Несколько шагов до темноты

Забери меня к себе. Я так устал бежать за тобою вслед. Открой глаза. Закрой лицо руками. Свет, я хочу увидеть свет между нами. Пустота неистово во мне… Понять меня… не Переубедить. Прыжок мангуста… Пусто… Пусто. Жить, я боюсь так дальше жить в ультралюстрах. Отпусти с невыносимою утратой. Утро… Пойдем домой. Запусти себя в кратеры моей души. Дыши, дыши, Дыши, я сам нажму все клапаны (Сергей Бабкин «Забери меня к себе») Без десяти одиннадцать Том стоял у стены за углом перед лестницей, ведущей на чердак, и считал. Ему хотелось подняться на чердак минута в минуту. Ведь мужчины не должны опаздывать, но и прийти раньше и ждать — тоже неправильно. Без двух минут одиннадцать Том шагнул к лестнице. Лиз одновременно с ним подошла с другой стороны коридора. У нее под глазами залегли глубокие тени, она выглядела очень усталой, но от нее все равно невозможно было оторвать взгляд. Почему-то оказалось очень просто подойти и взять ее за руку, снова давая себе право почувствовать тепло ее ладони под ледяными пальцами, потянуть ее за собой вверх по лестнице, захлопнуть чердачную дверь… Прислониться к косяку спиной и затылком, так и не отпуская ее руки. Она стояла рядом, на ощупь ища выключатель. Лампочка в двадцать ватт вспыхнула под потолком. Тусклая и пыльная, она давала совсем мало света, несравнимо меньше, чем Том видел в глазах Лиз. Она перехватила руку и теперь сама держала его пальцы в ладонях — грея. — Тебе холодно? — голос Лиз звучал так просто и естественно, что у Тома перехватило дух. Он облизал губы: — Нет, — в горле у него пересохло, голос от чего-то стал хриплым. — У тебя руки очень холодные… Лиз не спрашивала, но Том ответил: — Они всегда такие. Не знаю, почему. Она кивнула, растирая его пальцы в ладонях. Это было… хорошо, только дышать стало еще сложнее. — Лиз, что-то случилось сегодня? У тебя такое… грустное лицо. Кто тебя расстроил? — Не расстроил, я просто устала. Сегодня малыши дежурили в первый раз, а средний только перешел из младшей группы. Помогала им много, вот и устала. — Совсем? В смысле… Очень? Том знал, что звучит не очень-то понятно, но Лиз ответила: — Нет, — она тряхнула волосами и чуть улыбнулась, ускользая взглядом к окну, спросила внезапно. — В твоей школе учат астрономии? — Учат. Только я ее не очень люблю, — Том усмехнулся. — А я люблю. Но здесь есть только небо. Я люблю смотреть на него. Оно каждый раз словно картина, только живая. Оно движется и дышит. — Жалко, что тут окно заколотили. Том бросил на доски печальный взгляд, ему действительно было жаль. Его переполняла странная уверенность, что посмотри он наверх рядом с Лиз услышал бы, как небо дышит. — Да нет, так даже интереснее, — Лиз двинулась к окну, Том не хотел отпускать ее и оттого пошел следом. Она приблизилась к окну вплотную, насколько позволял подоконник, и прижалась лбом к доскам. — Встань сюда. Том подошел и склонил голову, так что их волосы переплелись. Там, за щелью между досок, за той самой щелью, через которую утром пробивалось солнце, сейчас была тьма. Но не черная и не беспросветная, а очень густая сине-дымчатая тьма, озаренная светом множества звезд. Они складывались в витиеватые узоры, не те, что учили на астрономии, а совсем другие. Ночные светила подмигивали Тому. Они шептались о чем-то в тишине. Он оторвался от вида и понял, что Лиз теперь сидит на подоконнике и смотрит на него. Смотрит так, как никто и никогда не