Несколько шагов до темноты

Давай вот так просидим до утра… Не уходи, погоди! Но мне пора. И если выход один впереди, То почему мы то холод, то жара? Раскладывать по местам я устал, И поворачивать вспять… Ну вот опять! Прикосновения плавили мой металл - Ты элемент номер пять — ни дать ни взять. Идёт к финалу игра в этот раз, А ты всё так же молчишь, я говорю. Минут пятнадцать осталось до утра. Не вызывай — так словлю и свалю. Попробуем всё подшить, не ворошить, Мобильные номера постирать. А уходить, не спросив, нету сил. Давай попробуем заново всё собрать? (Бумбокс «Вахтерам») Мне… плохо. Каждую секунду, каждый вдох. Тьма внутри все разрастается — хочется забиться в угол и плакать. Почти все силы уходят на то, чтобы этого никто не заметил. Через два дня появляется желание испробовать на ком-нибудь Аваду. Описание этого мощнейшего, единственного в мире смертельного проклятия я недавно обнаружил в одной из книжек запретной секции библиотеки Хогвартса, куда имел личный пропуск, выданный профессором Слизнортом. Как работает заклинание, я понял быстро, но на практике не пытался его применить. И не надо? Держать себя в руках… Получается и весьма успешно, если не считать те моменты, когда я встречаю Эйден, секунды, в которые мельком вижу ее коньячную шевелюру, слыша ее спокойный, мягкий голос. Количество моих «подвигов» за прошедшие четыре дня поражает даже меня самого: я успел серьезно подраться три раза, достать, оскорбить и унизить восемь человек, напоить мальчишек из своей группы в слюни и сопли, а когда никто уже ничего не соображал, напиться сам. Наутро четвертого дня с похмелья я сталкиваюсь с Эйден. Она опять не обращает на меня никакого внимания. Она меня просто игнорирует. Нет… не то слово. Она меня не замечает… Вообще. Я бешусь. Глупо и бессмысленно, по-дурацки, беспричинно. Я все понимаю, но ничего не могу поделать. Желание… Прожигает изнутри. Не остается даже пустоты. Я же не монах! Пора это все заканчивать. Приняв это неожиданно простое решение, я двигаюсь к девчачьим спальням. Первую, первую кого встречу. Вставлю по самые гланды… Сука. Пока я иду, запал стихает — возвращается способность думать. При Лиз она почему-то последнее время отключается совершенно. Я вытворяю при Эйден такое, что сам себе удивляюсь. Осознание накрывает меня ночами, словно душным одеялом, и становится все хуже. К утру совсем плохо. Я почти не сплю, не хочу есть вообще, но ем, впихивая в себя еду по капле, по трети порции, чтоб никто не приставал с расспросами. Теперь я понимаю, какую глупость собрался сделать. Хорошо, что до девчонок так долго идти и по дороге мне никто не встретился. Если бы я сообразил, что творю, в процессе, было бы хуже. Пятый кошмарный день. Я словно в полубреду: делаю все, что первым приходит в голову, совершенно не задумываясь. Веду себя непотребно даже по собственным меркам. Лиз ничего мне не говорит. Меня будто больше для нее не существует. Это невозможно. Я просто не замечу, как свихнусь! Настроение мое меняется с невероятной скоростью — по признакам это похоже на истерику. Только не хватало… Надо сесть и все обдумать. Понять, что происходит, чего я сейчас хочу, и что можно сделать. Вечером так и поступлю. Осталось малость — потерпеть до вечера. Как же мне отвратительно. Девять часов. Я открываю дверь чердака, а руки дрожат — дерьмо. Может, я заболел? Конечно, никого нет. А чего я хотел? Забираюсь на подоконник. Я хотел… хотел… Хочу… ничего. От себя блюет. И делая три глубоких вдоха, я заканчиваю врать. Хочется пить, но воды взять негде, как и воздуха. Я хочу, чтоб она была хдесь. Я ненормальный! Если смотреть здраво на весь тот бред, что я вытворяю, и на факт, что это происходит только когда Лиз рядом, получается очень весело… Я провоцирую ее. Я больше не могу мириться с тем, что она меня не замечает. Пусть сердится, доказывает, что я не прав, орет… Черт с ней, пусть устроит мне прилюдную истерику, я