Несколько шагов до темноты

Ты слишком уверен в своих руках. Ты думаешь, хватит сил Нажатием ладони бросать меня в прах Гостеприимных могил. И ты уверен в своих правах Увенчивать и свергать. Ты хочешь быть богом хотя бы в словах, Огнем заливая снега. Но, знаешь, твоя рука не сильней Той, что хранит меня. И я, повинуясь одной лишь ей, Стою, не боясь огня. И я, лишь ей покоряясь одной Спокойно встречу твой взгляд… (Светлана Сурганова «Путник милый») В субботу, подчиняясь еженедельному распорядку, всех воспитанников приюта подняли раньше, чем обычно. Утреннее солнце еще не успело как следует прогреть прохладный воздух, а ребята уже вереницей тянулись в церковь Сен–Кросс на исповедь и службу. Приютские дети привыкли к этому ритуалу, и те, кто был старше девятилетнего возраста, исповедовались тяп-ляп, чтобы только этот процесс как можно скорее закончился. Реддла не было в приюте целый учебный год — невозможно долго с точки зрения сестры-настоятельницы. И чтобы быть допущенным до исповеди, перед причастием, ему предстоял долгий разговор с глазу на глаз с главной настоятельницей приюта. Предполагалось, что к исповеди нужно долго готовиться, чтоб точно и подробно вспомнить все, произошедшее за столь долгий срок и суметь изложить это просто и внятно. Но Том никогда не подходил с должной ответственностью ни к исповеди, ни к беседе с наставницей приюта, он либо говорил, то что они хотели слышать, либо полагался на экспромт. Он знал, что либо прокатит и так, либо подготовка все равно не поможет. Сестра Дрю — была главной матерью-настоятельницей монастыря, а также директором и заведующей средней и старшей группами приюта. На самом деле, те сестры, что находились в приюте постоянно как воспитатели, предпочитали все свое свободное время проводить в крыле малышей, которыми уже много лет заведовала сестра Коул. Крыло же старших воспитанников было практически лишено присмотра, монахини заглядывали туда редко, обычно, только если что-то случалось. Даже готовили воспитанники средней и старшей групп для себя самостоятельно, по очереди. Правда, приготовить что-нибудь путное из тех продуктов, что доставались приютским ребятам, особенно из такого скромного их количества, получалось редко. Но воспитанники привыкли и не жаловались. Том прослушал службу, переждал причастие, к которому сам еще не был допущен. Вскоре почти все разошлись, и в храме остались только самые маленькие воспитанники, половина из которых упорно старалась не заснуть, а остальные толпились около своей сестры-воспитательницы, Том тоже покинул церковь и направился к матери-настоятельнице. Он вошел в пристроенный к церкви с торца трехэтажный старый домик, в котором находились обеденный зал и жилые комнаты монахинь, поднялся на второй этаж, обычно туда было нельзя, но его ждали. Том остановился у массивной двери, поправил рубашку и без стука вошел в знакомую келью, большую и просторную, с окнами, выходящими на восток. Занавесок не было и солнце всегда нещадно било в глаза каждому посетителю, ослепляя, не давая рассмотреть хозяйку этих покоев, из-за того, что хотелось закрыть глаза. Келья была обставлена просто, но намного богаче и изысканнее, чем у других монахинь, уступая лишь личному кабинету настоятельницы. Сестра Дрю сидела за большим деревянным столом и читала. Она уже сменила белую парадную мантию на черную повседневную робу. — Сестра Дрю, — подал голос Том. — Мне передали, что мне не нужно сегодня исповедоваться со всеми, что вы ждете меня для беседы. — Да, правильно передали, — строго сказала женщина, ни на секунду не прерывая чтения. За стеной под сводами маленькой церкви пел хор из детей младшей группы приюта — сестра Коул репетировала со своими воспитанниками новый псалом. — На колени, Томас, — мальчик еле удержался, чтоб не скривиться, — и… ты