Несколько шагов до темноты

Завтра этот вечер Станет нашей страшной тайной. Завтра место встречи Мы сменить сочтем возможным. Мы сочтем, но не изменим. Все изменится фатально. Ты не будешь осторожной, Я не буду осторожным. Там на том конце вселенной Напрягают слух соседи. Их смешная добродетель Заставляет быть на взводе, Но на нашем минном поле Даже бог нам не свидетель. Только Флойды на кассете, Только рыбки на комоде. Завтра этот вечер станет поводом не трусить. Завтра этот вечер станет поводом остаться… (Зимовье Зверей «Свидетели») Ночью Тому снился Хогвартс. Длинные, величественные, нерушимые коридоры, кабинеты, огромная библиотека, стеллажи которой ломились от множества книг. Ценные фолианты обо всем на свете, древние, рассыпающиеся в руках или совсем новые, пахнущие только выделанным пергаментом. Правда, далеко не во все из них можно было заглянуть… пока не во все. Том сидел за массивным дубовым столом и вновь перелистывал страницы одну за другой, надеясь найти хоть какое-то упоминание фамилии Реддл. Фамилию отыскать не удавалось, но занятие никак нельзя было назвать бесполезным. Том запоминал. Он совершенно неосознанно запоминал практически все, что пробегал глазами — множество полезной информации. Том не обращал на нее никакого внимания, но память сама услужливо подсовывала разные фрагменты знаний в нужные моменты. И тут он услышал шелест… шепот… голос? Тихий, свистящий голос. Он звал. Том мгновенно проснулся. Ему казалось, что от звука его удивительно громкого сбивчивого дыхания должны были проснуться все в спальне. Том разжал сведенные пальцы, выпуская скомканный край одеяла. Этот странный зов Том впервые услышал через две недели после своего пятнадцатилетия, но был совершенно уверен, что ему показалось. Когда он заходил в библиотеку последний раз, дня за четыре до начала каникул, он снова услышал его. Голос во сне был очень реальным, а сон почему-то казался кошмаром. Том выругался про себя. Потом оставил это глупое занятие и воззвал к голосу разума: «Это только сон, во-первых, тогда я просто перезанимался, во-вторых, тут не Хогвартс и думать обо всем бесполезно, в-третьих. Если я не буду спать сейчас… то я не буду спать вообще, а завтра…» Заканчивать цепочку логически он не стал, мудро рассудив, что тогда уж точно не уснет… Том откинулся на подушку и начал вспоминать названия костей и разных человеческих органов на латыни. Медицина и маггловская и магическая всегда действовала на него усыпляюще. Сон подкрался незаметно и унес Тома в успокаивающий мрак и тишину. Он спал настолько крепко, что не проснулся вовремя сам, как часто бывало. А на попытки разбудить его брыкался, натягивая на голову одеяло, упорно твердя: — Берт, отстань… Я не пойду на завтрак… Ну, Бееерт… Несчастный Даг Тимонс всерьез обеспокоился состоянием здоровья друга и поэтому совсем сорвал с него одеяло, потряс за плечи и заорал в самое ухо: — Реддл, Реддл, проснись!!! Ну же, Томми, вставай! Это было слишком громко и слишком нагло, и Том, не открывая глаз, ударил на голос. Успешно — заехал Тимонсу точно по зубам и, наконец, открыв глаза, недоуменно уставился на собственный окровавленный кулак. Перевел взгляд на недовольного, плюющегося кровью Тимонса. Тот расселся на полу, не устояв он неожиданной атаки. — Даг, ну и что ты там сидишь? — невпопад спросил Том. — Вставай, давай. И… не стоит больше кричать мне в ухо. У меня рефлекс. — Рефлексы у него… А что мне было делать, если ты не просыпался?! А у нас завтрак! Какой еще Берт? — Стой… как завтрак? — Том, э… ты чего? — Сколько времени?! — Ну… без десяти семь… Сейчас штаны натянем и бегом. — Тимонс, твою мать! Какой завтрак?! Не мог энергичнее меня будить… Я опаздываю! — Том… куда? Как? Что? Но Том уже вылетал из комнаты, пытаясь на ходу застегнуть рубашку. — Даг, что это с ним? — спросил Лесли. — А… кто ж его разберет, — картинно развел руками Тимонс. — Когда это Том что-то нам объяснял. Но… кажется, он сегодня не в духе. Нужно быть осторожнее. Том, не замечая ничего вокруг, бежал к церкви, но все равно опоздал. У