переживу! Но она хоть вспомнит, что я не пустое место, что я вообще существую. Заговорит, и у меня появится крошечный шанс что-то объяснить… Что? Понятия не имею. Хоть что-то. Я идиот… Она просто не станет слушать, если я буду продолжать в том же духе. Но как это остановить, если, когда она рядом, все получается само? Не видеть ее. Но я не хочу! Так она совсем забудет. А меня заклинило… Теперь даже глупо говорить, что я без нее обойдусь. Пока что-то не выходит. Она нужна… Так нужна, что сводит зубы. Все внутри болит, тело не слушается, когда я ее вижу. Она меня убивает, когда далеко. Только, если она рядом, я живу. Что с этим делать?! Кулаки сжимаются. Я обхватываю колени, пытаясь унять дрожь. Мне не холодно, но трясет, как в лихорадке. Я очень устал, меня достало все, выводит каждый, раздражает любая мелочь, и… я сам во всем этом виноват. Уснуть… Навсегда. Но я засыпаю здесь и сейчас на подоконнике. Змеи… Они ползают по слизеринским подземельям… Профессор Слизнорт растягивает губы в приторной жабьей улыбке… Дамблдор многозначительно качает головой… Лиз смотрит на меня с отвращением… Они исчезают… Вокруг зеркала. Я стою напротив, но безразличные стекляшки меня игнорируют — в них нет ничего даже отдаленно похожего на мое отражение. Из-за магических стекол на меня смотрят монстры с безумными глазами, их морды искажены причудливым оскалом — они смеются. Одно зеркало безмолвно и тихо, оно покрыто инеем, но, даже не зная, что за ледяной коркой, я чувствую — там тьма… та самая. От стекла веет холодом. Я вижу, как выдыхаю комки теплого воздуха, они сразу растворяются в холодном потоке. Я чувствую иней на ресницах и губах, застывая, пусть не делаю и шага к этому больному зеркалу. Мне страшно… Шипяще-свистящий голос зовет меня по имени… Колокола бьют к обедне… Я кричу и бью в стекло руками. Меня осыпает осколками, они ударяются о пол с утробным колокольным звоном. Я стою на коленях, ломая в руке стекло, как шоколад — из пальцев течет кровь. Она жидкая и не останавливается. Вокруг ползают змеи. Словно молоко они лижут кровь, растекающуюся по комнате. Мою кровь. Слизывают ее прямо с моих рук. Кровь с шипением растворяется на их крошечных раздвоенных языках. И я смеюсь… Или не я? Все-таки я. Я плачу. И просыпаюсь. Щеки мокрые, горло болит, губа прокушена. На следующий день я опять прихожу сюда — жду. Я боюсь уснуть и читаю книжку… Мистер Джекил и доктор Хайд… Отличная книжка — странная история. Почему мне так плохо? Я пытаюсь контролировать, но не получается. Стоит Лиз оказаться рядом, я срываюсь и кому-нибудь плохо. Но всем наплевать на то, как мне. Я должен поговорить с Лиз, но я не знаю, как разговаривать с человеком, который меня не замечает. Мало того, я совершенно не понимаю, что ей сказать. У меня получается… Рассвет, а я так и не уснул. Зато я сплю за завтраком и за обедом. Сплю на ходу, но не до конца и ничего не снится, какое счастье! Так как я в полусне, нет сил хоть что-то вытворить. Очень болит левый висок, и немеет мизинец левой руки. Вроде бы, я помню, это не очень хорошо. Но у меня нет сил что-то предпринять и ни одного шанса обратиться за помощью. Я прихожу на чердак в семь, на ужин идти не хочется. Я засыпаю, но нее помню как, но засыпаю. Просыпаюсь в испарине, но воспоминания оставляют меня, остаются за кромкой сна. Темно. И… Пусть, я ничего не боюсь, но мне… Страшно. Пусть слабость последних дней почти отпустила меня. Я слышу дыхание. Как же я громко дышу! Глаза привыкают к темноте. Силуэт. Это дышу не я… Вот почему мне не снились сны! Эти очертания я узнаю из тысячи, из миллиона, из миллиарда, в любое время — всегда. Эйден помнит, что я существую. Это как ураган. Я не знаю, что делать. Я отдам все просто за то, чтоб она не уходила. Язык прилипает к небу. Лиз смотрит в другую сторону, не на меня… Но почему-то я уверен — она знает, что я проснулся, и не уходит. Я все равно не знаю, что сказать… Но точно