можешь начинать… Рассказывай. Том уже понял, что ничего хорошего ему сегодня не светит. Он снял ботинки, прошел вперед, опустился коленями на специальный коврик, склонил голову и тихо начал, стараясь не выдать нахлынувшего напряжения: — Я учился прилежно, все указания преподавателей исполнял исправно… хотя… Нет… — никогда не стоило говорить о себе, выставляя в слишком выгодном свете. — Я не всегда ложился спать после отбоя. Я завидовал некоторым своим одноклассникам, я… Сестра подошла к Тому вплотную, жесткими пальцами взяла его за подбородок, заставляя посмотреть ей в лицо. Голос дрогнул, и Том замолчал. — Ты постился? — Нет, сестра… — Ты вставал каждый день не позднее шести утра, встречая солнце? — Нет, сестра… — Ты ложился спать не позже десяти вечера? — Нет, сестра… — Ты каждый день три раза, утром, днем и вечером, читал святое Писание и молился? — Нет, сестра… — голос Тома сорвался, превращаясь в шепот. Ее вопросы были просты, но действовали на Тома завораживающе. Он не мог возразить ей. — Мне продолжать задавать вопросы или ты сам скажешь? — Я… сам. Том знал ее хорошо и отлично понимал, что она хочет услышать. Не важно, что он думает, выбора не было, волны удушья накатывали одна за другой. — Я… очень много грешил, сестра Дрю. Я раскаиваюсь. Я знаю, что виноват, и должен быть наказан за свои грехи… Накажите меня, сестра, отпустите прегрешения мои. И не важно было, что это не исповедь, и у нее нет над ним такой власти. От властности, силы и уверенности Тома Реддла не осталось и следа. Он выглядел маленьким и перепуганным мальчишкой, глаза его стали больше, он почти не моргал, не в силах отвести взгляд от носков ее туфель. — Ничего, Том, — неожиданно ласково сказала монахиня, — это небольшие грехи. За них не полагается никакого жестокого наказания. Как только мы закончим, ты будешь очищен и свободен. Сестра Дрю прошла и села на свой большой деревянный стол, сдвинув на край все бумаги. Она расстегнула ворот робы, будто и ей вдруг нечем стало дышать, стянула с себя платок и темные волосы рассыпались по плечам. Потом тяжело вздохнула, ее глаза заволокло странной туманной пеленой — поволокой, они выжидающе заблестели. Женщина чуть склонила голову набок и, вытянув вперед руку, поманила Реддла пальцем. Будто под «Империо», Том, молча подошел впритык к наставнице, опустился перед ней на колени и поднял подол ее монашеской рясы. Белья на ней не было. Том положил ладони ей на бедра, сестра Дрю приглушенно вздохнула, подняла на Тома холодный, хоть и затуманенный взгляд и жестко произнесла: — Шевелись, давай! Том послушался, раздвигая ее ноги. Теперь его пальцы скользили по внутренней стороне ее бедер, поднимаясь все выше, он чувствовал ее нетерпеливое напряжение. И не мог заставлять ее ждать. Он осторожно коснулся губами там. Властная рука сестры Дрю требовательно легла на его затылок и подтолкнула вперед, с силой вжимая в свою плоть. — Еще, быстрее, — выдохнула она. Том почти задохнулся, ее хватка не оставила ему ни воздуха, ни права выбора. Он таял и мог лишь приблизить момент, когда это закончится, что и делал. Он начал двигать языком, даря сестре Дрю то удовольствие, котрого она ожидала. Ее жесткая требовательная рука постоянно давила на его затылок, не позволяя отстраниться. Том закрыл глаза, чтобы хотя бы не видеть, дышать было все труднее. Вязкая жидкость стекала у него по подбородку. Женщина застонала, выгнулась ему навстречу, безвольно уронив руки, откидываясь спиной на стол. Дышать Тому сразу стало легче, он понял, что конец уже близок. Движения его языка стали совсем легкими, но стремительными. Сестра Дрю бесстыдно двигала тазом в такт ласкам. В какой-то момент она всхлипнула, прогибая спину дугой в экстазе, а потом замерла. Через секунду оргазма она оттолкнула Тома ногой, от неожиданности