la petite mort

Не будем медлить в одежде черной,

И сбросим серый слепой покров,

И с красной лентой, с одной узорной,

Мы явим свежесть и свет снегов.

Гора Луаньцзан встретила их милостиво, все такой же прогнившей пастью и могильным холодом. Природа здесь брала особенное главенство, такое же неистовое, как лучшие мертвецы старейшины. Воздух будто звенел от сизой дымки, что стояла стеной, будто не пытаясь затечь в беззащитные легкие и заменить собой весь кислород, столкнув в агонию. Похороненная здесь жизнь снова шептала своему хозяину. «Что же делать мне с твоей печалью, невысказанной, невыраженной, сокрытой в глазах твоих, глубоко под сердцем. Слушать кого мне? Души несчастные, пропащие, потерявшиеся в беспокойстве, ищущие? Ты же знаешь — печаль всевластна.» Он знает по себе, насколько эта чернь права, именно поэтому он здесь. Уничтожить, забыть, похоронить. Забрать и носить с собой. — Гуюэе, будь готова к нашему пиршеству. Блюд будет много, как в лучших традициях Цзиней. Массивное, неоформленное черное облако появляется в тот же момент, как глаза вспыхивают кровавыми прудами, а флейта выдыхает такую трель, что земля вздрагивает  - умри или убей. Такой мелодии не слышала даже та страшная война. Острые скачущие ноты резали воздух с такой силой, что дрожали и крошились в пыль кости в основании горы. Музыка, как собака, спущенная на нечисть, гналась на сотни ли, разрывалась дикой болью в каждом слышащем, показывала худший ночной кошмар, но дело свое делала. Весь черный купол, стоящий над Луаньцзан, сгущался, сжимался, кричал нечеловеческим голосом от приносимой и вспоминаемой боли. Дирижер смерти не давал спуска, рукава его одежд неистово бились о воздух, будто сопротивляясь пространству. Чэньцин, как острым разбитым стеклом по коже, не позволяла ни одному языку этого черного пламени ускользнуть прочь, отсекая. Тьма кишит, как клубок змей, только ограничивающего сосуда не видно. Протяжная, свистящая нота режет слух даже своему музыканту, но Гуюэе верно распознает знак. Чёрное облако кидается и заглатывает могильного мышиного короля. Заклинатель еле успевает выставить защитный барьер перед тем, как вспышка взрывается, покрывая и ослепляя будто половину заклинательского мира. Хлопок настолько громкий, что, даже испытав смерть, Вэй Ин хочет закрыть уши и глаза руками, но только опускает ресницы. Действительно, стойкость, вырванная у войны зубами. — Знаешь, Хозяин, ты если хотел новую флейту или меч, мог приказать. Зачем поднимать весь этот пепел? Одного лоскута ночи мне бы хватило на самое лучшее оружие. Фигура в черном спускалась с курганов. Пустых курганов, словно не было никогда здесь ни криков, ни воплей, ни стонов. Словно сюда не скидывали трупы десятилетиями, собственноручно создавая кормушку для темени. Теперь тихое пепельное море сливалось с тканью одежды, только красная лента покачивалась в такт шагам, льнула к распущенным волосам. Чёрная кошка, сытая и довольная, лежала на руках с закрытыми глазами. Теперь это место стало пустошью, пусть и ненадолго. Когда-нибудь жизнь вернется сюда в правильной форме, а не стонущим призраком, и заменит мертвую, гнилую серость на жизнь, плодородность и яркую зелень. — Я хотел проверить, не сойду ли с ума. Это место было началом и сердцем моей кривой дорожки, пусть и мертвым. Приближение к нему должно быть тошнотворным, болезненным, будто сейчас разорвет на куски изнутри. И мы должны были развернуться, уйти, забыть это место, но мои опасения не подтвердились. Ты оказалась правдива. Я чувствую только спокойствие, словно избавился от того, что тяготило настолько долго, что стало привычным. — Зачем мне врать самой себе, хозяин? Спустя сотни шагов показалась лесная дорога, значит адепты уже недалеко. Пришло время задуматься над тем, как стереть с лица неверие и усталость, смешанные с довольством. И устроить обещанный розыгрыш. *** Пусть и далеко, но уже были слышны крики недовольного Цзинь Лина, который яро с кем-то спорил. Гуюэе растворилась в рукаве, а сам Вэй Ин свернул с дороги прямо в лес. Мелкие листочки с ближайшего куста засветились красным и незаметно приклеились к обуви каждого адепта. «Оуян Цзычжэнь». Голос появился у мальчишки в голове и он завертелся, оборачиваясь по сторонам. — Вы же слышали? — паренёк смотрит на друзей с ожиданием, но те лишь непонимающе