правду. Какую угодно. Если я совру, она уйдет, я чувствую. Я открываю рот, воздух обжигает горло: — Лиз, — получается хриплый шепот. Она поворачивается. Мне кажется, что ее глаза светятся в темноте — у меня галлюцинации. Но она смотрит на меня. Первый раз за семь дней. В упор. — Я не хотел. Это первое, что приходит мне в голову и это честно, я действительно не хотел. — Чего ты не хотел? В ее голосе металл, но она ведь со мной разговаривает… Дает мне шанс объяснить. Я не понимаю, чем я его заслужил. Я знаю, надо сказать «прости меня», но произнести эти два коротких слова чертовски трудно. Я смотрю на нее и отвечаю: — Всего. Всего, что происходило последнюю неделю. Видимо, я попал, потому что она подходит чуть ближе и садится напротив меня, прямо на пол по-турецки. — Тогда почему? Я понимаю, о чем Эйден спрашивает, но не знаю, какой ответ она хочет получить. Эту тему можно развивать до бесконечности, и она приведет неведомо куда. Точнее, я очень хорошо понимаю, к чему этот разговор может привести. И я не хочу туда. Так я точно потеряю ее навсегда. — Я не знаю. Наверное, потому, что я такой. У меня не получается по-другому. Почему мне самому противно от этих слов? Они о том, как я не владею собой? Я не вижу, но чувствую, как она усмехается. — Боже! Ты, оказывается, можешь быть безумно самокритичен, какая неожиданность. Но… это не ответ, Том. Не совсем ответ. У тебя ведь не всегда так. Я хочу понять, что происходило все это время, как получилось… все то, что получилось? Лиз судорожно вздыхает, сжимая и разжимая пальцы — волнуется. Ну, она-то чего волнуется? Она меня почти оскорбляет, но я почему-то нисколько не сержусь. Эйден замолкает, глядя на меня. Ну, и что мне делать? Она ждет от меня монолог с самоанализом? Зачем? — Мне просто было плохо. Очень плохо. Это опять правда, но не вся, далеко не вся. Эйден молчит и смотрит — ждет продолжения. Как же я устал. — Я не могу без тебя. Это немыслимо, когда ты меня не замечаешь. Не реагируешь. Нет ничего, что бы делало мне настолько больно, как тогда, когда ты холодеешь и перестаешь хоть что-то чувствовать. Слова даются с трудом, но все они правда, и я взламываю что-то внутри, так что почти невозможно дышать, каждый вдох отдается в груди непонятной болью, но я продолжаю говорить, а она слушать. — Это самая страшная пытка, которую ты могла придумать. Ты нужна мне. Я готов сделать что угодно, только чтоб ты заметила… почувствовала. С каждым словом из меня уходят силы. Холодно. Внутри бордово-розово-алый винт, он вращается с бешеной скоростью, вспарывая и выворачивая наизнанку все, что только есть во мне. Неужели ей этого мало? Ведь сейчас она меня чувствует, я знаю. Но Лиз молчит. Я снова теряю контроль… Но иначе. Слова льются, словно безумные, текут ей навстречу. Мне страшно… Я опять не понимаю, что происходит и, кажется, громко глотаю воздух в паузах — это похоже на сдавленные всхлипы. Привет, истерика. Я говорю все, что приходит в голову, не замечая отсутствия даже минимальной логики: — Мне совсем скоро уезжать в школу. Это важно… Так нужно! Мы не сможем видеться очень долго. Мы не сможем даже писать друг другу. Не спрашивай меня почему, я не смогу ответить. Правда, не смогу… Больше всего на свете я бы хотел забрать тебя туда, но это пока невозможно. Я не могу объяснить почему. У меня внутри кровавое месиво или картина безумного абстракциониста. Что мне еще сказать ей? Эйден встает, подходит, обнимает меня за плечи. Я чувствую, как она дрожит, как сильно стучит ее сердце. Утыкаюсь носом в ее шею, обхватывая ее руками за талию, прижимаю к себе очень сильно. Дрожь медленно стихает… У нас обоих. Винт перестает вращаться. Маленькая теплая точка на уровне солнечного сплетения и она растет, растекается. Как же мне этого не хватало! — Лиз, — выдыхаю я, зарываясь лицом в медные волосы, не решаясь посмотреть на нее. Она гладит меня по голове так невесомо, но так значимо. У нее растерянное