он потерял равновесие, покачнулся и упал на задницу. Сестра Дрю спрыгнула со стола, бесстыдно скинула рясу, склонилась над Томом и медленно провела пальцем по его ярко-алым влажным губам. — Умница, — довольно прошептала сестра Дрю и начала расстегивать ширинку на его брюках, затем пуговицы на рубашке. Ее грудь колыхалась прямо на уровне его рта… У Тома внутри все кипело и пузырилось, было невозможно дышать, думать, шевелиться. Было страшно. И беспомщно. Он не хотел, но точно знал, чего от него ждут. И делал, стараясь удовлетворить ее скорее. Он осторожно коснулся ее соска языком, втягивая в себя. Рука сестры резко, но умело обхватила его член. Том дернулся, по телу разлились жар и возбуждение, ему хотелось закричать, или… хотя бы прошептать: «Я не хочу!», но он не мог — он прикусывал зубами крупный набухший сосок, не имея права сжать посильнее, и от того лишь изо всех сил стискивал веки. До боли и дрожи в ресницах, до темных мушек под закрытыми веками. А тело его твердило обратное, оно утверждало, что он жаждет оказаться внутри этой женщины. Она убрала руку и оседлала его. Сестра Дрю двигалась ненасытно, жадно, страстно. Том кусал губы поочередно: то верхнюю, то нижнюю и чувствовал кровь на языке. Было жарко, в голове стоял гул. Он не мог понять, отчего ему так невыносимо и отвратительно: от боли, что расплывается в груди и дальше, заполняет собой все, от удовольствия, что заполняет, стараясь заглушить боль, или от чувства беспомщности — ощущения, что все это никогда не закончится, а даже если и закончится, то повторится вновь? Столько, сколько она захочет. Она замедлила темп, теперь движения были плавными и глубокими. По лицу монахини расплывалась полублаженная, ошалелая улыбка — она смотрела сверху вниз на бледного, как мел мальчишку, с растрепанными волосами, с припухшими искусанными яркими губами, глазами, такими огромными и детскими сейчас. И он был ее. Он кончил. Не было ни взрывов в голове, ни безудержного восхитительного тепла, заполняющего изнутри — просто физическая разрядка. Что-то выплескивалось наружу. Ощущение быстро ушло, а внутри осталась пустота. Чистая и темная, как бесконечная черная дыра, которая не имела конца, а начиналась здесь. Том встал, не застегнув ни рубашки, ни брюк, поднял голову, откидывая с глаз непослушную челку. — За все то малое, о чем мы говорили, ты прощен, Том. — произнесла сестра. Он кивнул, почти расслабляясь. — Но… Том замер и судорожно вздохнул. Ему показалось, что он вообще разучился дышать. Сердце билось так отчаянно, что разрывало грудную клетку. — Реддл, ты очень, очень плохой мальчик. Не успел приехать, а уже нагрешил, да так, что все вместе, те твои грехи меньше, чем этот новый. За это полагается отдельное наказание, а за то, что хотел утаить произошедшее, оно будет сильнее. Ты ведь понимаешь, что я права? Том судорожно сглотнул, впиваясь ногтями в ладонь, удерживая крик. Голос его был спокойным и мертвым: — Да, сестра. — Отлично. Умница! Я знала, что ты раскаиваешься и хочешь искупить. Придешь завтра в это же время. — Да, сестра. — Все, не стой как столб, иди. Можешь заглянуть в ванную и… застегнуться не забудь, бесстыдник! — Да, сестра, — совершенно безжизненно ответил он. Том развернулся и зашел в ванную комнату при покоях сестры Дрю. Открыл воду, только холодную. Сбросил одежду и встал под жесткие струи. Закрыл глаза и сполз по стенке на мокрый ледяной кафель, обхватил руками колени, сжал зубы. Он не плакал. Он терпел холод, от которого онемели руки и ноги, от которого притупились все чувства. Он вымылся, так и не включив горячей воды. Потом выключил воду и стоял так, уткнувшись лбом в стену, ощущая пальцами выщерблины, привыкая к отсутствию ледяных струй, затем оделся и очень тихо вышел. Сестра Дрю вела себя так, словно его не было в комнате.

