la petite mort

Ты вернулся домой, не вернувшись с войны:

слишком много любви и вины

и вина, малосольного с кровью, —

всё пропахло любовью.

— Гуюэе, скрой. Голос хозяина грубый, тяжёлый, похож на шипение. Чёрная вспышка тут же взмывает в небо, борется с эмблемой клана, стараясь скрыть все огоньки, но только делает изображение более зловещим: дым, сжирающий сигнальный огонь Облачных Глубин, выглядит уже криком о помощи. Вэй Ин матерится себе под нос, осознавая новую проблему. С таким представлением стоит ждать не Ванцзи, а всю делегацию Лань в полном составе, еще и в самые краткие сроки. Недолго думая, в руках оказывается чистая бумага для изготовления талисманов, которая в скором времени заполняется такими закорючками, что любого грамотного человека бы удар хватил. Талисман тлеет в руках, а алый фейерверк вспыхивает в небе, заменяет собой смог, рассыпаясь по небосводу огромными словами. «Всё нормально их напугал я!» — Лань Цзинъи, если после этой выходки меня снова посчитают сумасшедшим и запрут в Глубинах, я буду мучить тебя, пока не выпустят. — Учитель Вэй, я не нарушил ни одного вашего правила! Это нечестно! Кровь же- — А я нарушил все, и кто из нас дурак? Я сказал: «до первого ранения». Вот явятся сюда нефриты в полном комплекте, что ты им скажешь? На вас даже пыли нет, все конечности, и те, на месте. А вот с меня потребуют объяснения вот этого, — тычок в сидящую рядом Гуюэе, послушную и тихую, — вот этого — тычок в свою же грудь, указывая на несоответствие. — А, еще вот этого — указание на издевательски-огромную надпись в небе — и вот этого! — нос ботинка поднимает в воздух пепел, оставшийся от нечисти. — И что, мне притвориться главой клана Не и сказать: «я ничего не знаю, ничего не знаю!»? Да Лань Чжань с меня шкуру снимет! И плакали все наши вылазки. Адепты склоняют головы виновато, хотя и нашкодил только один. — Прибудут старшие, скажете, что я пропал и запугал вас нечистью, а вы подумали, что меня украли, вот и испугались. — Но по правилам Облачных Глубин запрещено лга- — Так вы не лгите, а оправдывайтесь. Или наложите друг на друга заклинание молчания, путь Цзинь Лин вместо вас выкручивается. После такого представления к нам всё равно придет нефритовая проверка, хоть и не с такой срочностью, теперь-то. — Учитель Вэй, а вот это вот всё, вы… это… — Продал душу дьяволу. Выменял на несколько интересных трюков. Гуюэе вступается за учеников, не давая своему раздражённому хозяину их снова надурачить. — Хозяин, не гоже божествам детей обманывать. Какому дьяволу ты продал меня, душу, — самому себе? От тебя и твоих выходок все круги ада молиться научатся. — Бессовестная, не буду больше тебя на руках носить. Мне за их проделки прилетит, а ты их защищаешь? Будь мы в Глубинах, они бы уже трактаты, стоя на руках, переписывали. Уж выговор стерпят. — Так ты им объясни, что к чему, а не загадками вещай. Кто их знает, еще попытаются изгнать меня твоими же методами, подкараулив ночью. А мне что делать? Буду защищаться — сам же с меня шкуру потом спустишь. Вэй Ин проводит несколько раз пальцем под носом, в раздумьях. И просто ставит подопечных перед фактом, ни больше, ни меньше. — Это Гуюэе, моя… подруга. — Я слуга этого Хозяина. — Подруга. — И всё же слуга. — Опять перечишь? Мне объяснить появление подруги легче, чем слуги. А непокорных слуг, вообще-то, выгоняют со двора из немилости. — Куда ты меня выгонишь, в рукаве запрёшь? Твоему мужу всё равно объяснять придётся, почему на детях не отрепетировать? — Знаешь, раньше меня могла переспорить только Мадам Юй. — А ты, Хозяин, не расслабляйся. Я бы уже сотню вопросов задала, не будь мы связаны кровью. Эти ученики или боятся, или слишком воспитанны. И правда. Это Вэй Ин, не от хорошей жизни, быстро привыкает к присутствию мертвецов рядом, не удивляясь голосам в голове и всему вытекающему. А адептам должно быть странно и непонятно. — Это Гуюэе. Можно сказать, что она.. Моя награда за несправедливость, наверное. Я сам не до конца разобрался, как она появилась, но она со мной с конца прошлой жизни. Это она прятала меня от расспроса и призыва, а вот от подношения тела я не додумался попросить скрыть, но оно и к лучшему. Не знаю, почему ее игнорировал, но недавно проснулся и осознал, что она есть. Ещё вопросы? Оуян Цзычжэнь неловко выходит вперёд, опасаясь задеть своим вопросом. — Учитель Вэй, а это ничего, что вы теперь… Что вы теперь не Мо Сюаньюй? — Сильные мира сего давно знают, что я воскрес. Какая разница, с каким лицом? А остальные… да кто меня помнит? Сами в своих учебниках видели, какие рожи мне дорисовали, кто ж скажет, что это я? Только Лань Цижэнь поседеть может. Вэй Ин усмехается по-хитрому, пока вернувшийся в лес ветер ласкает распущенные волосы, разгоняет запах прошедшей битвы. — Да не съем я вас. Чего вы раньше со мной шататься не боялись, а сейчас замолкли, как мышата? Думаете, я над вами издеваться перестану? Не дождетесь, даже Лань Чжань от моих выходок до сих пор иногда страдает. Пойдемте ближе к Цинхэ, а то ни одной гостиницы свободной не останется, а перед охотой должно выспаться. По пути спросите всё, что интересует. — Гуюэе? Хтонь домашней кошкой запрыгивает на руки хозяину и прикрывает смоляные глазки. А говорил на руки не возьмёт. Странные же люди.