приоткрытых дверей в храм он остановился, отдышался, пригладил волосы и вошел спокойно, стараясь не топать, не мешать, все ниже опуская голову. У алтаря стояла сестра Коул — память о времени, проведенном в младшей группе приюта. У монахини, как всегда, был подозрительно красный нос, и с каждым годом она казалась Тому все более худосочной, словно усыхала — как скелет, обтянутый кожей. Глаза у нее были усталые и какие-то… будто она не спала всю ночь. Сестра Коул скользнула отрешенным взглядом по юноше и вновь обернулась к алтарю. — Сестра Дрю тебя ждет, Том. Она сказала, чтобы ты сначала зашел в душ. На беседу, как и на исповедь полагается ходить чистым, а уж во время разговора к телу и душа присоединится, — философски изрекла сестра Коул. Том кивнул, вряд ли сестра это увидела, но больше она ничего ему не сказала. Том вымылся в душевой на первом этаже, как ему и велели, и постучал в дверь сестры Дрю, опоздав на двадцать пять минут. Сестра стояла около окна своей кельи, она не повернулась к нему, просто сказала: — Садись за стол и читай. На столе лежал молитвенник. Том уткнулся в книгу и начал читать. На самом деле он помнил эти молитвы наизусть, но почему-то все равно не мог оторвать глаз от книги. Минут через пять Том почувствовал сестру Дрю спиной, а потом ее руки, они скользнули по плечам, опускаясь и почти обнимая и очень скоро уже расстегивали его ширинку. Расстегнув последнюю пуговицу, горячие ладони прикоснулись к его члену, сжимая сильно и больно. — Не останавливайся, читай, — велела она. Том продолжал читать молитвы, стараясь дышать размеренно, чтоб не сбиться и сохранить заданный ритм. Рука на его члене творила нечто немыслимое: то ласкала мягко и нежно, то вдруг сжимала с невероятной силой. Том периодически готов был кончить, но как раз в эти моменты и начиналась боль. Скоро Том понял, что у него уже не получается одновременно распределять внимание между чтением, контролем над стонами, способностью дышать и усилиями, затраченными на то, чтобы не зареветь. Тело все горело, его трясло. Он выпустил книгу, утыкаясь лбом в столешницу. — Ничтожество, — зло сказала сестра, убирая руки, — встань! Том встал, ноги у него подгибались, но он держался. Сестра Дрю залепила ему звонкую пощечину. — Тварь, — выдохнула она ему в лицо, — ты будешь наказан. Раздевайся. Том подчинился, быстро избавляясь от одежды. — Ляг, — она показала рукой прямо на пол. Он снова выполнил. Сестра Дрю вновь обхватила рукой его член и начала делать нерезкие движения вверх-вниз, медленно доводя его до оргазма, постоянно повторяя: — Грязный, мерзкий, отвратительный мальчишка… Как ты можешь получать от этого удовольствие?! Том судорожно вздрагивал, мечтая о том, чтобы это, наконец, закончилось. Он выгнулся и все-таки кончил, сам того почти не замечая, впиваясь ногтями в собственную ладонь и полностью сосредоточившись на том, чтоб не начать вырываться и сдерживать готовые пролиться слезы. — Дрянь, — бросила монахиня, с отвращением осматривая перепачканную руку. Она пнула Тома носком ботинка, сильно, так что его ребра пронзило болью, которая уже не уходила. Сестра Дрю била снова и снова, заставляя Тома перевернуться на живот. Он знал, что его ждет, но все равно вздрогнул, услышав звук рассекаемого воздуха и легкий присвист розги. Щелчок, удар, Том сжал зубы, ни проронив ни звука. — И не смей кричать. Терпи. Ты это заслужил, ничтожество. Том и не собирался, он терпел, глотая кровь из прокушенной губы, царапая пол ногтями, почти срывая их. Он почти не заметил, как на седьмой удар, пришедшийся на поясницу, по его щекам потекли горячие, крупные слезы. На одиннадцатом ударе он не выдержал и сдавленно всхлипнул. — Что, больно? — с притворной заботой спросила настоятельница и снова пнула его. Том послушно перевернулся, теперь он лежал перед директрисой на спине. — Лгун, и я докажу тебе, что ты врешь. Ты еще хуже, чем я думала. Тебе и это нравится. Сейчас убедишься. Том успел поймать воздух в рваный и испуганный вдох. Она снова прикоснулась к его члену. Теперь все ее движения были