***

Том поднимался по лестнице в свою комнату весь напряженный и сжатый словно пружина, бледный, серьезный, руки в карманах. С каждым вдохом он менялся, перестраивался, на глазах, с каждым новым шагом и выдохом, к нему возвращалась уверенность — Том становился таким, каким его привыкли видеть. Очень скоро от растерянного и беспомощного мальчишки ничего не осталось. Том вошел в спальню, распахнув дверь ногой, вальяжно прислонился к косяку и оглядел мальчишек и девчонок, находившихся в комнате. Они пришли в гости, и одна из них полулежала на его кровати и смотрела… Только на него, точно так, как маленькие дети смотрят на мороженое. Гартен сидел, опустив плечи, пряча взгляд в книжке. Том улыбнулся ему. Так, наверное, улыбаются удавы, готовые немедленно придушить, а затем проглотить целиком свою жертву. — Гартен… посмотри на меня, — насмешливо начал Том, медленно и грациозно приближаясь к Джеймсу. Все замерли, а девочки чуть ли не пооткрывали рты, предвкушая предстоящее представление. Линда, что лежала на кровати Тома, вытянулась как кошка, подперев подборок кулачками, накручивая на палец светлую прядь. Джеймс встретил взгляд Тома, и Том почувствовал растерянность Гартена и его тупой глухой страх… не за себя — за сестру. Том пересек расстояние, разделяющее их, и спросил: — Ну, и что ты так смотришь, Джимми? Гадаешь, что я знаю, а чего нет? Не гадай. Я… знаю… Дурак ты все-таки, Джимми, тебя же предупреждали… Том потрепал Гартена по щеке. Джеймс дернулся, словно в попытке отшатнуться, но все-таки сдержался и остался на месте. — Я ничего не говорил, — процедил он серьезно. — Да ладно?! Но сегодня у меня превосходное настроение! — Том бравировал, он источал силу и уверенность, отточенным жестом откидывая волосы и улыбаясь Джеймсу почти по-отечески, — и, Гартен, я… прощу тебе этот первый раз… но, если ты когда-нибудь еще совершишь подобную глупость… Продолжение фразы Гартен прочитал в глазах Тома, а тот развернулся и пошел к своей кровати. Джеймс сидел, будто надувной воздушный шарик, который проткнули ржавой булавкой, и теперь воздух медленно выходил наружу с еле уловимым свистом. Том знал, что победил. Вот так просто, несмотря на то, что Гартен был далеко не прост и весьма силен. Только Джеймс совсем недавно потерял семью и приютские законы представлял себе весьма относительно, все пытаясь жить здесь по правилам семьи… А тут семьи быть не могло. — Это не я, — произнес Гартен одними губами, но Том уже не смотрел на него. Он знал, что выиграл у Гартена и можно больше о нем не беспокоиться. Линда вскочила с постели Тому навстречу, повисла у него на шее и, потянув за собой, уронила на кровать. — Том, я тебя так ждала! И очень скучала. По твоей силе, смелости, по твоим рукам. Ты… Такой… самый лучший, — резюмировала Линда свои хвалебные речи. Том вытянулся на жесткой койке, и она, не задумываясь, села на него сверху, обхватив коленями его ноги. Упираясь одной рукой в его грудь, она запустила пальчики свободной руки ему в волосы, а потом приподнялась и стала целовать в шею, маняще, медленно скользя языком, спускаясь все ниже и ниже, попутно расстегивая пуговицы на его рубашке. Том вздохнул и прикрыл глаза. Она предлагала, а он не видел причины отказываться. Он достаточно нежно, но уверенно направлял голову девушки, задавая ритм, а та легонько постанывала от удовольствия. Том выдохнул почти неслышно, так и не открыв глаз: — Выйдите все… Минут на пятнадцать. Все испарились, как по мановению волшебной палочки. Через двадцать минут Реддл встал, застегнул брюки и вышел из спальни, не среагировав на навязчивые просьбы Линды остаться с ней и поговорить хоть немножко. Том не хотел с ней оставаться, а главное, он понятия не имел, о чем можно с Линдой поговорить. Он сбежал по лестнице, насвистывая бодрый мотивчик хоровых песнопений церкви Сент-Кросс. Мелодия была обычно-тоскливой, но Том свистел ее в ускоренном темпе, причем с каждой секундой все быстрее. В итоге дверь в столовую он практически вышиб, влетев в помещение как ураган, сам не понимая от чего он на взводе. И взвод этот должен был превратиться в задорный запал. Пол в обеденном зале был скользким и влажным, дежурные недавно вымыли его. И