смотрел. Почему-то она все делала так, как никто и никогда не делал и, Том был уверен: не сделает. «Я никому больше не позволю смотреть на меня так.» Ее волосы и сами по себе были, как сияние, словно лучи солнца, начинающего садиться. А глаза все делали искренне. А еще у нее была очень нежная кожа, Том помнил ее на ощупь. Как и ее очень красивые руки. Том знал, сейчас она улыбнется, чуть приподнимая брови. Так и произошло. На ее щеки лег легкий румянец, Лиз склонила голову чуть набок и легонько прикусила нижнюю губу. «Какое кощунство! — мелькнуло в голове, а следом: — Какие у нее, оказывается, губы: чуть влажные — невозможно не смотреть — и совершенно сказочного цвета.» Лиз сидела на подоконнике в дурацких, мужских, закатанных до коленок брюках с множеством нашитых вручную карманов, опираясь на руки. Сейчас они были совсем близко… Лиз смотрела чуть снизу, насмешливо и дерзко. Том не понимал, что она делает, но читал по ее губам: «Ты словно впервые увидел небо, а ведь оно как ты». Лиз подалась вперед, и Том почувствовал ее губы на своих. Прекрасные и приятно прохладные. «Что происходит?» Том, кажется, понял, что значит «сносит башню» — это когда вот так: когда резко и внезапно бьет в голову, когда свобода, когда невозможно вдохнуть и дышишь сквозь зубы, свои и ее… И так он еще никогда не дышал. Мир — это она. Мир пахнет мятой и ромашкой. Он теплый и слегка влажный. Робкий и нежный, но уверенный. Не отпуская ее губ, лаская их в ответ своими… — так выглядело щемящее безумие, от которого подгибались колени — Том уже не помнил, что это только поцелуй. Он взял руки Лиз и положил себе на плечи — она обняла за шею. Крушение продолжалось! Падать и взлетать. Том хотел так, что чувствовал, как почти кончает от поцелуя. Боясь оторваться, он запустил пальцы в волосы Лиз. Это все — бесконечность, или один миг — и Тому было мало. Он дернул полы рубашки, заставляя ее расстегнуться — так просто и так привычно. Он спешил и даже соблазнял, глядя на Лиз, широко открытами глазами. Встречая ее взгляд, такой серьезный и глубокий. С трудом оторвавшись, он присел рядом с Лиз на подоконник, чтоб только не упасть. Голова продолжала кружиться и показывать очередной салют. Чувствуя прикосновение Лиз к плечу через жесткую ткань рубашки, Том сжимал кулаки, чтоб не застонать, и лишь выдохнул. Он никогда бы не поверил, скажи ему кто, что это может быть так. — Ты дрожишь… — голос Лиз звучал по-особенному. Его и правда била дрожь. Докатился… А к щекам прилило что-то горячее и, наверное, позорное. Кажется, Том краснел. Первый раз в жизни. Хотелось закрыть лицо руками. — Тебе плохо? — теперь голос Лиз обрел совсем встревоженные интонации. А Том словно смотрел на них со стороны: — Мне… хорошо, — он слышал себя и собственный тихий смех издалека. Лиз придвинулась ближе, и Том снова взял ее за руку. — Честно, если бы я не знала… подумала бы, что ты еще никогда не целовался! — очень искренне удивилась Лиз. Том снова усмехнулся: он еще никогда не целовался… — это была правда и, пусть это прозвучало бы глупо, но ему хотелось, чтоб Лиз знала… не понятно правда — зачем. — Ты права, я действительно до сих пор никогда не целовался. — Несмешная шутка, — нахмурилась Лиз. — Я же знаю, что у тебя были девушки и не одна, а, вспоминая наше первое знакомство, даже возьмусь утверждать, что их было достаточно много. Тому стало смешно, но он сдержался. — Эйден, для того чтобы заниматься сексом, целоваться