***

Когда взрывается сигнальный огонь, Ванцзи сидит в кабинете главы ордена, сверяя списки в двух свитках. Вспышка раскрывается красивым узором облаков в небе, заставляя обратить на себя внимание. Кисть в руке замирает, капля чернил срывается с кончика, пятная чистую, белую бумагу. Все звуки вокруг замирают, пока в голове проносится резкое, тревожное «Вэй Ин». Позволил выпустить сигнальный огонь, значит ситуация критическая. Значит произошло что-то, с чем хитрость не позволяет справиться, а слабое тело подводит. Что-то, грозящее опасностью уже даже не ему — ученикам. Был бы в опасности один, не показал бы, просто выкрутился, Ванцзи же знает его почти как свои пять пальцев. Внутри пышным бутоном распускается страх потерять, потерять снова, теперь уже точно безвозвратно. И чувство это душит, звенит набатом в голове, потому что сам себе обещал и клялся быть рядом, защищать, не допустить больше жертвенности и горя. Обещал в этот раз защитить от всего мира, если понадобится, в этот раз открыто направить свой меч против всех. И мысль о потере горестна, цепляется своими холодными руками за беззащитное горло, пока нефрит возвращает письменные принадлежности, готовый уходить прямо сейчас, только бы успеть. А вспышка в небе сменяется смешливой надписью. Линии горят в небе алым, убеждают в безопасности и ошибке, успокаивают горячее сердце, что почти убежало навстречу. Беспокойство вытекает с кожи ледяной дымкой. — Ванцзи? Конечно, брат замечает. Мягкие глаза искрятся беспокойством, непривычным с момента, как Вэй Ин вернулся. Лань Чжань кивает головой на окно, указывая причину своего беззвучного переполоха. — Господин Вэй в безопасности, А-Чжань. Он не так безрассуден, и с ним наши ученики. Ты хочешь пойти за ними? Младший кивает, вновь растирая тушь. Список испорчен, придётся переписывать заново. — Мгм. Я пойду, но позже. Когда разберёмся с бумагами. Он не слаб, да и… Иногда ему нужно побыть одному. — Если ты хочешь — иди. Мы с дядей справимся, нет нужды мучить себя ожиданием и беспокойством. — Спасибо. Я отправлюсь завтра, когда закончим со всеми приготовлениями. Комната вновь погружается в тишину, прерываясь только шелестом бумаг. Тревога повышает производительность.