Том с разбегу проехал ползала, умудрившись затормозить очень эффектно, причем точно рядом с Тимонсом. Старшаки зааплодировали, а те ребята, что помладше и только перешли в среднюю группу не посмели и только вытаращили глаза, глядя на Тома с восхищением. К раздаточной за ужином для Тома пошел Даг. Вернулся он с подносом, небрежно поставил его на стол, оседлал лавку и задумчиво почесал затылок. — Даг, некоторые иногда моют голову и принимают душ, — фыркнула Линда, которая уже успела присоединиться к ребятам в ожидании ужина. — Да ну тебя, Лин, какой нафиг душ? Просто… ну нет, вы прикиньте… меня щас Эйден так рассмешила! — хмыкнул Даг. — Подхожу я, значит, к окну раздачи, забираю тарелки, а она мне из окна и говорит: «Даг, ты передай Тому, что он сегодня на кухне убирается». Я ее спрашиваю: «Лиз, ты че, серьезно, что ли?». Она мне: «Ну да, а что?». Ну, я ей сказал, что мы этот вопрос решим. Решим? — уточнил Даг внезапно неуверенно. — Решим, — кивнул Том, — А Эйден — это кто? — Лиз Эйден, тоже новенькая. Ее месяца четыре назад привезли. Домашняя. Из старшей группы, — уточнил Даг. — Ее выбрали заведующей кухней, а сегодня она еще и главная повариха. — Аааа… — протянул Том, дожевывая весьма приличную тушеную капусту. — Она отлично справилась, даже похвалил он. — Видно, самое место… — Том не договорил, снова поглощенной неожиданно вкусной едой. — Том, мне сходить, договориться с кем-нибудь про дежурство? — спросил Лесли Брегс. — Любой с радостью тебя подменит… — Да нет, не надо, Лэс, я сам. Думаю, с этим проблем не будет. Том сначала доел, почти смакуя. Еда не могла сравниться с ужинами Хогвартса, но привосходила все ожидания воспитанников приюта. Потом он встал и пошел к одному из соседних столов. Подошел к Мириане и, вздрогнув, она дернулась на своем месте. — Ми, ты ведь сегодня на кухне за меня подежуришь? — спросил Том не терпящим возражения тоном. Мириана кивнула, но Том не успел даже повернуться к своему месту. — Реддл, сегодня убираешься ты, оставь ее в покое, — услышал Том тихий, мягкий, но спокойный, уверенный голос. Глубокий и чистый одновременно, такой запоминающийся. Том обернулся. У него за спиной стояла рыжеволосая девушка, выглядела она очень даже решительно. А еще была красива, если не кривить душой. Усталость этого дня неожиданно навалилась на плечи Тома, стремясь согнуть его, склонить к земле. Он понял, что решить неожиданную проблему будет не так просто, как хотелось бы. Выяснять с девчонкой отношения на глазах у такого большого количества народу у Тома не было ни сил, ни желания, поэтому он, властно поймав девушку за запястье, потащил ее к выходу из зала. Беспокоился он зря — она не сопротивлялась, сама шла за ним. И не испугалась, даже когда поняла, что Том поднимается на чердак, утягивая ее за собой. Посреди темного, запыленного закутка под самой крышей Том остановился, отпустил ее руку и резко развернулся, буравя Лиз Эйден сердитым взглядом. — Я так понимаю, ты таким странным способом предложил мне поговорить, — усмехнулась девушка, — так я слушаю. Том поперхнулся воздухом от негодования. — Эйден, ты в своем уме? — В своем… Я не могу понять, как у тебя только наглости хватает к Ми лезть после того, что ты сделал? — Эйден, не лезь в чужие дела. — Я бы с удовольствием так и сделала, Реддл, — презрительно отрезала девушка, — но ты пытаешься переложить свои обязанности, и на кого?! На девочку, которая не может себя защитить… Самого от себя не тошнит? — Заткнись, — сквозь зубы выдохнул Том. — Это почему же? Ты ведь хотел говорить, вот мы и разговариваем. Или его самозваное величество недовольны, что ему возражают? — Сука… ты такая же сука, как и все. И стоит мне пожелать, ты будешь хотеть меня так, что станешь стонать и умолять вставить тебе. Тогда тебе не придет в голову мне возражать. — Уверен? — Совершенно, — прищурился Том, не совсем понимая, к чему она клонит. — Ну… если ты так уверен, то… я предлагаю тебе пари. Сейчас ты мне просто отвратителен. Я не буду ничего делать, не стану сопротивляться, а ты попробуешь. Заметь, ты только попробуешь сделать так, чтоб я тебя захотела. Справишься, получишь и меня, и полную свободу от всех обязанностей по кухне. Я сама