необязательно. Том не выдержал и фыркнул. — Что? — поразилась она, ее глаза расширились, а зрачок в нынешнем полумраке занял почти всю радужку. — Ты никогда не целовался?! Ты? — Нет. Не целовался, я же сказал, — почему-то Том опять начал краснеть. — Но… Почему? — развернувшись всем корпусом, Лиз убрала волосы от лица. «Дракл! Ну и как отвечать на этот вопрос?» Том и сам не знал. Пытаясь понять, он в итоге сказал первое, что пришло в голову — подумал вслух: — Мой первый раз не располагал к поцелуям. А дальше… Это не казалось мне необходимым или значительным. Как-то не соответствовало моменту. Наоборот, я всегда считал, что это бред. Просто… в голову не приходило, что может быть так. — Как? — улыбнулась Лиз, и в ее глазах вспыхнули шальные огни. — Так… — Том многозначительно взмахнул головой, откидывая с глаз челку. — То есть… Зна-чит… это… бессмысленно? — она хитро улыбнулась. Том озадачился: «Дразнит?! Или я просто извращенец?» В любом случае он купился и, подогнув колено, тоже развернулся к Лиз, так что они оказались лицом к лицу, почти касаясь друг друга носами. — Нет, не бессмысленно, — сознался Том. Он знал, что ему нельзя так смотреть на Лиз, из-за этого все с ним становилось не так. — Значит, не целовался… — Лиз снова прикусила губу, в ее глазах разгоралось уже настоящее пламя. Она провела пальцами по щеке Тома. Обжигая… Он непроизвольно подвинулся навстречу. В голове гудел вихрь, что-то звенело и стучало, будто каплями об асфальт. Контролировать… Но Том уже ни хрена не контролировал. Он поймал губами пальцы Лиз, целуя невесомо, а потом провел по ним языком. Теперь покраснела уже она. Том хотел снова почувствовать ее горячий рот, до дрожи в кончиках пальцев, но остановился и спросил: — Лиз… Но… Как же то, что я тебе отвратителен? Ты же так сказала… Усмешка сама наползла на его лицо, неконтролируемо и с вызовом. Но… Ему почему-то было так важно услышать ответ. Лиз вздохнула и посмотрела на него, как на идиота. — Сказала. И тогда было так. Ты делал, то что делал, и мне это не нравилось. А теперь… Все иначе. По-другому. И мне хорошо здесь с тобой. Балда ты! — Лиз чуть склонила голову на бок. — Я не балда, — скорее для порядка возразил Том. Он перестал сомневаться — сам подался навстречу и поцеловал ее, надеясь, что это, как секс, и можно сделать все правильно интуитивно. Кажется, так оно и работало — секунд через тридцать Том вообще перестал задумываться о чем-либо. Они лежали на полу, сплетаясь ногами, и целовались. Именно это было для Тома совершенно новым и будоражило много сильнее, чем можно было предположить. Поцелуи, прикосновения через одежду и разговоры где-то между вдохами, чтобы набрать побольше воздуха. Раньше Том был уверен, что от неудовлетворенного желания умирают, но нет. По крайней мере, не в первую ночь, точно. Лиз не стеснялась и казалась совершенно бесстрашной, но от того, что было между ними, и без того сносило крышу. Том целовал ее в захлеб, так же как и слушал. Она рассказывала о небе, спрашивала Тома о том, что ему нравится. И приходилось задумываться, так как быстро на ум приходил лишь один ответ: «Ты.» «Ты нравишься мне.» Они заговорили о книгах, и это стало неожиданно общей темой, не то, что окном — дверью в новые миры. Том даже рассказал ей о библиотеке в Хогвартсе. Он выучил Лиз на запах, на ощупь и на вкус. Потом она устроила голову на его плече и уснула. Том так и заснул, глядя, как она дышит во сне.

