущаться слишком узким, пошло обильное слюноотделение – недобрый знак подступающей тошноты. Он опустился на корточки и насильно зажал рот руками, наивно надеясь, что боль, онемение тела и ватность головы пощадят его и сами отступят. Но время неумолимо шло или застыло на месте, а ему становилось только хуже: что-то, выдирая внутренности, шло наверх, заставляя обливаться холодным потом. Что-то рвалось наружу, и Изая знал, что он не мог допустить, чтобы оно явило себя, обнажив его уязвимость, – всё то, что он так долго прятал, скрывал, стирал и подавлял. Снова улица, ночь, холод. И снова этот дикий, парализующий страх смерти. Некстати он услышал чужие торопливые шаги. Конечно, это он, он бежал за ним всё это время. Виновник этого непрекращающегося кошмара его жизни. Уже не видя, но чувствуя чужие прикосновения, Изая невольно ослабил бдительность, поддавшись притягательности долгого и, возможно, вечного покойного сна, и тут же пожалел об этом. Длинные, скрученные стебли и полусгнившие корни вышли наружу, полностью очистив его организм от присутствия в нём чудовищного растения. Ничего более не связывало его ни с ним, ни с тем, кто пытался дозваться его через мрак потерянного сознания. Изая провалился в кромешную, пустую темноту, не зная, выиграл он в конечном счете или проиграл. Трусость укусила себя за хвост.