стану заменять тебя. Не справишься, будешь и готовить, и дежурить сам… всегда. Даже если кто-то по собственной инициативе захочет подменить тебя. Том судорожно искал подвох, но найти его никак не мог. Он кивнул: — Пари. Он двинулся навстречу Лиз, подошел к ней, обнимая за талию, и коснулся губами мочки ее уха. Он медленно, но умело и осторожно целовал ее шею, впадинку между ключиц, неторопливо спускался ниже. Таким нежным он еще никогда не бывал. Том сам себе удивлялся, ему вдруг стало принципиально важно, чтобы эта девушка захотела его, просила, умоляла. Лиз не отвечала, но и не отталкивала, выполняя обещание. Он положил ее на спину, исступленно целуя ее грудь, сам возбуждаясь невероятно. Его рука касалась ее бедер, почти неуловимо, скользила, словно по шелку, поднимаясь выше, к упругим ягодицам. Он почувствовал ткань ее белья, ощутил кончиками пальцев тепло и влагу, победно поднял глаза и встретил ее взгляд, какой-то непонятный, колючий и странный, обжигающий, но не жаром, в нем не было желания. — Ты хочешь… — прошептал Том, — хочешь меня. Такая же, как и все… Шлюха. — Нет, — уверенно сказала Лиз почти спокойным голосом. — Я тебя не хочу. Мое тело… оно, может, и отзывается на твои ласки, Реддл. У тебя, наверное, почти профессионально это получается, как с любой, как много раз до этого? Но ты мне просто… противен. Как был отвратителен, так и остался. Я не хочу тебя. И ты знаешь, что я правду говорю. Ты и сам это чувствуешь… — Какая разница, что ты там думаешь?! — выплюнул Том. — Ты хочешь. — Реддл, а… если тебя будет ласкать женщина, ты возбудишься? — Естественно. — А если это будет делать женщина, которую ты ненавидишь? Том молчал, он смотрел на Лиз, не отводя взгляд, но на самом деле почти ее не видел… Он чувствовал прикосновения сестры Дрю и хотелось немедленно убежать, но Том нашел в себе силы устоять на месте и ответил: — У меня все равно встанет. Лиз улыбнулась в этот раз очень искренне, без всякой насмешки. — Ты будешь хотеть заниматься сексом с этой женщиной, Реддл? Тома уже затапливало ощущение… стремление крикнуть сестре Дрю в лицо: «Я не хочу!», порыв, который он каждый раз в себе подавлял. — Ты выиграла, Эйден, — он заставил себя произнести это твердо, ровным безэмоциональным голосом. Лиз кивнула, застегнула одежду и вышла, сказав на прощание: — Уборка на кухне начнется где-то через полчаса, Том. Когда дверь за ней закрылась, он впечатал кулак в стену. И еще и еще раз. Он злился. Злился на Эйден, злился на самого себя, злился на всех на свете. Дежурство закончилось, но тихая ярость не проходила, и Том искал Лин… И нашел… Он всегда находил то, что искал. Он повалил девушку на пол, наплевав на то, что вокруг полно народу. Ребята смутились, и сами стали расходиться без всяких просьб. Лин сначала не поняла жесткости, потом удивилась жестокости. Том заламывал ей руки и, разорвав белье, запустил руку ей между ног. Ждал он недолго, почувствовав, что Линда начинает возбуждаться, вставил в нее палец, затем еще один. Лин закусила губу. Том отпустил ее запястья и свободной ладонью сжал грудь Линды, прижимая девушку к себе, дыша в белокурый затылок. Она застонала, выгнулась и насадилась глубже на его руку. Том рванул пуговицы на блузке и впился в плечо Лин, оставляя неровные, яркие засосы. Он не целовал, он кусал, рвал, а Линда только стонала и извивалась. Том дернул ее за волосы вниз, так, что девушка упала на колени. Она сама все поняла, ее не нужно было просить, она дернула молнию у него на брюках. Потом Том брал ее очень жестко, сильно и глубоко, но ей нравилось, она просила еще. А ему все было мало… Том кончил, отшвырнув девушку, словно куклу, так что она ударилась спиной о стену, и ушел. Она смотрела ему вслед, словно собачонка. Том вернулся на чердак. Удовлетворения не было. Он все равно хотел. Он очень сильно хотел… но… не Лин — другую девушку. Девушку, которая не хотела его. Ее слова запомнились: «Самого от себя не тошнит? Ты мне противен». Том действительно хотел именно эту девушку, понимая, что ему очень важно, чтобы и она его захотела. По-настоящему захотела, именно в том смысле, о котором говорила сегодня в процессе их спора, а значит, захотела во всех смыслах.