глядят в ответ, а затем крутят у виска, называя друга трусом. До тех пор, пока звать не начинают их самих. Для каждого голос звучит с разной стороны, далеко или близко. Ясный день с теплым, нежным ветром сменяется серым туманом. Не что-то непроглядное, чтобы до смерти запугать, а вполне реальная.. иллюзия, чтобы запутать и преподать урок. Все настолько в стиле их Учителя, словно писалось и создавалось по его конспектам. Адепты не пугаются, наоборот, злятся, возмущаясь. — Учитель Вэй, какой туман? Мы уже и в настоящих битвах участвовали, нас таким не запугать! — Оуян Цзычжэнь хоть и возмущен меньше всех, но позицию свою высказывает. Старейшина усмехается. Дым усиливается, плутает между ног, тянет всех за одежды в разные стороны, скрывая друг от друга. Талисманы прячут учеников между деревьями, не давая собраться вместе и ополчиться коалицией против одного бедного, слабенького учителя, которого даже муж теперь не защитит от юношеской ярости. Иллюзии сгущаются, показывая каждому разнообразие воображения любимого учителя: труп невесты-утопленницы для Лань Цзинъи, что тянется к белой обуви одревеневшими, распухшими пальцами, а красные свадебные одежды перепачканы грязью, кровью, водорослями и золотом с драгоценными камнями. Переломанные ноги, волочащиеся по земле, алая вуаль, что цепляется за ветки и камни, заставляя мертвеца стонать и шипеть в попытках содрать дорогую ткань с лица. Тварь упорно ползет к замершему парню, продолжая звать своего предавшего жениха, пытается показать себя во всей красе, в попытках раз за разом встать, а не преклоняться. Совсем близко — снимает вуаль и улыбается окровавленным ртом, в цвет своих рубиновых сережек. Глаза остекленевшие, мертвые, а маникюр будто только сделанный, пытается поправить то, что осталось от роскошной свадебной прически. Когда красавица совсем близко, а Лань Цзинъи продолжает стоять истуканом, перед ним мелькает черный рукав. Спустя секунду — голос в голове, насмешливый такой, словно черная мерзость в крови — совсем не его рук дело. — Простого талисмана будет достаточно. Чего застыл? Или в женихи решил податься? В Гу Су с красными одеждами не пустят. И юноша тут же отмирает, выпуская вперед талисман, расписанный киноварью. — Да конечно не пустят! Только вы можете не в белом разгуливать! Зачем так издеваетесь, мы до охоты не дошли еще даже!! Тварь рассыпается туманом, а младшего тыкают в бок, снова грустно вздыхая на ухо. — Эх, хорошая была. Императорская наложница между прочим, таких слуг днём с огнем не сыщешь, а ты ради простой забавы такой сильный талисман израсходовал. Что за поколение пошло? Иди, ищи остальных. Потом жду вердикт, у кого сюрприз веселее оказался. Лань слушается, пока туман пропускает его дальше, теперь позволяя расслышать всё происходящее в округе. И отборный мат, и чьи то крики, и звуки борьбы. Да. Есть вероятность, что его сюрприз был настоящей конфетой. Остальным адептам вещи достались и вправду поинтереснее. Несколько призраков в белых одеждах, с волосами до пят, что кружили хоровод вокруг Цзинь Лина и уговаривали поиграть, путая своими балахонами. Напевали детскую песенку своими сорванными, передавленными связками, умоляя остаться и присоединиться к веселью. Уже без верёвок — на шеях только глубокие, синюшные борозды от грубого материала, который давно сгнил в сырой земле. Шаг из круга — туман вернет обратно, а нечисть хихикает, снова завлекая играть.  Оуян Цзычжэнь пытался убежать от духа обжоры, что страшился обглодать каждую косточку, но из-за своего размера даже не успевал за парнем. Парня спасает только то, как гигант застревает между деревьями, не способный мыслить и найти обход. Лучше всех справлялся не на удивление Лань Сычжуй. Окруженный духами в бумажных погребальных куклах, он пытался использовать всё свое оружие и ловкость, чтобы сбежать. Только куклы не нападали. Они, бумажные красавицы с румяными щеками, окружали, зажимая, загоняя в угол, пока из пустых глазниц текли чернильные слёзы, скатываясь по уголкам приподнятых в улыбке губ. Чуть выше самого парня, белолицые, белее лунного света на снегу, они повторяли каждое движение, шевелили синхронно своими полыми головами с изящными прическами, словно пытались повторять слова заклинаний. Видно, дорогие куклы были, бумага совсем не казалась дешевой. Вэй Ин появляется тихо у