la petite mort

Когда б хоть миг один звучал Твой голос внятно,

Я был бы рад сиянью дня,

Но жизнь, любовь, и смерть – все страшно, непонятно,

Все неизбежно для меня.

***

Луну сменяет солнце, освещая стены мягким, желтоватым сиянием сквозь закрытые промасленной бумагой окна. С темнотой ночи уходит и тяжесть мыслей, и таинственность происходящего, вместе со своим упёртым гнётом. Дверь комнаты внезапно подрагивает от ударов по ней чужой ладонью. — Учитель Вэй!! Уже восемь утра, вы спуститесь завтракать? Лани еще с пяти утра готовы, мы все внизу собрались. Вэй Ин открывает глаза и несколько раз уговаривает себя в голове — своих же детей душить нельзя. Ни при каких обстоятельствах, даже если они будят невесть во сколько. Даже если очень хочется, а руки уже чешутся. Даже трупы под трель Чэньцин восставали из могил в лучшем состоянии, чем он сейчас из кровати. — Хозяин, — голос Гуюэе звучит прямо в голове, ленивый, сонный, с мягкой насмешкой — если ты его убьешь, Лань Чжаню придется писать объяснительную главе ордена. Не порти мужу утро. — Я не собираюсь никого убивать, — Вэй Ин в ответ почти шипит, садясь на кровати. Волосы разметались по плечам спутанным черным шелком, штаны помяты, верха нет — привести себя в приличное перед сном состояние сил не было. И хорошо, что не было, ведь показаться только в нижнем одеянии бесстыдства всё же не хватает. — Я просто хочу, чтобы они поняли: утро начинается не в восемь. Утро начинается хотя бы в десять. А лучше в полдень. — Ты заклинатель, Хозяин. У заклинателей утро начинается с рассветом. — Я темный заклинатель. Я магистр тёмных заклинателей. Мы спим до обеда. Гуюэе не отвечает, только фыркает где-то на грани сознания. Вторая волна ударов в дверь громче первой. — Учитель Вэй! Лань Сычжуй сказал, что если вы не встанете, он принесет вам завтрак в комнату! Но тогда остынет лапша, а Оуян уже смотрит на неё голодными глазами! Вэй Ин закрывает лицо ладонями и делает глубокий вдох. — Или завтракайте без меня, или приходите со своей едой ко мне в комнату, если есть что обсудить. Я не собираюсь выходить отсюда в ближайший час. И Оуян не проглотит то количества перца, которое должно быть в моей тарелке. — Понял, сейчас придём. Через пять минут дверь открывается без стука — Лань Цзинъи вваливается первым, таща поднос с такой осторожностью и важностью, будто это не лапша, а священная реликвия в сопровождении процессии. За ним — Лань Сычжуй с чайником, Цзинь Лин с видом "я здесь только потому, что меня заставили", и Оуян Цзычжэнь, у которого в руках миска — видимо, на всякий случай. — Учитель Вэй, мы принесли!.. — объявляет Лань Цзинъи, прерываясь на полуслове. Старший заклинатель сидит на кровати, сгорбившись, голые плечи прикрывают только распущенные волосы, алая лента свисает и прячется где-то в гуще, путаясь. Спина, расчерченная шрамами, заставляет младших, всех вчетвером, неловко замолчать, переглядываясь. Шебутная процессия вместе с завтраком замирает. Вэй Ин поворачивается лицом с уже уставшим видом, а на груди виднеется клеймо клана, которого давно не существует. Столько же, сколько живут эти дети. — Я не настолько страшный, садитесь. Это у вас бега, а я еще не готов к такому количеству жизни с утра пораньше. — Уже почти девять, — замечает Цзинь Лин, усаживаясь с независимым видом, словно не отводил только что глаза, не прикрывал их, чтобы не видеть. — Для темного заклинателя девять — это глубокая ночь. Цзинъи проходит вглубь, отмирая, водружает поднос на свободный угол стола. — Тут лапша, тут булочки, тут овощи, тут… — Я вижу. Пойду оденусь, располагайтесь, можете заказать еще. Лань Сычжуй разливает чай — аккуратно, не проливая ни капли. Его движения спокойные, выверенные, непоколебимые, совсем как у Лань Чжаня. Вэй Усянь появляется из-за ширмы в привычной черной мантии, передние пряди отведены от лба назад. Прическа, которая существовала только в прошлой жизни. — Учитель Вэй, — начинает Лань Сычжуй, подавая ему чашку, — мы хотели спросить про сегодняшнюю охоту. Вы говорили, что покажете что-то особенное. — Покажу, — Вэй Ин принимает чашку, греет руки. — Если вы не будете