невероятно мягкими и нежными. Молча, она осторожно поглаживая второй рукой бедра Тома, дразня и лаская. Член начал подниматься. Том прокусил щеку, приказывая себе остановиться, пытаясь забыться в боли, но тело не слушалось хозяина. Возбуждение неумолимо пробуждалось в ответ на нежность. — Вот! А что я говорила? Тебе мало, — ее голос бархатился и растекался по комнате, чуть вибрируя от удовольствия, она снова вела Тома к концу, в этот раз почти не причиняя боли. Том почти расслабился, почти поверил, что пережил бурю, как почувствовал, что тот прут, которым сестра Дрю наказывала его, двинулся по промежности вниз. Том дернулся, пытаясь вырваться, оттолкнул ее, стараясь подняться. И она отвлеклась — прут взметнулся и с размаха врезался ему в грудь. В глазах потемнело, но Том все еще почти сидел, опираясь на локти. Следующий удар пришелся по плечу, а потом сестра Дрю схватила его за волосы и очень резко дернула вверх, заставляя Тома посмотреть на на себя. Слезы снова полились из глаз. — Лежи тихо, а то я тебя привяжу, — голос ее стал злым, но в нем все еще слышалось у удовольствие. — Ты ведь хочешь, ты хочешь меня, Том. Так сильно, посмотри… — Она чуть отодвинулась и дернула его голову чуть вниз, заставляя увидеть свой вызывающе стоящий член. — Это бесы и мы их победим. — Нет! — все-таки выкрикнул Том, и тут же получил новую пощечину. — Нет, ты хочешь, и ты сам скажешь мне об этом, попросишь. Тебе понравится. Тома трясло, тело сделалось ватным, ребра болели, голова раскалывалась. Внутри разливались боль и стыд, ненависть и страх, слепой, дикий, детский. Он множился, купаясь в бессилии, и заполнял собой. Сестра ударила его еще несколько раз, почти лишая способности хоть что-то соображать и владеть собой. Том искусал губы так, что кровь тонкими струйками стекала по подбородку. Сестра Дрю снова ласкала. Тело вновь отзывалось. А потом она внезапно и резко вошла в него прутом. Том закричал, захлебываясь собственным криком. Глаза у него расширились, а слез стало больше. Он не отказался бы утонуть в них сейчас. Прут был тонким, но тело был напряжено до предела, и боль тоже казалась почти запредельной. А сестре Дрю было мало, она входила глубже, чуть выходила и все повторялось снова. Том чувствовал, как его разрывает изнутри, обжигая, вспарывая все внутренности. Дрожали и колени, и плечи, и пальцы и губы. Ему казалось, что теперь все внутри — открытая рана. Попытки как-то изменить положение или сопротивляться причиняли только большую боль. Том чувствовал себя вывернутым на изнанку, нанизанным на булавку… Под стеклом. Сестра Дрю, как настоящий коллекционер, смотрела на него неотрывно, изучающе и зачарованно, жадно и властно. Ее свободная рука продолжала трепетно и нежно ласкать член, не позволяя возбуждению отступить. Это было долго, очень долго, пытка и ласка продолжались, в боль вплеталось удовольствие и предчувствие оргазма. И Том все-таки кончил. Кончил, крепко стиснув веки и зубы, но продолжая захлебываться слезами и всхлипами. Сестра Дрю рассмеялась: — Ну вот… Ты и от этого получаешь удовольствие. Ты все равно хочешь. Ты ведь хочешь еще, Том? Всегда. Эта жажда в тебе неумолима, — она осуждала, но все же восхищалась, но Том не мог оценить этого. Пустота внутри поглощала, пожирала, уничтожая. Тому было уже все равно. Мир обрушивался сверху, давил и оставалось только рассыпаться осколками, превращаясь в пыль. Мир взрезал изнутри, как прут, что почти врос в тело, оставляя Тома умирать. И умереть хотелось. У мира был запах пота, цвет серого выщербленного потолка и вкус железа. У этого мира было все, за что можно ненавидеть. Том не мог больше, он выдохнул отчаянно, жалко и почти дерзко, словно не мог сдаться, только умереть: — Да… Я все равно хочу еще! — желая ускорить свою казнь, ускорить пытку и так… Если не закончится самому, то закончить это быстрее. Она сбросила рясу и опустилась на Тома сверху. Она просто брала его. Том был в ней, и это было трудно. Продолжать двигаться, удовлетворяя ее. В голову не шло ни одно стихотворение, пусть он знал их