него за спиной, берет за руку и начинает подсказывать, мягче, чем остальным бестолковым детям. — А-Юань, активируешь огненный талисман - подожжешь лес подле Цинхэ и отхватим оба от Лань Чжаня. У них чернила из глаз текут, а сами бумажные. Красавицы какие, таких сейчас днём с огнем не сыщешь, только старого мастера искать. — Старейшина ведет руку ученика к его же щеке, проводит, будто вытирает слёзы. — Они же повторяют. У тебя руки чистые, ты живой. Пиши на себе талисман изгнания, избавишься сразу от всех. Мечом такую бумагу не разрубишь. Ученик сразу кивает и делает, как велено. А куклы в тумане рассеиваются, как та невеста, прячутся покорно, кивая пару раз хозяину. Тёмный заклинатель одобрительно усмехается и даёт новое задание, снова прячась в деревьях. — Молодец. Найдите друг друга. Справитесь за час — похвалю каждого. Теперь окружение снова слышно, словно непроницаемые купола над каждым спали. Только туман звуки отражает, а пространство искажает. Всё, что слева, кажется справа. Дети зовут друг друга, ходят кругами, выдумывая всё новые способы обозначить свое местонахождение для других, один оригинальнее другого. Только всё одинаково бесполезно. Мечи отражали синеватый цвет, как вены под кожей. Блестели, подрагивали от энергии, но взлететь не позволяли, словно разлитое в воздухе молоко не давало, привязывало к земле, наливая конечности свинцом и неподъемной тяжестью. Двигаясь всё глубже, деревья редели. Теперь в несколько раз толще, словно им несколько сотен лет, они пугали размером своих корней, схватят — никогда не отпустят. Но гигантские кроны шумели, переплетая свою листву, толстый мох шуршал под ногами, выражая свое недовольство, кора поскрипывала, словно зелень бархатно переговаривалась друг с другом, обсуждая нерадивых путников, топчущихся на месте. Время текло мёдом. Решение найти так и не удавалось. Знакомый голос всё кажется где-то рядом, протяни руку - наконец поймаешь друга за подол одежды, только ткань ускользала сквозь пальцы, не давая себя поймать, насмехаясь над каждым действием. Черные корни, местами замшелые и скользкие от влаги, заставляли спотыкаться то тут, то там, то ли подталкивая друг к другу, то ли разводя всё дальше от товарищей, провожая вглубь шепчущей листвы, хрустящих мёртвых веток под ногами. А потом лес замолчал. Не так, как прерывал все звуки туманный купол Учителя. Тишина стала мертвой, пропал даже звук легкого ветра, словно мир вокруг превратился в стоячую воду. Словно пропали не сами звуки, а весь воздух, способный их передавать. Словно еще вдох — утонешь, задохнешься на месте, теряя последний кислород и силы. Словно оглушающий звук тишины в ушах — гул смерти целой вселенной. А так быть не должно. Иллюзия иллюзией, пусть это и игры их беззаботного учителя, ничто не может превратить землю под ногами в настоящее ощущение гнили. Даже вездесущий туман, водящий их за нос уже пару часов, медленно рассыпается, как пыль на крыльях ночной бабочки, становится белесым и выцветшим, будто это глаза слепнут в застывшей пене, теряя свой блеск. Низкий, дребезжащий звук флейты разгоняет туманное марево за несколько секунд, опровергая худшие подозрения учеников — не оглохли. — Стоять на месте. Слышите? Адепты замирают, только оглядываются вокруг, чтобы лишь раздосадовано сдержать вздохи — они все стоят не более десяти метров друг от друга, несколько шагов навстречу и соберутся в круг. — Учитель Вэй, вы специально нас за нос водили? Мы ведь- — Молчать. Я спросил: что вы слышите? Дети переглядываются. Грубость любимого учителя настолько неожиданна, что не успевает огорчить. Названный учитель выходит из-за широкого ствола дерева, смыкает руки на груди и смотрит так серьезно, словно не он устроил весь этот розыгрыш. Брови нахмурены, будто перед ним последние новости с войны, разворачивающейся не в их сторону. Нет привычной ухмылки, нет обычного озорства в глазах, из-за которого стены с правилами его клана регулярно пополняются новыми пунктами. — Встаньте рядом и ответьте на мой вопрос. Быстрее. Все наспех встают рядом, расправляя спины и оглядываясь. Не обязательно переговариваться друг с другом, чтобы понять одну простую истину: происходит что-то, что не должно было. Сычжуй говорит первым, привычно забирая инициативу. — Тишина непривычная. Лес не может молчать… так. Так, будто все замерло