лицо и неуверенные руки. Руки, которых мне так не хватало. Тепло. — Том… Как же сложно с тобой! Горе ты мое… И счастье. Мерлин, как хорошо. — Том, это ведь еще не все. Да? Я хочу… узнать тебя. Сколько упрямства в ее голосе. И страха. Откуда там взялся страх? Что, она предполагает, я ей скажу? Я сжимаю ее хрупкие плечи. То, что со мной происходит, скорее всего, и называется — тихая паника. Молчать… Она, наверное, не уйдет, но тогда будет еще один такой разговор, потом еще и еще. И так до бесконечности, если только… если только не решить все здесь и сейчас. Если промолчать… если остановиться, то она все время будет думать, что я лучше, чем есть на самом деле, не будет понимать, кого она выбирает. Это подло. И не по-настоящему. Сказать… Она никогда больше не захочет ко мне прикоснуться, она вообще не захочет ко мне подходить. Но это будут ее настоящие чувства… ко мне. Я не могу ее обмануть. И не хочу обманываться сам. Я медленно выпускаю Лиз, отстраняясь от нее, с усилием отхожу к стене, прислоняясь к пыльной оконной раме затылком, чуть запрокинув голову — это моя опора и моя невозможность отступить. Я закрываю глаза, чтоб только не видеть ее реакции. — Перед отъездом в школу, за неделю где-то… то есть завтра или послезавтра… Это неважно. Я должен прийти к сестре Дрю и получить благословение на отъезд. А мои беседы с ней и все наши подобные личные всегда заканчиваются одинаково, — я вдыхаю глубже, — еблей. Я не могу представить себе, каким другим словом можно назвать этот процесс с сестрой Дрю. И поэтому говорю именно так, зная, как не нравятся Лиз подобные выражения. Фраза звучит отвратительно. Голос у меня злой и немного насмешливый. Оба чувства я испытываю к себе, но Лиз этого не знает. А я не задумываюсь о том, что во мне не только злость и сарказм… есть что-то еще. Она молчит, и я понимаю, что должен продолжать. Я не плачу, но закрываю лицо руками. — И это все уже не первый год. И… Я кончаю с ней. Не хочу, но кончаю. То, о чем ты говорила! Я кричу шепотом, вместе со словами из горла вырываются дурацкие смешки. — Ненавижу ее, но ничего не могу с собой поделать. Я — грязь. И заслуживаю того презрения, с которым ты на меня смотришь. Да! Я… ничтожество. Вот теперь я беззвучно плачу. И говорю то еле слышно, то срываясь-таки на крик. Все… Сейчас она уйдет, и это закончится. Все закончится. Сползая по стене на пол, я чувствую приближающиеся шаги и сжимаюсь в комок, пряча лицо в коленях. Почему-то мне кажется, что Лиз подойдет и пнет меня носком ботинка. Но Эйден стоит надо мной и смотрит, я даже не хочу знать, каким взглядом. Это невыносимо… Еще секунда и я заору на нее. Но я сдерживаюсь, сильнее обхватывая себя руками. — Это от нее шрамы? У тебя на спине и груди. Голос Лиз доносится до меня какбудто издалека. Он приглушен и дрожит. Зачем ей это? А… Понимаю… Она же их лечила. Теперь ей, видимо, противно. Я киваю. Хуже уже не будет. Я чувствую ее руку — нежную, ласковую, на своей макушке… Это как шок. Эйден садится рядом и пытается разжать мою хватку на собственных плечах. Она просит меня поднять голову. Я поднимаю и встречаюсь с ней взглядом. В ее глазах нет отвращения. Я не понимаю, но чувствую, что Лиз не уйдет. И, наконец, разжимаю пальцы. Она берет их в свои ладони и греет. Молча целует меня в висок. Бред. Я опять не понимаю… Но так хочу ее обнять. И спрашиваю: — Что ты делаешь, зачем? Тебе же… Разве тебе не неприятно? Она грустно улыбается, глядя мне в глаза. — Реддл… С тобой невозможно… Что ты несешь? Том… Ну, почему ты по-настоящему винишь себя в том, в чем нисколько не виноват, но так часто отказываешься признавать некоторые вещи, в которых действительно не прав? Глупый. Родной… Это действительно безумие. Обнимая ее, я целую куда придется — живу… Как легко. Мы сидим рядом обнявшись. Лиз не задает ни одного лишнего вопроса, просто остается рядом и обнимает так, что я чувствую тепло и свет, ее