несколько десятков, но… Только зазубренные еще в детстве псалмы и шли на ум. Она не просила, но он читал молитвы в голове, боясь сбиться — он держал ритм. Он видел цель и отдавал все, что мог, только бы закончить все поскорее. В этот раз она кончила быстрее, чем он сбился. — Так… лучше, — сказала сестра Дрю, словно могла слышать мысли и знала, что он справился с ее заданием, — пошел вон. Идти было больно, но Том шел все быстрее, отдаляясь от церкви. Он вышел на небольшое поле за церковью и сел в колосья, скрываясь в них ото всех. Сидеть тоже было больно. Но не так больно, как дышать. Грудную клетку рвало изнутри, не желая помнить и знать, не желая принимать ничего из случившегося. А Церковь возвышалась за ним, тихая, белая и светлая. Она словно купалась в солнечных лучах, кресты отбрасывали блики. Том не смотрел на храм, он смотрел в небо. Но не спрашивал. Он давно перестал задавать небу вопросы. Он всхлипнул, но на этом все и закончилось. Стоило вернуться в приют прежде, чем его начнут искать. Том поправил одежду и поднялся. Сперва он добрался до уличного умывальника. Он окатывал лицо холодной водой до тех пор, пока щеки не онемели от холода, а губы перестали кровоточить. Том обернулся на поле, подставляя мокрое лицо ветру, красные пятна со щек сошли, оставив его обычную бледность. Глаза все еще были до рези сухими, но уже не красными. Том порадовался, что утром под руку попалась черная рубашка, на ней не было видно проступающих на спине и груди бурых полос. Там, близко, за самой его спиной, звонили к обедне. Там стояла вечность, там стояла чья-то вера, чистая и светлая. А ему хотелось упасть на кровать ничком и уснуть. И проспать очень долго. Все лето или еще дольше. Проснуться и жить так, словно ничего не было. Но он должен был возвращаться в приют и жить там. Еще день, а потом еще один и еще. Зная, что как бы он на самом деле ни вел себя — все повториться снова. Он справился. Даже сумел не вздрагивать и не заводиться от томных взглядов, от жадных, должных быть возбуждающими прикосновений Линды. Он сумел не наорать на Эйден за обедом за просьбу убрать за собой тарелки, смог смеяться над шутками Тимонса. И он бил ногами Дениэла Лисовски только за то, что тот попросил прикурить и неудачно пошутил. Попросил, без всякого вызова или издевки, просто спички. Даг и Лесли еле оттащили Тома. Бросив потом харкающему кровью Лисовски спички со словами: «Ты не обижайся, пойми, это просто Том с утра не в духе». Дениэлу оставалось только затравленно кивнуть, судорожно закуривая. Том чувствовал себя виноватым… и даже готов был себе в этом признаться. Только ему не становилось от этого легче или лучше. Хорошо, что был уже вечер, и все разбрелись, занимая себя кто делами, кто развлечениями, позволяя друг другу проводить время так, как кому взбредет в голову. Том же поднимался на чердак. Ему нужно было побыть одному. Но там в проеме заколоченного темного окна сидела Лиз Эйден. Том сдержал рвущийся наружу раздраженный возглас. Лишь скривился и бросил в темноту: — Свали отсюда, Эйден… Девушка с места не сдвинулась. Том плохо видел ее лицо, не мог разглядеть в темноте, но ему казалось, что она смотрит на него. Том злился… он просто не знал, сколько еще сможет сдерживаться. — Блядь… Отвали, — так звучала всего лишь его просьба. — Я… тут уже давно и никуда отсюда не собираюсь. Уходи сам, если что-то не устраивает. — Слушай, Эйден, это — мое место. Я тебя пока по-человечески прошу — катись, — Тому отчаянно хотелось кричать, но как ни странно не на нее. — Это место общее… как я понимаю… как и все остальное здесь. Не возьму в толк, с чего ты решил, что оно… твое? Сегодня я пришла сюда первая, я не хочу никуда идти и не пойду. Всё. Закончили препираться на эту тему. Я не изменю своего решения. Где-то внутри, очень глубоко, Том просто кипел… бешенство комками, которые невозможно контролировать, подступало к горлу. Ему чудилось, что кровь внутри бурлит и пенится, и от нее поднимается вверх спертый горячий дым. Том вдохнул глубоко три раза, заглатывая этот дым, загоняя