Cover me in sunshine

      За окном сверкает молния. Сильный ветер нагнал тучи на город, опуская грозовые ливни на иссохшую землю, что так нуждалась в воде. В комнате веет настоящей свежестью и пахнет мокрой землей. Чимин обожает эти запахи. Чонгук читает вслух книгу Брэдбери «Вино из одуванчиков» для сидящего на полу возлюбленного. Пак рисует, делая наброски, недовольно цокает и ворчит себе под нос, но всё же внимательно слушает красивый голос Чона, впитывая в себя каждое слово.       — Я слышу твоё злостное сопение.       — Прости… Просто мне так жаль, что я не смог привезти с собой холсты и краски, — вздыхает Чимин.       — Мы же можем купить. Я думаю, найдём магазин, — Чонгук возвращает закладку на место и смотрит на парня. — Почему ты до сих пор молчал?       — Мне не очень хочется тратить деньги. Масляные краски дорогие, как и хорошие кисти. У меня есть акварель, но с ней тоже есть проблемы, — Чимин нервно улыбается. — Так, ладно, буду пока писать карандашом, всё хорошо. Продолжай читать.       — Почему ты решил стать художником? — интересуется Чонгук. Ему так хочется побольше узнать о Чимине.       — Просто в школе мне очень нравились уроки, связанные с рисованием. Пусть даже схематичные рисунки, но сам процесс меня очень сильно затягивал. Учителя говорили, что у меня есть талант, и я стал больше верить в себя, просил у родителей разных карандашей и прочего. В выпускных классах, когда мы должны были принять решение о поступлении, я уже чётко понимал, что хочу поступить в университет искусств, — Чимин улыбается, открывая начатый рисунок. — Родители, конечно, не очень поддержали меня, но все же пустили. Меня и затянуло… Искусство заключается в том, чтобы найти необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном. А я с этим справляюсь на «отлично».       Чимин расцветает, когда говорит о работе, рисовании и прочих своих занятиях. В нём загорается огонь, на него хочется смотреть, чувствовать.       — Ну и после выпуска меня пригласили в несколько мест. Я выбрал школу искусств для начинающих и не только. Туда ходят и детки, и взрослые. Мне нравится преподавать детям, нравится видеть то, как они стараются… Дети очень прекрасны и разборчивы в искусстве, — с тёплой улыбкой на лице говорит Чимин.       — Это очень классно…       — Мне не очень хочется просиживать в офисе или где-нибудь ещё. Я буду чувствовать себя не на своём месте, — грустно говорит Пак. — Правда, все вокруг считают, что лучше будет бросить всё и пойти на «нормальную работу».       — Что в их понимании нормальное, не значит, что будет нормальным для тебя, — Чонгук тянет руку к сидящему Чимину. — Не надо быть удобным для всех. Будь собой и занимайся тем, чем твоя душа желает заниматься.       Пак обхватывает пальцы Чонгука, ощущая поддержку в словах и прикосновениях. Он благодарен ему, ведь Чимину элементарно не хватало такой поддержки от близких ему людей. Но они только и делали, что пилили и пилили его. Даже бабуля, хоть и не была в особом восторге от выбора профессии, старалась поддержать своего внука, как могла. Но, находясь на разных концах света, это было очень тяжело       — Спасибо, Чонгук-и, — шепчет Чимин. — Спасибо большое.       — Не надо, не благодари. Продолжим?       — Да. Читай.       Чонгук вновь берётся за книжку, ждёт, пока Чимин расположится удобнее, и принимается за чтение. Сколько бы раз Чон не брался за неё, каждый раз приходит в восторг, словно впервые. Книга с незатейливым названием повествует о ребяческих шалостях, жарком и солнечном лете и приключениях. Через все строки автор прокладывает красной нитью суть о старости, одиночестве и смерти. На протяжении всей книги мы видим мир детскими глазами, и все происходящие в ней события: прекрасные или ужасные, подаются нам через призму детских эмоций.       Пока Чонгук читает, Чимин кидает на него беглые взгляды, рисуя его портрет. Паку хочется оставить отпечаток не только в своём сердце, но и на бумаге. Такие, как Чонгук, должны быть показаны всему миру. Быть на полотнах всех выдающихся художников. Чимин уверен, что пару веков назад Чонгук был бы нарасхват среди начинающих портретистов. Да и сейчас… Но он ловит себя на мысли, что жадный, и не хочет, чтобы кто-то кроме него прикасался к такому прекрасному, как этот темноглазый юноша с прекрасным профилем.       Пока на улице льёт как из ведра, а внизу щебечет синьора Сонми, два парня делят своё свободное время. Каждую минуту вместе. Чувствуя, как время ускользает, как песок между пальцев.       — Спросите-ка себя, жаждете ли вы этого всеми силами души? Доживёте ли до вечера, если не получите этой вещи? И если уверены, что не доживёте, — хватайте её и бегите, — читает вслух Гук, замолкая.       — Ты чего? — спрашивает Чимин.       — Есть ли что-то, что ты жаждешь всей душой? — тихо интересуется Чон.       — Да… — Пак делает паузу. — Не хочу, чтобы это лето кончалось…