свет. Безудержный, мягкий, ласковый. Мы говорим… долго и обо всем на свете, даже немножко о пространственной геометрии. На пыльном полу в дальнем углу чердака я рисую пальцем план Хогвартса, почти объемный и достаточно подробный — получается впечатляюще. Лиз смотрит завороженно, и есть в ее взгляде своя магия — мне кажется, я вижу, как моя схема перед ней оживает — обретая суть, находит воплощение в ее воображении — Хогварт встречает ее анфиладами коридоров, переплетами бесконечных лестниц и слюдяными кусочками мозаик. Лиз задумчиво подпирает подбородок ладошкой и говорит, что это очень хорошо, что я учусь в такой школе, а не в приюте. Она обещает писать мне письма в стол, чтобы я мог прочитать их все, когда вернусь. И это… Чудо? Я молчу, но даю себе слово попытаться отправить ей хоть что-то, выбравшись в маггловскую часть города в Хогсмидские выходные. И это все ужасно похоже на счастье. Светает, и даже на чердаке становится почти светло. Мерлин, ну почему? Почему так быстро? Солнечные лучи пробиваются сквозь щели в досках. Какой идиот все же заколотил окно? Смешно… И хорошо… Лиз все еще со мной. Она остается, и мы встречаем рассвет. Я ловлю губами ее губы и очень нежно, но исступленно целую, все глубже и глубже. Я обнимаю ее и руками, и ногами, почти боясь, что она исчезнет. Я хочу так сильно, что это невозможно не почувствовать. А все ее прикосновения пробирают меня насквозь, завораживая и распаляя, пусть они так легки, что почти невесомы. Потрясающее сумасшествие. Лиз осторожно отклоняется и шепчет мне на ухо: — Доброе утро, Том. Я буду ждать тебя вечером. В завершение фразы она, чуть улыбаясь, целует меня в мочку уха, прежде чем подняться. Лиз вскакивает легко и грациозно, поправляет одежду и выходит почти неслышно, оставляя за собой звук затихающих шагов и шелест потертых мокасин по старым деревянным ступенькам. Мне остается только вздыхать, что я и делаю, потягиваясь и разминая мышцы. Сна ни в одном глазу, зато решимости хоть отбавляй. И я решаю пойти просить благословения у сестры Дрю сегодня. Ни к чему откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, тем более, что дела этого все равно не избежать. Так лучше уж сразу. Пусть это скорее закончиться. Странно, но я почти не нервничаю — по сравнению с последней неделей, сейчас мне неожиданно спокойно. Перед смертью не надышишься, но я все еще пытаюсь, скуривая последнюю в пачке сигарету.

***

Вокруг растекается вечер, густой и удушливо-жаркий, почти не освещенный тусклым сиянием только родившейся луны. Вдыхая полной грудью тонкий запах увядающей травы, разлитый в застывшем воздухе, я сижу на заборе, вслушиваясь в тоскливо-тревожное стрекотание цикад и кузнечиков. Ветер поднимается, предвещая приближающуюся грозу, и воздух меняется — становится свежим и приятно холодит кожу. Я пытаюсь не думать, но мысли не оставляют, роятся в голове. По сравнению с нашей предыдущей встречей с сестрой Дрю — эту можно считать весьма удачной. Не произошло ничего из ряда вон выходящего: привычный простой и бессмысленный, но неизменный ритуал беседы и ничего не значащих признаний в начале, мое нарочитое спокойствие, подкрепленное уверенностью от того, что Лиз знает и… кажется, понимает. Как всегда приторный и внимательный взгляд сестры, от которого каждый раз встает ком в горле, я пытаюсь сглотнуть, но ощущение не проходит, только сильнее захлестывает болезненным ожиданием, мешая отвлечься. Когда настоятельница с совершенно праведным видом рассказывает мне холодным до лязга в ушах голосом, «как это ужасно, что я учусь не в божьей школе», я понимаю, что спокойствие мое зыбко и держится в основном на силе воли. Стоит немного расслабиться и от него не останется и следа. Больше всего хочется рассмеяться сестре Дрю в лицо, но я сдерживаюсь, слушая монахиню с максимально смиренным выражением лица. Я не знаю, сколько времени этой проповеди мне удается сохранять лицо, но через какое-то время