его обратно. И… попросил… так как умел, но все же попросил: — Эйден… уйди. Мне нужно… я прошу. Лиз не выказала никакого удивления. — Ты думаешь, если тебе нужно, Том, все должны бросаться и делать? Считаешь, что если тебе не очень и что-то не так, все должны подстраиваться? — Что ты сказала? — Том был поражен настолько, что потерялся в смысле ее слов. — Я сказала, что трахаться у всех на виду или бить ногами кого-то просто потому, что он попался под руку — это, наверное, лучший способ избавиться от проблем и поднять себе настроение, Реддл. Она не успела закончить, когда Том, сжав кулаки, шагнул вперед, приближаясь и наступая. Но Лиз не отступила, не поднялась с подоконника, даже не отклонилась. Ее губы кривила усмешка отвращения, но глаза смотрели прямо и серьезно. И Том растерялся. Просто на несколько секунд растерялся, стоя к Эйден так близко, понимая, что она совсем его не боится. Она вздернула подбородок: — Надеюсь так ты видишь и слышишь меня лучше. Так о чем мы говорили: если это такие замечательные способы, что ты применяешь их направо и налево, то что же тебе здесь понадобилось, вожак? Том с усилием улыбнулся, возвращая ей ее же интонацию: — А тебе? Интересно, что же делает здесь самая правильная и благородная в мире девочка, защитница всех сирых и убогих? Почему-то приходит в голову ответ: ищет неприятностей… Обеспечить? Лиз хмыкнула, усмехаясь: — О! Я, кажется, поняла… Ты изобретаешь очередной способ решать проблемы… Отличный, безотказный, наверное. Ты прямо на глазах успокаиваешься, оно и видно, но есть один нюанс — меня это не устраивает. Том следил за собой. Он запер где-то в области груди все, что рвалось наружу, старался контролировать свои жесты, двигаясь плавно и уверенно, он откинул челку с лица. Он держался прямо, рассматривая девушку из-под слегка опущенных ресниц. — Интересно все же, что тут понадобилось святой Лиз? Как ты вообще попала сюда? В приют… — теперь Том бил ее своими вопросами, игнорируя те, что она так точно подобрала. — Достала своих родителей так, что они поняли — тебе только в монашки… Эйден притопнула ногой в воздухе и еле заметно дернулась, рванулась вперед, подаваясь навстречу Тому. Она сделалась настолько взволнованной и порывистой, что ее заколка упала на дощатый пол, с гулким звуком приземлилась Тому под ноги, выпуская на свободу густые медные пряди. Лиз поддела заколку носком туфли и ударила: многострадальная вещица отлетела к стене, а Лиз закусила губу, уговаривая себя успокоиться. Том внезапно понял, что ему нравится смотреть на такую Эйден… Как и то, что можно развить поднятую тему, но ему было все труднее сдерживаться самому. — Так в чем же дело, Эйден? — он надеялся, что звучит насмешливо, — Сохранить свою семью у тебя, похоже, не получилось. И ты решила, как самая умная, влезть в систему, о которой почти ни хрена не знаешь… устанавливать свои порядки там, где ты понятия не имеешь, что происходит. Обвинять других не пойми в чем, будто ты одна понимаешь, как надо. Знаешь, Эйден… убирайся… иди на хуй… не лезь, куда не просят… — Том не замечая, подошел к Эйден вплотную, так что выдыхал слова шепотом, сдавленным тяжелым шепотом, за которым скрывался крик, прямо ей в лицо. — Знаешь, Реддл, ты просто гений. Думаешь, всем кажется, что ты такой классный, сильный? И никто не видит ничего, например того, что тебе… хреново. Тебе хреново вот прямо сейчас. И поэтому ты стоишь, пытаясь задавить меня авторитетом, и шепотом на меня орешь! Лиз была очень бледна, и только на щеках алел лихорадочный румянец, а глаза подозрительно покраснели. Эйден, видно, хотела его вывести — нарывалась, и Том был готов поклясться, что еще никому это не удавалось с таким успехом и такой скоростью. «Нужно что-то делать… Немедленно, что-то сделать, чтоб она уже заткнулась и ушла куда-нибудь!» — Эйден, я не знаю, что случилось с твоей семьей, я вообще не знаю, что у тебя за семья. Возможно, твоя мама была алкоголичкой, а папа лапал тебя глазами, ища ей замену, а может, они заставляли тебя работать двадцать часов в сутки на их