🍋🍋🍋

      — Чонгук, ты уходишь?       — Да. Я и так провёл у вас целый день, — смущается юноша.       — Ничего! Там льёт как из ведра, небо совсем плачет по уходящему лету, — подмечает бабуля, выглядывая из окна. — Останься, я думаю, твои родители не против.       — Дело не в них. Всё хорошо, синьора, я пойду.       — Зонт! Подожди, я возьму зонт.       — Не надо, я добегу, тут всего-то, — подмечает парень. — Зайду с заднего двора, так ближе.       — Я провожу, — быстро говорит Чимин, закрывая за собой дверь и не давая бабуле что-то сказать.       Оказавшись на крыльце, они ощущают прохладу летнего дождя. На самом деле синьора преувеличивала, когда говорила, что льёт как из ведра. Дождь был сильным, но не настолько.       — Тебе не стоит идти. Промокнешь ведь, — заботливо говорит Чон.       — Ты тоже.       Чимин берёт руку Гука и дёргает за собой. Паку хочется шалостей, идти на мелкие безрассудства. Слышать звонкий смех Чонгука, как сейчас. Они бегут под дождём, громко смеясь и не отпуская рук. Одежда неприятно липнет к телу, в глаза лезет мокрая чёлка, но это не помеха их веселью.       Пробегая мимо бассейна, Чонгуку приходит в голову ужасно-прекрасная идея. Он хватает Пака, поднимая, и ныряет в неукрытый бассейн. Чимин пищит, цепляется за крепкое тело и хватает ртом воздух от испуга. Сам же Чонгук, прижимая его к себе как можно крепче, не может сдержать смеха при виде растерянного лица.       — Ты дурак?! — Чимин бьёт маленькой ладошкой по плечу.       — Прости, не знаю, как это мне пришло в голову, — хихикает Чон.       — То балкон, то бассейн. Я же не умею толком плавать! Сумасшедший! — причитает Пак.       — Я бы тебя спас. Всё хорошо.       Пак замирает, рассматривая при лёгком сумраке лицо напротив. Понимает, что держится руками и ногами за Чонгука, как маленькая коала. Убирает со лба мокрые пряди и сам тянется за поцелуем. Его губы осторожно касаются чонгуковых, пробуют на вкус, словно впервые. Он не торопится, двигается в своём темпе, касается кончиком языка нижней губы, слыша рваный вздох Чонгука, и тут же отстраняется.       — Не нужно играться со мной, — грустно говорит Чонгук. — Мне ведь только семнадцать.       Чимин понимает, что юноша его просто подкалывает. Говорит словами самого Пака.       — Маленький гадёныш! — шипит Чимин и бьёт по плечу, слыша звонкий смех, и утопает в нём.       — Иисусе! Весь промок! Что ты так долго??? — женщина тут же ставит на плиту чайник с водой. — Зачем было идти без зонта? Тот негодник тоже же промок, как собака.       — Ты вот отчитываешь меня, как подростка.       — Конечно, вы себя со стороны видели? Я даже представить боюсь, что было бы, если бы вы росли вместе. Иди снимай эти мокрые тряпки и спускайся, удели время своей бабушке за чашкой чая.       Чимин переодевается и возвращается на кухню за уже накрытый стол. Он удивляется с того, как много сил у бабушки: каждый приём пищи или обычное чаепитие превращается в банкет.       — Ну что, рассказывай, — говорит она, отпивая жасминовый чай из любимой кружки.       — Что?       — Что собираешься делать, когда вернёшься домой?       — А что я должен делать? — осторожно спрашивает Чимин, не понимая то, куда ведёт бабушка.       — Дорогой мой, ты же понимаешь, что нужно менять что-то в своей жизни, — начинает синьора.       — Если ты, как и родители, про работу, я не соб…       — Нет! — вскидывает руку женщина. — Меня устраивает полностью твоя работа сейчас. Ты преподаватель, а это многого стоит. Я про невесту.       — Ба…       — Нет. Я тебя растила. Очень долго. Растила тебя не как внука, а как сына. Но твоя мать упёртая и после нашего переезда ни ногой сюда. Я потеряла с тобой физическую связь, Мини, но не духовную. Она тебе не пара.       — Бабушка, там не всё так просто, — усмехается светловолосый. — Я же не могу приехать обратно и расстаться с ней. Столько лет прошло…       — Именно! Столько лет прошло, а она пьёт из тебя кровь. Ты только тут расцвёл, как настоящий цветок! Чимин, ты человек искусства. Тебе нужно подпитываться положительной энергией, а не тем негативом, что дают родители и эта…       — Я и подпитываюсь. У меня прекрасные ученики.       — Это не то! Дом должен радовать. Дома должна царить любовь, гармония, взаимопонимание. Без этого всё, что происходит между вами — просто сожительство. Я хочу как лучше, сынок!       Чимин прикрывает глаза. Он впитывает, как губка, каждое сказанное бабушкой слово, и его рвёт изнутри. Знает, что она права. Знает, что каждое слово, как острое копье, бьёт по едва зажившим ранам. Но ничего не может поделать с собой.       Трус! Трус! Трус!       — Я-я не знаю! — грубо отвечает Чимин, тут же жалея. — Прости… я правда не знаю, что мне делать дальше. Я не могу изменить свою жизнь просто потому, что так надо. И это неправильно. Я подумаю над твоими словами. Прости ещё раз.       — Иди спать. Я достала тёплое одеяло, если что, — грустно произносит бабушка.       Чимин поднимается в свою спальню, запирает балконные двери, подмечая, что в окне Чонгука не горит свет. Пак ложится, укрываясь с головой и съедая себя изнутри. Засыпает ближе к полуночи, оставляя горькие слёзы на хлопковом белье, что пахнет Чонгуком.