звук ее голоса становится отвратителен до зубовного скрежета — я накален до предела и уверенность, что уже не понадобятся ни Авада, ни Круциатус, заполняет — еще секунд двадцать, и я придушу ее голыми руками, свободный от всяких угрызений совести по этому поводу. Хочется максимально оттянуть процесс — так глупо. Стоит мне столкнуться с этой мыслью, как я его ускоряю. Покорно кивнув в ответ на нравоучения, я сам говорю все, что она так ждет. Конечно, я виноват. Даже в том, что дышу, я неизменно виноват, и нет ни единого шанса оказаться… Хорошим. Я даже не стараюсь. Через сорок минут от моего спокойствия не остается и следа, но я все пытаюсь контролировать. Все повторяется — такое больное и знакомое — она снова спрашивает, хочу ли я еще. И во мне столько протеста, что его не удержать. Я отвечаю: «Нет». За правду мне неизменно прилетает. Но у нее сегодня, видимо, отличное настроение… Она просто бьет: я терплю, она теряет терпение. Боль почти абсолютна. Когда слезы подступают к глазам, потому что в горле им места мало, я решаю остановиться — не проявлять характер — и выдыхаю, что хочу — вру, но моя ложь сладка, и она сразу ей верит. Как же мерзко… Темно. И холодно. Липко… Скользко… Заползает в нос, разъедая глаза, сворачивается внизу живота упругими холодными кольцами. Меня уже нет, только тело. Чужое и непослушное. Почти ненавистное сейчас. Когда все заканчивается, я принимаю душ. Ее душ. В ее комнате. Ее водой. Сомневаюсь, что стал чище, но… Только в коридоре я выдыхаю и нахожу себя, привалившимся за углом у стены, окончательно привожу себя в порядок. Хочется бежать… Я не могу больше видеть приют, меня тошнит от этого проклятого места. Меня держит Лиз. И я не сбегаю, а просто иду гулять. Я думаю о Хогвартсе, об Эйвери и Лестрейндже, о Дамблдоре, Слизнорте и директоре Диппете, о странном голосе в библиотеке, об отце, даже о заучке-МакГонагалл, только бы забыть о наставнице. Лучше весь преподавательский состав Хогвартса разом, чем одна сестра Дрю. Здесь мне все ненавистно, но… как же Лиз? Лиз… Больно. Как же больно. Это с утра мне казалось, что все достаточно просто. А теперь нет — не кажется. Голова пухнет, тяжелая и горячая. Раскалывается… Как Лиз воспримет факт? Не просто то, что было когда-то и больше не повторится, а что так есть и сейчас и, наверное, еще будет. Ей будет неприятно касаться меня. Не хочу! Без Лиз я не могу, и хочу помнить тот ее взгляд, которым она смотрела на меня утром. Другого мне хватает и от настоятельницы. Я усмехаюсь. Сестра Дрю каждый раз смотрит так, будто знает, как мне будет лучше и старается для меня. Только для меня. Бешенство… Красный дым к горлу… Чернота. Прекратить… Больше об этом не думать. А я не готов. Не хочу даже укора во взгляде Лиз, а он уж точно будет. Измочаленная губа кровоточит… Не пойду! И я не пошел, от того и сижу сейчас на заборе и думаю… какой я идиот. Что я буду делать завтра? Лиз ведь ждала, я уверен. Что я наделал? Пойти сейчас? Вряд ли она ждет меня так долго… Но я иду. Когда я вхожу, тень мечется и скользит по полу мне навстречу, ложиться под ноги. — Идиот! — Лиз шипит на меня в темноте, как разъяренная кошка. — Я волновалась! Я думала, с тобой что-то случилось! Ужасное! Она стоит, сверкая глазами. Почему-то мне кажется, что она плакала. Лиз подходит, бьет меня кулачками в грудь. — Безответственный эгоист! Расчетливый циник! Манипулятор хренов! Я готов согласиться со всем на свете, но она… не понимает. А я не знаю, что нужно говорить, что делать, когда поймет. Зато сейчас я наслаждаюсь тем, что Лиз так близко. Каждым ее ударом, таким полным чувства. Значащим все, что угодно, но не безразличие. Она чертовски хороша, когда злится. По-моему, я глупо улыбаюсь. — Ну что ты стоишь? — как-то по-детски спрашивает Лиз и таращится на меня. Она медленно успокаивается и дышит все тише, все размереннее. — Что? — Опять спрашивает Лиз. Я молчу. — Что-то случилось… Том, — зовет