***

Время в эти каникулы летело стремительно, Том и не заметил, что уже приближается новый учебный год. Шла середина августа, воздух вокруг загустел и застыл от постоянной жары, от земли парило так, что ночные росинки испарялись с травы почти мгновенно, не доживая до рассвета. Погода усыпляла, заставляя искать тень или прятаться от жары за стенами приюта. Они с Дагом сидели на крыльце. Даг курил, а Том — нет, посасывая вялую, измученную отсутствием дождей травинку. Как ни странно, после того разговора с Паркиным, Том почти бросил курить и вспоминал свою привычку только, когда ему было ощутимо не очень. Том думал, а Даг не мешал. Он хоть и не отличался умом, но всегда чувствовал, когда к Тому лучше не лезть. Ну, как это возможно, чтоб с одним и тем же человеком было одновременно очень легко, до бешенства чувств и захватывающего счастья и одновременно невыносимо трудно? Тому с Лиз было. Они были вместе. Но может быть и не были вовсе? Так странно… аномально. Они уже ни от кого не прятались, и все вокруг понимали, что они встречаются. Однако, из вечера в вечер они виделись на чердаке. Без Лиз было невозможно. И, скорее всего, она это прекрасно понимала потому, что вовсю пользовалась. Лиз любила выдавать Тому свои суждения о его поступках, а он сам странно к ней прислушивался. Утешало то, что и она, видимо, тоже не могла без Тома. Конечно, только так! Они могли говорить о чем угодно, добывая интересные темы ото всюду. Это продолжалось часами. Вроде бы, благодаря Хогвартсу, Том знал и умел больше, но Лиз улавливала все мгновенно и после небольшого объяснения могла говорить практически на любую тему, иногда оказываясь точнее и острее в своих выводах. Она знала огромное количество легенд и детских сказок и потрясающе их рассказывала. После ее сказок Тому обычно снилось что-то хорошее, а без них в девяноста процентах случаев снова и снова снилась библиотека. И это было наименее неприятное из всего, что являлось к нему во сне в отсутствие Эйден. Сны напоминали Тому о его цели. Вернувшись в школу он рассчитывал продолжить поиски родителей. Должны же у него быть родственники! Он жаждал найти их. Фантазируя, что, судя по его способностям, его родители весьма сильные волшебники. Том знал о них так мало. Только то, что его мама умерла. Он не понимал почему: волшебники не умирали в родах. Но отец-то у него должен был быть. Просто он о Томе не знал. Могло, правда, быть, что и папа тоже… умер? Может, поэтому мать и жить не захотела, но есть же тогда… дедушки, бабушки? «И я их найду! Нужно только время.» Периодические видения библиотеки, а вместе с ней и противное зовущее шипение, наталкивали на мысль, что Тому не показалось — он действительно его слышал, не во сне — наяву. И стоило выяснить, что это такое. «Вернусь в школу — займусь.» Эти мысли иногда успешно отвлекали его, занимая время без Лиз, но… Каждый раз, расставаясь с ней, Том лишь обнаруживал, как много они еще не обсудили. Иногда они спорили, но и в этом была своя часть восторга. Встречались они не каждый день, но достаточно часто, хотя Тому все было мало. Оставалось верить, что и ей тоже… Но после перерыва в сутки, входя в темноту и затхлость маленькой комнаты под крышей, Том просто брал ее лицо в ладони и целовал. Иногда было принципиально важно, чтоб она подошла первая. Терпения хватало. Том всегда добивался, того, что хотел — она обхватывала его за шею руками, подавалась вперед, ведя носом по его шее, чуть приподнимала голову, и он ловил ее губы, раскрывающиеся ему навстречу, ждущие. Случалось, он прицельно дразнил Лиз. А порой, казалось, что Лиз дразнит его. Но они все еще не перешли ту грань — они не занимались сексом — каким бы невероятным это не казалось — тихий ужас Тома и постоянная тренировка выдержки… Засыпать рядом с ней, не позволяя себе ничего больше чем объятия и руки, заползающие ей под блузку, блуждающие по спине, изучая