задавать слишком много вопросов. — А если будем? — тут же вклинивается Лань Цзинъи. — Тогда покажу что-то особенное на вас. Цзинь Лин фыркает, но в его глазах мелькает что-то похожее на улыбку. — А это правда, что ты можешь поднять мертвеца всего одной нотой? Вопрос повисает в воздухе. Все замолкают. Лань Цзинъи перестает жевать. Оуян замирает с ложкой у рта. Даже Лань Сычжуй, обычно невозмутимый, застывает с чайником в руке ровно на секунду. Вэй Ин смотрит на Цзинь Лина испытывающе, с насмешкой в уголках глаз. Племянник смотрит в ответ — упрямо, почти вызывающе, но нет ни страха, ни злости, преследовавшей их так долго. — Не правда. — Вэй Ин покручивает пиалу с горячим чаем в руке, опираясь щекой на раскрытую ладонь, наклоняя голову вбок, будто скучает. — Я могу и без флейты. Как в деревне Мо. Но с ней легче, проще, не нужно разговаривать. Хотя, теперь могу не говорить вообще и поднять всех в округе, кто еще может двигаться. Зависит только от того, сколько сил я готов потратить, и кто при этом мне будет мешать. — А как вы ими управляете? Они же такие... ну... мертвые. У них мозгов нет. Вэй Ин смеется — негромко, но искренне. — Цзинъи, ты когда-нибудь пробовал командовать отрядом живых заклинателей? — ...нет. Куда мне там. — Живые спорят. Они сомневаются в тебе, в себе, в своих товарищах. В надежности плана, в цели войны, иногда даже в преданности клану и своей семье. Они боятся. Не все, но есть те, кто готов предавать и строить козни, ломая судьбы. А мертвые — нет. Они просто делают. Не из-за мозга, Цзинъи, из-за темной энергии. С мёртвыми легче. — Но страшнее, — тихо добавляет Лань Сычжуй. — Тут я не советчик. Лянь Фан Цзунь- Мэн Яо делал вещи страшнее, чем все мои мертвецы вместе взятые. А мертвецы.. Если тебе страшно — ты теряешь над ними контроль. — Вы поэтому перестали? — спрашивает Оуян тихо. — После войны? После войны. После смерти всех близких из Вэнь, после смерти Цзян Яньли и потери брата. Потерял ли он контроль из-за страха? Или сначала упустил поводки, а затем начал бояться? Он ведь и сам не знает, боялся ли. Может быть всё и могло обернуться по-другому, если б его не подставлял Цзинь Гуанъяо. Если б не спрятали Вэнь Нина, не сожгли Вэнь Цин. Если б не было той облавы перед празднованием в честь Цзинь Лина. Возможно, всё могло сложиться иначе, только что теперь об этом думать. Вэй Ин берет палочки, наматывает лапшу, щедро приправленную перцем. — О, нет. Я просто умер. Когда дети потерянно молчат, нацепив неопределенные выражения на лица, он смеется искренне, раскручивая палочки между пальцами. — И чего замолкли? Делаете вид, что не знали, что я умер? И как, сильно шокированы? Жив я, жив. Даже кровь мою вчера видели. — А сейчас? — уже Цзинь Лин. — Сейчас ты опять... ну... с Гуюэе, с флейтой... Ты опять будешь? — Сейчас я просто хочу, чтобы вы, балбесы, до вечера дожили и никого не убили по неосторожности. Особенно друг друга. Чтобы мне выговоры за вас не выслушивать и взаперти не сидеть неизвестно сколько после всех выходок. — Это мы-то балбесы? — возмущается Лань Цзинъи. — Вы. Особенно ты. — Неправда! — Цзинъи, кто вчера пустил сигнальный огонь из-за пореза на руке? Лань Цзинъи краснеет и замолкает. — Ладно. Давайте собираться, нам нужно прибыть на место к ночи. Проверьте свое оружие, талисманы, ваши злополучные сигнальные огни. Можете побродить по местным лавочкам несколько часов, всё равно раньше полудня мы не отправимся. Гуляйте, у меня тоже дела есть. *** После полудня, уже щедро забив все карманы нужными талисманами, Вэй Ин стоит во дворе гостиницы, спиной к дороге, и поправляет съехавшую ленту в волосах. Проверяет вещи каждого, чтобы всё и даже больше было на месте. Чтобы его кривоватые талисманы не мешались с общим запасом, ибо использовать талисман перемещения к нему на нечисти — так себе подарок во время боя. Гуюэе вьется у ног черной кошкой, щурится на солнце, которого, казалось бы, должна бояться или хотя бы избегать. Лань Цзинъи рассматривает эти талисманы, вглядываясь в каждую черточку, будто что-то не так. — Учитель Вэй, а они, ну.. так и должны выглядеть? Тут киноварь будто