она, а потом выдыхает решительно: — Снимай рубашку. У меня ступор. — Что? — Глупо спрашиваю я. — Балда, — опять вздыхает Лиз… И проводит ладонями по моим плечам. Я сам не замечаю, как вздрагиваю. — Если опять так долго ждать, не полечить сразу, как в прошлый раз, снова останутся шрамы. Ну, кто эту глупость придумал, что они украшают мужчину? Что? Что она говорит? Я опять ничего не понимаю. Только медленно и растерянно приподнимаю голову. Она встречает мой взгляд, целует лоб, щеки, глаза. Легко и нежно. Я пытаюсь не зареветь. Блин! Я ничего в ней не пойму никогда. Тепло и больше не страшно. Она… Поняла? — Господи, Том, ну что ты так смотришь? Она не понимает. Она действительно не понимает. И, по-моему, опять немножко сердится. Я поразительно послушно выполняю все ее указания. Она забирает с окна аптечку, словно не просто понимает, а знала наперед и приготовилась. Лиз лечит меня очень осторожно, почти не причиняя боли. Ее ладони холодят разгоряченную раненую кожу. Я сижу к ней спиной, и спирт нещадно щипет, но чувствуя, как Лиз целует меня между лопаток, я проживаю момент, когда сквозь боль проступает возбуждение. И лишь вздыхаю, когда она останавливается и отстраняется. — Все. Завтра уже не должно болеть. Ты как? — Нормально. Я говорю правду. Темнота почти рассеялась. А мне почти хорошо, только тревожат еще отголоски тех ощущений, но они пройдут, я знаю. — Тебе нужно поспать. Сон — лучший доктор, так всегда говорил папа, — глубокомысленно изрекает Лиз и смотрит на меня. — Угу. Я киваю, с трудом собирая мысли в кучу. Обычно после сестры Дрю я все время мерзну, но не сейчас. Только отголосок, тень липкого инородного ощущения на теле не проходит. Я уже был в душе, но хочется еще раз помыться. И еще. Пока на коже не появяться красные следы и кровоподтеки. — Пойдем. Лиз берет меня за руку и ведет к выходу. Значит, все же она не хочет теперь быть со мной… Не может? Тошно. И тошнит от себя самого. Лиз останавливается на последней ступеньке лестницы. — Ты совсем не спишь, и я за тебя боюсь. Ты сильный, но всем нужен отдых. Пусть тебе снятся самые добрые сны. Она встает на цыпочки и целует меня в уголок губ. Я соображаю, с трудом и едва успеваю ответить на ее поцелуй. Я не могу ее отпустить. И обнимаю ее изо всех сил притягивая к себе: — Нет, — говорю я твердо. — Останься со мной. Сейчас. Я прошу. Лиз остается и в ее взгляде нет и тени сомнения. Она устраивается рядом, поджав под себя ноги. И нужно о чем-то говорить — тема находиться легко, я просто начинаю. И уже рассказываю ей о варианте футбола, в который играют у нас в школе, читай о квиддиче. Умалчиваю только о метлах, и вру, что не знаю, как именно работает снитч — новое и прекрасное изобретение. Оказывается, Лиз разбирается в футболе. Не так чтоб очень, но смыслит — постоянно ходила на матчи с отцом. Теперь это очень важно для нее. Лиз собирает свои воспоминания и бережно хранит их. От того она быстро вникает в квиддич, приноравливаясь к необычным правилам. Она рассказывает мне о парашютах. Так я узнаю, что отец Лиз был военным летчиком, когда он приезжал домой — брал дочь с собой на учебные вылеты, и они вместе прыгали с парашютом. Я улыбаюсь. Лиз удивительно подробно описывает мне свое состояние, мимолетное и сложно-объяснимое сплетение эмоций, когда летишь вниз, еще не дернув за шнурок. И улыбка моя становится шире — я понимаю. У меня похожие ощущения возникают, когда я целую ее. Мне хочется прыгнуть с парашютом и проверить, насколько это похоже, на самом деле. А если с ней вместе? Я теряю все мыслимые и немыслимые границы приличий и говорю Лиз, что целоваться с ней, как прыгать с парашютом, только круче. Она смеется. Тогда я притягиваю ее к себе и целую. Долго, очень долго. Она запускает пальцы мне в волосы. Это действительно как летишь, не уверен, что что-то может сравниться. Я глажу ее по спине нежно и страстно. В перерывах между поцелуями хватаю