каждый изгиб и каждый позвонок, и поцелуи, пусть и в шею, и даже уже в плечи, но… Они поспорили тогда, в их первую встречу. Стойкости Лиз позавидовал бы любой, словно ее тело совершенно подчинялось ее душе, и не было у нее никаких противоречий и вопросов. Но теперь Тому было нужно точно знать, что она хочет. Хочет его очень сильно, в том самом проклятом смысле! Не только физиологическом. Том долго думал об этом и понял, что то желание, которого он ждет, означает хотеть во всех смыслах сразу. Чтобы у них все случилось, Лиз должна была захотеть его и как человека, и как друга, и как мужчину. «Я должен стать ей нужен, нужен настолько, чтоб она получала удовольствие не только от того что я делаю, но и просто потому, что я рядом. Именно я, а не кто-то другой.» То же, что Том чувствовал рядом с ней. Он был уверен, что первый раз с Лиз возможен только так. Иногда ему казалось, что уже пора, но он сомневался. Понадобилось какое-то время, чтобы Том осознал: ему просто хотелось, чтобы она об этом… сказала? Вот так просто и прямо, как она одна умела — взяла и в одну из ночей сказала, что хочет его. Казалось, это было нужно даже больше, чем почувствовать себя в ней — так сильно, что становилось необходимым условием. «Ее тело может быть моим, стоит стать чуть настойчивей, но мне мало тела.» Том очень надеялся, что не умрет в тот момент, когда услышит от Лиз долгожданные три слова, не рехнется от взрыва в мозгу, поскольку головокружение до сих пор сопровождало Тома и в момент обычных поцелуев. И страшно хотелось пить. Хорошо, что натренированный уже до рефлекса контроль над магией все еще был с Томом, а то стихийных всплесков было бы не избежать, и конспирация полетела к черту. Хотя… было бы красиво обнимать и целовать Лиз под беззвучно разлетающимися снопами разноцветных искр, под звук трескающегося оконного стекла. Или треска не было бы слышно из-за того, что окно заколочено? Лиз знать таких подробностей не могла, но чувствовала его состояние безошибочно, точнее и на более далеком расстоянии, чем вредноскоп, ощущал недобрые намерения, и Лиз это… заводило, пусть она и молчала. Но Том-то знал, что у нее голова кружится не меньше. Хотя самое сложное с Лиз было вовсе не в том, что у них не было секса. Его у Тома всегда было предостаточно, чтоб он уже не мог оказаться самоцелью. Но Лиз была упряма до невозможности, если дело касалось ее моральных принципов. А их взгляды на моральность и аморальность поступков отнюдь не были одинаковы. Критерии допустимого для Тома категорически не хотели вписываться в рамки Лиз. А Том не собирался ничего менять. Ну… может, только в мелочах. А Лиз не собиралась отступать от своего мнения и заявляла об этом совершенно открыто, ничуть не боясь. Это бесило. Хорошо, что Эйден была действительно умна и никогда не выражала свое недовольство при посторонних. Только иногда, в самых крайних случаях, если то, что происходило, по ее мнению, требовало немедленного вмешательства. Тогда Лиз встревала решительно, но без вызова и скандала, тихо, стараясь остановить Тома так, чтоб никто не заметил. Раньше, чем случится что-то, по ее мнению, недопустимое. В остальных случаях она молчала, выражая свое недовольство и несогласие, когда они оставались наедине. Зато, один на один Лиз высказывалась открыто и в весьма неприятной форме, зато всегда искренне и честно, что позволяло не ждать ударов в спину или обсуждения за спиной. Просто отмалчиваться не помогало. Один раз Том ушел. После этого пришлось самому к ней подходить, отлавливать… Просить о встрече. Обещать разговор. Надо сказать, что Лиз проявляла непонятный, алогичный гуманизм, который Том никак не мог понять. Например, Лиз считала, что драка должна быть не просто один на один, что Том и сам считал обязательным условием, иначе победа в драке не приносила удовольствия, то есть по сути была бессмысленна, но и только с противником, который