съехала. — Цзинъи, если б с ними было что-то не так, я бы вам их не раздал. Или они бы уже взорвались, сгорели, призвали кого-нибудь. Всё с ними в порядке, хватит критиковать мой почерк. Всё равно они вам не пригодятся. Гуюэе бодает лодыжку, привлекая к себе внимание. — Хозяин, к тебе всё же прибыл твой верующий. — Зовёт в голове, предупреждая, как гром среди ясного неба. И ему даже не нужно оборачиваться, чтобы убедиться в этом. Чужой взгляд чувствуется на коже, уже давно привычный. Что шестнадцать лет назад, в этом же теле, что в облике Мо Сюаньюя, что прямо сейчас. Нефритовая проверка всё же прибыла. — Учитель Вэй? — Цзинъи снова зовет, замечая замершего, неподвижного наставника. — Что-то не так? — Всё в порядке, иди к остальным. Иди, иди, не стой столбом. Вэй Ин оборачивается медленно, вглядывается в фигуру, стоящую у ворот постоялого двора. Белые одежды, всё еще ни единой складки; Бичэнь за спиной с покачивающейся кисточкой; волосы чуть растрепаны ветром. Он делает шаг вперёд, еще один, другой, пока не остается меньше метра. Заглядывает в чужие распахнутые от шока глаза, смыкает руки за спиной и игриво склоняет голову. — Добрый день, второй молодой господин Лань. Лань Ванцзи молчит, не говоря ни слова, не отвечая на приветствие. Он вглядывается в лицо напротив, не моргая, глазами со зрачками-блюдцами. Словно перед ним видение, которое исчезнет, если взгляд отвести или моргнуть. Шестнадцать лет одиночества стоят напротив, мягко улыбаясь. Годы поисков, сотни сыгранных мелодий расспроса, когда струны резали пальцы в кровь, а потом рвались сами, не давая никакого ответа. Годы боли и траура, не пережитые, не выплаканные, вырезанные на душе и замороженные глубоко внутри оттаивают, разгоняя сердце до набата и звона в ушах, до удушья в горле, а земля будто уходит из под ног, заставляя голову кружиться. Руки пробирает дрожь, вынуждая побелевшие, онемевшие и негнущиеся пальцы схватиться за края рукавов, врезая ткань в кожу. Все временные барьеры рушатся, перемешиваются в голове, словно он в наваждении иллюзии, ведь перед ним человек, который смеялся над ним в Облачных Глубинах множество лет назад. Тот, с кем он боролся в пещере Черепахи Губительницы, с кем вступал в бой во время Аннигиляции Солнца, к кому приходил на Луаньцзан, с кем готов был стоять против всего мира, лишь бы уберечь от несправедливости. Перед ним человек, которого он любил до помешательства и шрамов на коже, и чье затухание видел, не смогши уберечь. Чёрные волосы, отведённые от лица, свободная тёмная одежда, знакомая до каждой складки, черты лица и ухмылка — Лань Ванцзи видел это в кошмарах множество лет. Видел там, как это тело падает в Бездну. Видел, как его разрывает тьма. Видел его мёртвым, вспоротым и разорванным на части. Как его убивает брат, как его разрывает собственная армия или он тонет в кровавом пруду своей мастерской. Он множество, множество раз видел его мёртвым, но никогда — живым. Их взгляды встречаются, и Лань Ванцзи перестаёт дышать. Это были те глаза, бездонные, с вечным огоньком безумства и озорства, которые выглядывали из-за плеча смерти, пока хозяин объяснял свои безумные планы. Глаза, которые он искал в каждой тени, в каждом городе и каждом прохожем, даже нежити, с которой боролся. В каждом сне, каким бы трагичным тот не был. Глаза, которые снились ему каждую ночь, сводили с ума, и каждое утро он просыпался с чувством, что его бедное, любящее сердце жестоко вырвали из груди и растоптали. Сейчас эти глаза смотрели на него. Голос, чуть хриплый, насмешливый, который Лань Ванцзи не слышал наяву многие годы, но помнил каждую интонацию, каждое «Лань Чжань» и «Второй молодой господин Лань», произнесённые с разной степенью наглости. Лань Ванцзи не мог пошевелиться. Он смотрел и не верил — это был морок, наваждение, нечисть, принявшая его облик? Тьма, поймавшая в ловушку и теперь насмехающаяся над ним, издевающаяся так жестоко, как не пытали ни одного дезертира и предателя? Тьма смогла бы так смотреть, с ожиданием и нежностью. Но даже если всё это было ложью, даже если это коварство мрака, чтобы отвлечь и напасть, ранить открытую спину, он