выпивку, но у тебя… была… семья. А у многих здесь ее не было… никогда. Ты лезешь, куда тебя не просят, пытаясь помочь всем подряд, а на самом деле только мешаешь. Никому ничего не нужно от той, что в таком сознательном возрасте не удержалась, не сумела заслужить и сохранить семью. Да здесь половина народу за одно только слово такое — «семья» глотку бы порвали. И на самом деле ты — маленькое и слабое существо, которое очень хочет самому себе казаться нужным и значительным. Но никто тебе этого не скажет. Кто ж решиться заявить такое ответственной по кухне? Никому не охота голодать. Но мне все равно, можешь теперь не кормить меня. Ты уже пользуешься своими преимуществами. Так давай, расширяй их! Но у тебя их слишком мало. И не тебе говорить мне о проблемах. Я свои с рождения решаю сам. Твои, видимо, очень долго решали за тебя. Ты — просто маленькая домашняя девочка. Лезешь во все и мешаешь. Даже Мириана сильнее, она не просила помощи, готова была справляться сама. А тебе очень не хватает кого-то, кто бы помог и решил, кто бы защитил. И ты пытаешься сама быть этим человеком. Но тут другие законы — тут никто никого не защищает. Ты не сохранила то, что у тебя было, так прекрати строить из себя самую умную. Слова лились сами по себе, Том почти не задумывался. У него был определенный опыт ведения подобных бесед, но эта была самой сложной. Слишком часто приходилось смотреть в лицо Эйден, заглядывать в ее глаза, чтоб понять туда… или не туда. Слишком трудно было все время сдерживать себя: стоять твердо, не кричать, не подавать признаков волнения. Он продолжал говорить: — А может, правда… не очень у тебя и семейка была? Что они делали с тобой, что такая жажда справедливости и неприятностей на задницу обуяла? Я прямо вижу, как твой папаша… Лиз встала и Том, не успев среагировать, получил хлесткую оскорбительную пощечину. В глазу что-то задергалось. Том замер, его темно-синие, почти черные сейчас, глаза распахнулись, но смотрели куда-то сквозь Эйден, сквозь стену. Щека у него горела, но он все стоял не собираясь отступать, заставляя себя усмехнуться. Он должен был чувствовать привкус победы, но на языке оказалась только противная горечь. Но Лиз незачем было об этом знать. Осталось потерпеть совсем немного. Сейчас она уйдет. Хлопнет дверью и можно будет перестать контролировать… В ее глазах, голубых, как безоблачное небо, стояли слезы. Стояли, но не пролилось ни одной. Она старалась выглядеть спокойной, сильной, правой. Но ее нижняя губа чуть дрожала, она нервно сжимала и разжимала пальцы. Но Том ошибся. Лиз подняла голову, глянула на него полыхающим небом глаз и отвернулась, ухватилась за подоконник, стиснула его сильно, так что костяшки пальцев побелели — так и замерла в проеме окна. И Том понял, что Лиз не уйдет, и больше ничего не скажет. Такой странный финал. А ему оказалось некуда идти тоже. Выйти к людям было невозможно, силы были на исходе, их уже почти не осталось, но никому нельзя было об этом знать. Никому и не было дела. Может быть кроме нее? Вот только все равно нужно держаться. Ей ведь рано или поздно надоест так стоять! Когда-нибудь. Наверное… Том словно по инерции, будто повинуясь неведомому порыву — продолжать их странную, уже безмолвную игру, где каждый норовит сделать другому побольнее, прошел несколько шагов до противоположной стены чердака. Усталость, словно тонкий кокон паутины, окутывала его с ног до головы и душила, забивалась в рот, оставаясь оскоминой на зубах. Он прислонился спиной к деревянной раме двери и медленно сполз на шершавые доски пола, ощущая позвоночником впивающиеся в кожу занозы некрашеной двери, но не пытаясь изменить положения. Из прокушенной снова губы потекла кровь. Крупная капля скатилась по подбородку и мерзко упала за ворот рубашки — Том не заметил. Он плотно сомкнул веки и просидел так несколько минут. Представляя себе ее в проеме окна и себя напротив — в проеме двери. Том пытался думать о Лиз, понять, что такого еще можно сделать, чтоб она ушла, сдалась… Но мысли путались, они вращались, унося и его самого