это умеет и заведомо превосходит Тома по силе. Хорошо, что не по мастерству. Что ж… Эта задача хотя бы казалась выполнимой. Таких ребят было немного, но все-таки были. На остальных Том оттачивал свое мастерство словесных баталий, укрепляя собственные позиции. Проблемы возникли с приездом новенького, но быстро разрешились, мальчишка оказался не дурак и не соперник — понял все быстро и не отсвечивал. С Лиз было просто еще и потому, что Том… Решился и рассказывал ей многое о Хогвартсе, пусть и как просто о школе, выпуская магическую часть. Но Хогвартс был огромной частью его жизни, настолько, что Тому сложно было представить себя без этого. Иногда жутко хотелось выкинуть что-нибудь волшебное и красивое, Том много такого умел. Но подобные порывы он научился контролировать основательно уже на втором курсе, а после лета переходил уже на пятый. Нельзя было позволять себе так расслабляться. Хотя Лиз бы понравилось, и, наверное, даже продвинуло их отношения. Но Том хотел быть ей нужен сам по себе, а не потому, что волшебник. С Лиз было сложно, потому что, если Том просыпался утром под зов загадочного голоса, то настроение его было далеко не хорошее. Он разряжался, как умел, делал что-то совершенно для себя обычное, то, что и всегда. Но Лиз это почему-то нормальным не казалось, тем более не казалось правильным, и… она становилась холодной. Застывала, леденея на глазах, Том этого не переносил. Если бы это был кто-то еще, но с такой Лиз было аномально. Тяжело. Невыносимо… Казалось, будто она так наказывает его. И от вопроса: «Кто она такая, чтоб наказывать меня?!» — Том плавно перетекал в ощущение: «как мне сделать хоть что-то, чтоб она перестала?» И Том ничего не мог с этим поделать. Тома расстраивало, когда Лиз злилась. И в тоже время возбуждало. Гремучее сочетание всегда мешающее думать. А ругались они минимум два раза в неделю, и это учитывая то, что Том старался быть более мягким и терпимым, чем все предыдущие пятнадцать лет вместе взятые. Наверное, все думали, что он спит с Лиз, потому как никто не лез с идиотскими вопросами. И замечательно было, что они так решили, потому что Том хотел только Лиз. Он бы, наверное, смог с кем угодно, если представить ее, но от этих мыслей сразу переполняло отвратительное ощущение, как после последнего раза с Линдой. Оказалось, нет ничего противнее, чем хотеть одну девушку, но трахать другую, полностью отдавая себе в этом отчет. Почти никакого удовольствия, а потом настолько мерзко от себя, что забыть невозможно. Но до самоудовлетворения Том опускаться не собирался, никогда он этим не занимался и не будет! Лиз же не железная… Когда-нибудь… Скоро. Лиз знала, что Том пытался найти родителей. Говорила, что главное — это чтоб папа был жив. И не важно какой он, если живой — уже счастье. Том не совсем разделял ее точку зрения, но не спорил: родители Лиз умерли, а она их очень любила, особенно папу, который вырастил ее. Спорить с ней на тему семьи — читай, прицельно выводить из себя — это никому не нужно. У Тома и так неплохо получалось ее бесить, причем совершенно случайно… у Лиз его тоже, надо сказать. От самокопания Тома оторвал чей-то настойчивый, знакомый голос. Он поднял голову и встретил тоскливый взгляд сестры Кирк. — Том, уже август, лето кончается. Сестра Дрю просила передать тебе, что ты должен к ней подойти где-то за неделю до сентября — получить благословение на отъезд в школу. Том кивнул, хотя внутри разверзалась бездна. Блядь… Забыл! Знал, что так будет и… забыл. Сука. Сердце в груди словно замедлило свой бег, Том почувствовал, как холодеют руки, но на его лице эти эмоции никак не отразились, только губы скривились еле заметно. Том взял подожженную сигарету у мгновенно напрягшегося Дага из руки и глубоко затянулся, ощущая, как рот и легкие наполняет горьковатый дым от низкопробного табака. Дым наполнил легкие вместо воздуха, позволяя держаться.