воздух. — Я без тебя не смогу. Без тебя от меня ничего не останется. Это вырывается само. Лиз смотрит очень серьезно и отвечает: — Тебе не нужно быть без меня, — и пока я перевариваю это обещание, она продолжает: — Но это неправда. У тебя есть не только я. Есть же друзья. Есть учителя в твоей школе, и они, наверняка, очень верят в тебя, раз приняли. Я горько усмехаюсь. Как же, верят они! Точно! Особенно Дамблдор! Да он чудом считает, если день прошел, и ничего не случилось. А если что-то случилось, он точно знает, кто виноват. Даже выяснять не пытается. Самое обидное, что виноват далеко не всегда я. Когда я встречаю его взгляд, так и хочется назло гриффиндорскому декану сделать что-то этакое, чтоб все рты пооткрывали. Могу ведь… То же Круцио, например, могу. Но не буду. Я же не дурак на провокации поддаваться. Все… Прочь из моей головы, Дамблдор! У меня впереди целый год, лицезреть твой светлый лик. По аналогии появляется Слизнорт. Но Лиз продолжает, вырывая меня из потока воспоминаний… — Родители, я думаю, тоже во всем тебя поддержат. Ты их обязательно найдешь, я верю. Она действительно верит. Верит во что-то такое. В чудо. А мне от этого хорошо. Я тоже верю рядом с ней. — И мне ты тоже очень-очень нужен. Ее губы… Я опять схожу с ума. И снова хочу. Безумно хочу! Это садизм и мазохизм — все сразу. Даже больно, так хочу… И мышцы сводит. Закрадывается шальная мысль — спросить… Тело выходит за рамки контроля, я целую и ласкаю ее шею, спускаюсь ниже. Жарко… Я понимаю, что она уже расстегивает пуговицы на моей рубашке, и не останавливаю. И не останавливаюсь. Ловлю губами губы. Все плывет и кружится. Мир ходит ходуном, периодически вставая на голову. Я не закрываю глаз. Лиз тоже. Я не могу поверить в то, что вижу в ее взгляде сейчас. Я не могу отказаться от того, что безудержно плещется на дне ее расширенных зрачков. Я ласкаю ее так, как никогда и никого. Я кружусь в кольце пламени, не пытаясь разорвать его. Оно не жжет, оно греет. На нас обоих почти нет одежды, что еще немножко и будет поздно сказать «нет». Наверное, уже поздно. Мы уже перешагнули грань… Но мне нужно знать. Видимо, Лиз чувствует это… — Иди ко мне… Я хочу. Ты… Том, ты нужен мне, — сдавленный пьянящий шепот. Это не взрыв… Просто что-то рвется наружу, заливая действительность всеми цветами радуги, и я разрешаю себе любить ее. Не потому, что ждал этих слов, но потому, что она зовет меня. Хочет меня не смотря ни на что. Такого, как есть. После всего… Я никогда не стонал, но учусь делать это сейчас. Мы занимаемся любовью. Я точно это знаю. Из моей груди вырываются хриплые надсадные звуки. Никогда мне не было так… Я даже не знал, что такое возможно. Я упиваюсь ее удовольствием и растворяюсь в нем, даже не пытаясь настаивать, но… Лиз зовет снова. Решительная и смелая, совершенная. Занимается рассвет и солнце, просачиваясь сквозь щели в досках растекается по чердаку, озаряя Лиз, заливая ее светом, который стекает с волос и плеч. Я не могу думать, не могу решать, я хочу быть с ней и в ней. Я отдаю ей управление и она берет, но не берет его. Я чувствую ее вокруг и кончаю. Но мне мало, я хочу еще, хочу с ней… Вместе. Это невероятно — но и она не останавливает, а подается навстречу. Гладит по спине, иногда совсем легко царапая, целует в грудь и в плечи. Я плавлюсь под ее руками. Она выдыхает надсадное и хриплое «да». Меня колотит от удовольствия и восторга. Это длиться. Я впервые занимаюсь любовью. Я не помню и не понимаю, сколько прошло часов, наверное, много, но они пролетают стремительно. Я засыпаю, так и не выпустив Лиз из рук, она насмешливо смотрит и водит пальчиком по моей груди. Моя… Мне сниться Лиз посреди ромашкового поля. Я иду к ней уверенно, раскрываю руки, и она бежит мне на встречу. А воркуг скачут пони. Много маленьких разноцветных пони. И мне бы подумать о розовых соплях и глупых дестких сказках, но я только обнимаю Лиз, готовый любить и этот ее табун.