за собой в безумный и почти бессмысленный водоворот событий. В воспоминания этого дня, в боль, в беспомощность, в слабость, еще куда-то — все дальше. Он по-детски обхватил руками колени и как-то странно вздрогнул. Глаз Том не открыл, но слезы все равно потекли, прямо сквозь подрагивающие от напряжения, плотно сомкнутые темные ресницы. Не много, всего две или три, они чертили дорожку, остужая все еще горящую щеку. Он хотел орать… и не мог… он попробовал сделать вдох, но вдруг задохнулся и всхлипнул. Это оказалось так похоже на истерику. Это и была она, и так не вовремя. Эйден не успела уйти. Лиз повернулась на странный звук. Она не ожидала, что такое вообще возможно. Реддл сидел, обнимая руками колени и спрятав в них лицо. И… он плакал. Для того, чтобы это понять, не нужно было видеть слез. Он показался ей таким настоящим, вдруг очень живым и потерянным. Лиз тихонько позвала его, но он не услышал. Том не отреагировал и на эхо ее приближающихся шагов, только сильнее обхватил руками колени, словно пытаясь спрятаться от чего-то таким абсурдным способом. — Посмотри на меня, — очень тихо сказала Лиз ему в ухо, опустившись рядом на колени. Теперь Том услышал. Он был уверен, что сейчас Эйден расскажет ему, какая же он сволочь, что творит такое и как он может потом… Нельзя, нельзя так себя вести! И она права, так нельзя. Том попытался собраться, взять себя в руки. Он, наконец, понял, что плачет, и постарался усилием воли остановить поток слез. Те не слушались, и Том не поднимал голову. — Перестань… столько всего натворил, а теперь сидит тут и ревет. Блин… думаешь, я буду тебя жалеть? — Лиз остановилась и голос ее изменился, — Том? — она позвала его серьезно, тихо. Слезы у Тома остановились так же внезапно, как и потекли, он поднял-таки лицо. Но не смог удержаться все-таки сорвался на крик: — Иди на хуй. Мне не нужна ничья жалость, особенно твоя! Я не прошу меня жалеть! Катись… — в какие слова сложился его отпор, он осознал только когда ладонь Лиз словно в замедленной съемке стала подниматься… Том никогда не боялся ударов, но сейчас бессознательно и по-детски закрыл голову руками. А мягкая девичья ладонь осторожно легла ему на макушку и легонько погладила. «Я рехнулся?..» — промелькнуло в его голове. — Том, посмотри на меня, — опять позвала Лиз. Слезы вновь подступали к глазам, и что-то с этим делать не было сил. Том поднял на Лиз растерянный взгляд. Она смотрела на него тепло и мягко, словно окутывая солнечным сиянием. — Том, ну что ты?.. Не надо… — она подняла вторую руку и дотронулась до его щеки, стирая дорожку слез. Он мотнул головой, стряхивая ее ладонь. — Не смей меня трогать! Зачем? Я ведь тебе… противен, — это был один длинный нервный всхлип, в котором с трудом можно было разобрать слова. — Тише… шшш… — прошептала Лиз, придвигаясь ближе и обхватывая Тома за плечи. Он все же уверился, что сошел с ума. Или мир сошел с ума. Или все вокруг разом. Он хотел сказать Эйден что-нибудь резкое, оттолкнуть ее. Думал, что хотел этого. Но в нем будто сорвало давно запаянный клапан, что-то прорвало окончательно. Что-то, чему не было дела до того, как надо, как будет лучше, что-то, что давило изнутри с того самого момента, как начались каникулы или даже раньше, Том не помнил. Он ткнулся лбом Лиз в плечо, дыша, громко, всхлипывая тихо. Она не отодвинулась, лишь тихонько перебирала его темные пряди: — Шшш… тихо… тихо. Все хорошо. Правда, хорошо. Ну, не надо… — она говорила и голос ее лился так, словно она укачивала Тома. Том обнял ее за талию, притягивая ее к себе, прижимаясь к ней сам еще сильнее. Лиз была такая… Том не знал, слова, но… Было отчего-то страшно, что она отпустит. Слезы отступили, но он все еще сидел так, вдыхая запах ее волос, и молчал. И она молчала. Мир сжался до пары метров напротив заколоченного окна, до кольца рук, которые просто обнимали. И Том решил, что даже если это — жалость, то пусть будет, пусть только… это длится еще хоть немножко. — Зачем все-таки ты это делаешь, Эйден, если я тебе так отвратителен, как ты говорила? — голос