или погибло. Даже листья не двигаются. — Да. Звук исчез, и этому сопутствуют две проблемы. Какая из них хуже, решайте сами. — Вэй Ин подходит ближе, оказываясь лицом перед всеми. Хмурится снова, как от головной боли, как от мигреней и голосов в голове, что приносила ему десятилетие назад печать. — Почувствуйте запах, словно цветы распустились. Только цветов здесь нет, и это сделал не я. Неподалёку тварь. Подопечные тоже хмурятся, только в непонимании, почему учитель так серьезен, словно тварей никогда не встречал. Диссонанс и странность в их глазах говорят сами за себя: вроде перед ними устрашающий до дрожи весь мир Старейшина, а вроде и странноватый муж нефрита, что сегодня без его сопровождения, вот и чудит. Несомненно первый в опровержении здравых идей, теперь вперёд выходит Цзинь Лин, обращая всеобщее непонимание в слова. — Дядя, а что странного во встрече с нечистью по пути на ночную охоту? Разве это не считается, ну.. бонусом для старта? — Для старта в могилу? — Старший усмехается, начиная раскручивать флейту меж пальцев, что алая кисточка рассекает воздух раз за разом, хлещет по собственному корпусу. — Посмотри на меня и скажи, какая тварь решится вмешаться в мою иллюзию, даже чувствуя призрачного генерала в этом же городе. Очень глупая или очень сильная - какой вариант тебе нравится больше? Только помни - очень глупая.. она и пугливая, хоть и растяпа, не узнающая хозяина. А здесь страхом и не пахнет. Воздух снова густеет, теперь обволакивая лодыжки. Никакой чистоты и красоты природы - только тягучий, ползущий запах гнилых пионов, что становится сильнее и удушливее, заставляя ощущать прогорклый вкус на языке. Вэй Ин одним движением втыкает флейту за пояс, в один шаг вставая вплотную к подросткам, прокусывает палец до струйки алой крови, что сразу начинает течь к запястью фонтаном жизни, и объясняет правила. Основное - коротко, чтобы запомнилось лучше, пока рисует на одежде каждого сложные, незнакомые схемы, создавая талисманы. — Три правила. Первое - в драку не вступать. Хоть я подыхать буду, ни шагу навстречу. Второе - никаких сигнальных огней, пока меня не ранят. Узнаю, что кто-то из вас решился на эдакую наглость до первой крови — следующий запущу в вас. Третье - ни слова Лань Ванцзи. Хоть дьявола вы увидите — обо всём, что здесь происходило  - молчать до последнего, даже если я умру. Проболтаетесь — возрожусь еще раз и приду за вами, мне не впервой. Рисунки растворялись на одежде чёрным дымом, не давая горячей крови даже возможности стечь. —Я здесь один, я не знаю, что за мерзость вылезла против меня, и могу умереть. И я умру, если понадобится так защитить вас, упёртых наследников. Так что теперь послушайте то, что мне запрещают говорить ваши учителя. — Шаг назад, второй. Снять алую ленту с волос, достать вторую, с облаками, из рукава и спрятать в мешочек, передавая его броском Сычжую, что с распахнутыми от шока глазами ловит его. — Защищайте друг друга, а не своих старших, у нас свои головы на плечах. Смотрите вокруг и пробуйте всё, что приходит в ваши головы. При худшем раскладе сегодня - попросите Нефрита расшифровать мои каракули и переиначьте все мои техники на светлую энергию, я знаю, что это возможно. Всё, что действительно опасно, я давно сжёг. Запомнили? На молчаливые кивки заклинатель только снова усмехается. Горько так, словно и вправду сошел с ума и собрался умереть сегодня. Достает второй мешочек, перебрасывая его Цзинь Лину. — Сычжуй? Я заберу его после нашей вылазки. Если что-то… Он твой. Не Лань Ванцзи или Цзян Чена, даже не думай его передавать, как бы горестно не было. Цзинь Лин, тоже самое. Если твой дядя узнает, что там мой меч, то из-под земли меня достанет, чтобы ноги переломать. Из-за деревьев, далеко, далеко впереди, доносится мерзкий, волочащийся звук, будто по земле тащат с десяток мешков с мокрым рисом. Звук тихий, далёкий, но в звенящей тишине этого осточертевшего сюрпризами места он пробирает до дрожи. Потому что ползёт что-то живое, что-то, заставившее целый лес замолчать. Что-то, идущее если не к ним, то за ними, и точно не для приветствия.  Это что-то пахнет старой, заржавевшей кровью, как пахла земля только после войны с безумствующими солнцами. Вэй Ин смеется по сумасшедшему, с предвкушением ожидая появления новой подруги и отдаёт первый приказ. — Гуюэе, тело.