не хочет отступать. Хочется хотя бы в фальшивом мире стать эгоистом и прикоснуться еще раз. Сжать в своих руках, схватить, прижать к себе, вдохнуть этот запах, убедиться, что это не сон, почувствовать жизнь под чужой кожей. Но тело не слушается. Веки уже жжет страхом, что всё это сейчас исчезнет, что он сойдёт с ума прямо здесь, на этой поляне. — Вэй Ин.. — Голос, обычно ровный, холодный для всего окружающего мира, срывается на хрип. Боль, страх, неверие, облегчение, любовь и отчаяние смешиваются, комом пережимая горло. — Здесь. Вэй Ин делает шаг вперед, разводит руки, приглашая. Чужой лоб, украшенный лентой с вышитыми на ней облаками, опускается на крепкое плечо. Дрожащие руки смыкаются, обнимая крепко, до хруста костей, до боли в ребрах и груди, с таким отчаянием, с каким люди уже не дышат. Тонкие пальцы впиваются в ткань, вжимая сильнее, с желанием вплавить в себя, скрыть от всех и спрятать, никогда не отпускать. Основатель тёмного пути обнимает в ответ, путая пальцы в растрепанных ветром волосах, своей грудью чувствует, как бешено и загнанно бьется сердце в чужой груди с таким же клеймом солнца. Как тяжело дышит человек в руках. — Я здесь, Лань Чжань. — Тихо, исповедально, словно открывает самую большую тайну. — Теперь я никуда не уйду. Ты же не против видеть меня мной? — Мне всё равно, в каком ты теле, какими силами, с каким лицом. — Хочешь, верну тело Мо Сюаньюя? К нему ты привык, а я-то в одежде с курганов, с пеплом войны в карманах. То тело с ядром, хоть и слабым, не запятнано тьмой так, как я. — Нет. Ты всегда пахнешь тьмой, в любом теле. — Эй. Вообще-то я регулярно моюсь и не воняю. — Ты знаешь, что я имею в виду. — Знаю. Непривычно снова быть с тобой одного роста. Гуюэе говорит, я Бог. А я чувствую себя могильной плитой, которую откопали и зачем-то поставили среди живых, смахивают пыль. — Не говори так. Вэй Ин смотрит на него и чувствует, как внутри что-то отпускает. Тот тугой узел, который скручивался все эти годы  — страх, неуверенность, сначала тоска по этому телу, теперь по телу Мо Сюаньюя, словно он маленький ребенок, не определившийся в своих желаниях, не знающий своего места и принадлежности  — он медленно разжимается. — Глупый ты, Лань Чжань, — тихо, почти беззвучно, в чужую макушку, пока руки любовно гладят напряженную спину человека в объятиях. — влюбился в мертвеца. — В живого, — упрямо поправляет Лань Ванцзи. — Ты не мертвец, не говори так. Лань Ванцзи отрывает голову с плеча и смотрит так отчаянно-моляще, как когда-то, шестнадцать лет назад, когда просил вернуться в Облачные Глубины, пока всё вокруг горело руинами в огне и кишело мертвецами. — Хорошо. Хорошо, Лань Чжань, не буду. Позади раздаётся задушенный вскрик, потому что Цзинь Лин наступил Цзинъи на ногу, пока все прятались друг за другом и подглядывали, пытаясь услышать хотя бы обрывки чужого разговора. Вэй Ин вздыхает — тяжело, почти обреченно — и утыкается лбом в плечо. — У меня же дети на попечении. — шепчет он. — Любопытные, бесстыжие и совершенно не умеющие делать вид, что им неинтересно. Сам их со мной отправил. Лань Ванцзи молчит. Его руки все еще сжимают чужую талию, не отпускают, будто боятся, что он исчезнет, стоит только разомкнуть объятия. — Пойдешь с нами на охоту или вернёшься в орден? Если остались дела, я с ними справлюсь. — Пойду. Дядя справится без меня. — Тогда пойдём, до ночи ещё есть время, но нам лучше отправиться сейчас. Я же обещал их попугать, а иначе подготовиться не успею. Когда Вэй Ин выпутывается из объятий и оборачивается на учеников, те стоят по струнке и усиленно рассматривают обустройство постоялого двора, словно ничего не видели и ничего не слышали. Это вызывает громкий, искренний смех. Он тянет Лань Чжаня за руку, подводя к детям, насмешливо презентуя старшего. — Видели, кого завербовал? Вот так надо на ночную охоту собираться. Теперь можем выдвигаться, пойдемте. Вэй Ин делает шаг вперед, Лань Ванцзи идет рядом, плечи почти касаются друг друга. Сзади, чуть поодаль, чтобы не было слышно заговорщического перешептывания о произошедшем, движутся четверо молодых заклинателей. Ночная охота грядет.