***

Гостиница в Цинхэ встретила их на удивление тихо и мирно. То ли вечер был слишком поздним, то ли слухи о ночной охоте еще не распространились, призывая всех заклинателей с округи, но Вэй Ин смог взять две комнаты рядом без лишних приключений. — Учитель Вэй, — Лань Сычжуй спрашивает тихо, неуверенно, когда они уже поднимаются по скрипучей лестнице, — а вы уверены, что Ханьгуан-цзюнь не придет сегодня? Тот огонь... — А-Юань, — Вэй Ин оборачивается и прищуривается хитро, с огоньками в глазах, — во-первых, я написал в небе огромными буквами, что всё в порядке. Во-вторых, твой папа-дядя Лань сейчас сидит в кабинете с братом и разбирает бумаги, с чувством долга сильнее беспокойства. Вэй Ин слишком хорошо знал, что Лань Чжань точно видел огонь. Знал, что тот уже успел надумать себе невесть что. Знал, что сейчас он сидит с ровной спиной и делает вид, что ничего не случилось, потому что дела ордена на данный момент важнее. — Ложитесь спать, — простая команда, когда рука уже на двери своей комнаты. — Давайте без лишних приключений хотя бы этой ночью. И если кто-то снова решит их найти и пустит сигнальный огонь, я лично заставлю этого кого-то переписать все трактаты Облачных Глубин. Три раза. Вверх ногами и с текстом задом наперёд. И без выпивки, даже не пытайтесь. Уж кто, а я унюхаю даже за пять метров и с закрытыми глазами скажу, что именно вы нагло распиваете у меня под носом без меня. Отметим вместе на обратном пути, а теперь на боковую. Вэй Ин усмехается, закрывает за собой дверь с тихим стуком и проходит к кровати, устало опускаясь на край. Трёт лицо ладонями. Та, которой он рисовал кровью на теле твари, все еще ныла — рана затянулась, но неприятное ощущение осталось. Непривычно, что снова возможно использовать сложные, запутанные техники, не рассчитывая заранее каждую каплю своей скудной энергии. Не беспокоиться больше о том, что хрупкое тело не выдержит напора или поддастся темной энергии, ломаясь в этот раз навсегда. Хотелось бы метафорично сравнить это с прошлой жизнью, если б это не было горькой, странной правдой. — Знаешь, — сказал он вдруг, не открывая глаз, — я ведь не думал, что это случится. Что я вернусь в это тело. — Хозяин не хотел? Зачем просил тогда? — Гуюэе подошла ближе и ткнулась влажным носом в его колено. — Не знаю. Не знаю хотел или не хотел. Ощущается, как маленькая смерть. — Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Длинные, узловатые, изящные пальцы, острые скулы, которые теперь отражались в темном стекле окна. — Я привык к тому телу. К телу Мо Сюаньюя. Оно было... слабым. Неудобным. Чужим. — А теперь? Теперь своё ощущается как чужое? Вэй Ин промолчал. — Дурак ты, Хозяин. И не лечишься. Как же своё может ощущаться чужим? Десять секунд тишины. Кошка появляется на плече, передними лапами стоя на чужой макушке, вдавливая их в кожу. — Тебе в месте с телом глупые мысли вернулись? Он любит не тело. Оболочка Мо Сюаньюя тому доказательство. — Знаю. Я не об этом. Не только об этом. Теперь… Больше нет ощущения, что всё начато с чистого листа. В том теле было. А так я будто лишний? В этом мире нет больше места для этой груды костей, навевающей на всех страх. Оно забыто, похоронено в историях, хоть и вывернутых трижды наизнанку. Может даже прощено. Даже если все вокруг, кто знает о моем возрождении, свыклись с мыслью, что я — это я, это только из-за другого тела. Так работает память. — Тебя когда-то волновало мнение окружающих, чужих тебе людей? — Я был заражен. И теперь я не один. — Ты никогда не был один. Даже когда всё вокруг обратилось пеплом, у тебя, злого бога, всегда был один самый преданный верующий. Бог умирает, и зло живёт, ибо зло вечно.   — Ты невозможна. Просто невыносима, знаешь? — Знаю. Под стать хозяину. А ты залечил бы руку, зачем разглядывать эту мелкую рану? — Отстань уже, усатая. Иди лучше, охраняй детей теменью в углах их комнаты, мне они завтра целые нужны. Кошка бьет лапой по лбу и спрыгивает на пол, растворяясь в воздухе. Свет луны выбеливает половицы, позволяя листьям деревьев извиваться тенями на полу. На шелке чёрных одежд лежит одинокая флейта, ожидая будущих встреч и сражений. Ручьи из смольных волос змеятся на постели, плача о безразличии хозяина. Распутывать всё это в любом случае будет Гуюэе завтра. А пока пусть всходит солнце.