прозвучал глухо и хрипло. Том сам спросил, но испугался, что она разомкнет руки. Но Лиз не двигалась, лишь как-то неуверенно тряхнула головой. — Я, наверное, не совсем точно выразилась тогда. Есть некоторые твои поступки, и они, на мой взгляд, отвратительны. Их… немало… Том затравленно вздохнул. — Но я не имела в виду, что ты сам отвратителен, это как-то… глупо. Том понял, что усмешка привычно ползет на лицо и мысленно стер ее, ничего забавного в том, о чем они говорили не было. Но все же не сдержался, продолжая: — Не собиралась ты меня жалеть, а все же стала. А я ведь не просил! Ну нахрена?! — Он даже усилил хватку, сам обнимая ее, чтоб ей не пришло в голову теперь разомкнуть руки, отпуская его. Этого он не хотел, просто спрашивал… Том понятия не имел, зачем несет весь этот бред. Понимание того, что происходит и осознание того, правильно это или нет, никак не приходило. — Захотелось, только это… не жалость… — ответила она также борясь с усмешкой. — А что тогда? — Мне просто хочется, чтоб все было хорошо. С тобой… Чтоб ты успокоился сейчас. А еще… я испугалась… за тебя. Том поднял голову и посмотрел в ее уставшее лицо. — Что? — спросила Лиз. — Ничего… Я просто устал. Он сполз ниже, почти ложась на пол и положил голову Лиз на колени, продолжая обнимать ее за талию. Она не возразила, продолжая осторожно гладить его по волосам. Том приподнял голову и поймал рукой ее ладонь и потянул вниз. Лиз легла рядом на живот, и посмотрела на него сверху вниз, чуть улыбаясь — это было красиво. Не менее красиво, чем видеть ее азартный праведный запал. Она вдруг устроила голову на его плече и обхватила за шею. Том не задумываясь обнял в ответ. — Спи, — снова шепнула Лиз ему на ухо. Том закрыл глаза и вдохнул тепло, дыша неожиданным покоем. Местом и временем, когда не нужно было казаться кем-то. — А если кто-то придет? — спросил он, предупреждая ее. — Мне уйти? — ее голос зазвенел. — Нет! Да… как хочешь… — выдохнул он, не разжимая рук, но волевым усилием, отворачиваясь. — Ты не хочешь, чтоб нас видели вместе, Реддл? — Нет… Почему? Глупость какая. Просто, если нас увидят, то все подумают… — Да, ты прав, — она ловко выбралась из его рук, поднялась и коснулась дверной ручки. — Лиз… — голос был хриплым, чужим, Том сам не верил, что это он говорит. — Что? — Нет… ничего. — Слабо… Слабо попросить меня остаться? — Лиз задумчиво склонила голова, и в ее голосе появилась тоскливая насмешка. — Если бы ты хотела, ты бы осталась, как я понимаю, — Том вернул ей печальную усмешку. — Если уходишь, то уходи… Мне подачки не нужны. Лиз гневно сверкнула глазами. — Я бы тебе врезала еще раз, но не буду… все равно бессмысленно. — Да что бессмысленно-то?! Достало! Давай, бей… ну что смотришь?! — он резко перекатился на колени, поднимаясь, его голос вибрировал, готовый вновь сорваться на крик. Том не хотел, но уже удерживал Лиз за запястье. — Перестань на меня орать. И… ты делаешь мне больно. Он ослабил хватку, но ее руки не отпустил. — Я не хотел, — Сказал он вместо «извини», — А тебе, правда, не противно… дотрагиваться? — Когда мне не хочется, я и не трогаю. Она подняла свободную руку и положила ему на лоб. — Ты весь горишь. Тебе плохо? — Не уходи. — Я и не ухожу. Том снова опустился на пол, скрестив ноги по-турецки и расстегнул ворот рубашки. — Что это? — Лиз смотрела и зрачки ее в темноте становились все больше, она присела рядом и уставилась на глубокую красную борозду на груди у Тома. Том захотел снова застегнуть рубашку, но передумал. Откинул челку и устало спросил: — А если не отвечу, уйдешь? — Нет, — просто ответила Лиз. — Когда я обнимаю, тебе неприятно? — Сейчас… приятно. И все же… мне не нравится, что ты такой горячий. — Я нормальный. Высплюсь, и все пройдет. — Тогда засыпай? — она снова присела рядом. — А ты? — Я тоже буду. Я останусь… с тобой. Том так устал и физически и морально, что казался себе совершенно пустым, а голова кружилась, словно раскрученный глобус. Он уснул почти сразу, как закрыл глаза. Уснул, переплетя свои пальцы с ее, зарываясь носом в ее мягкие волосы.