***

В столовой было нечем дышать и пахло прокисшей капустой. Стол грязный, отвратительно липкий блестел в свете ламп. Том подошел к соседнему, там сразу же уступили, а Даг принес им обоим тарелки с кашей и неуклюже опустился рядом, чуть не роняя стул. «Мерлин, я пшенную кашу терпеть не могу — ненавижу!» Но дело, конечно было не только в каше. Сестра Дрю не шла из головы. Есть совершенно не хотелось. Том ковырял вилкой кашу, попробовал. Гадость какая! Просто отвратительно. Том сидел и смотрел на серые слипшиеся хлопья в мелкой щербатой по краям тарелке. Мало того, что еда — дрянь, так еще и порция смешная! Какая паскуда сегодня раздает? Том повернул голову. Брукс. Свин Брукс. — Эту дрянь вообще невозможно есть, — сказал Том уже вслух, поднимаясь и приближаясь к окну раздачи, останавливаясь напротив Брукса. — Свин, это что за бурда и почему ее так мало? — получился не голос — почти шипение. — Ешь, что дают, Том. Нормальная каша. Пшенка… самая обыкновенная, как раньше, — Свин тупо ухмыльнулся. Он был старше Тома и на полголовы выше, а еще раза в три шире и поэтому бывал бессмысленно смел… до определенного момента. — Брукс, это помои. Я… это… есть не буду. — Ну и не надо. Иди уже отсюда, Том, иди, не занимай окно. Брукс сделал рукой жест, словно отмахиваясь от Тома, как от надоедливой мухи. Том сверкнул глазами, придвигая к Бруксу свою тарелку. Свин задел ее рукой, и она спланировала на пол. Старая посуда легко разбилась, жидкая каша теперь растекалась по плитке пола. Внутри Тома нарастало бешенство. «Я ненавижу… Просто ненавижу.» Том опустился на корточки, взяв с раздаточной пустую тарелку и ложкой собрал в нее безвкусную пшенку прямо из-под ног. Чувствуя затылком, как недоуменно таращится на него Свин. Том поднялся, выпрямился. Все в зале пялились, Том чувствовал, но смотрел Бруксу в глаза. — Жри. Том держал тарелку у Брукса под носом. «Я ненавижу!» Ненависть была так сильна, что Том, кажется, был способен на какую-нибудь невербальную гадость. На все что угодно. «Если Брукс сейчас что-нибудь скажет, я его убью.» Том не старался и не смотрел устрашающе, но, наверное, это все получалось само собой. Дурацкая улыбка сползла с лица Брукса, а в маленьких свиньих глазках вспыхнул страх. Он разрастался, заполняя расширившиеся до предела зрачки, и через секунду стал почти ужасом. А Том просто смотрел на него и хотел уничтожить, просто чтоб выпустить наружу ненависть, чтоб она не билась внутри, раскурочивая грудину. И неважно, что ненавидел он вовсе не Свина. У того задрожали руки, но Брукс взял ложку, зачерпнул кашу и быстро проглотил ее, почти не жуя. «Наверное, так ведут себя люди под Империо.» Тому стало смешно, но он не смеялся. И не колдовал. Вроде бы. Третья ложка. Четвертая. Брукс вдруг вскрикнул, зажимая рот руками. Сквозь его толстые пальцы просочилась густая ярко-алая кровь. Тарелка! Придурок. Осколки же… Кровь отрезвила Том, он, наконец, сообразил, что делает. Он почти успокоился, но ему уже далеко не было весело. Резко развернувшись, он вышел из зала. Для всех он победил. Но вот сам Том не был в этом так уверен. Он вышел на воздух и долго курил, затягиваясь так глубоко, что легкие начало разрывать и перестало хватать воздуха. Потом к нему присоединился Даг и другие ребята — все в восторге от случившегося представления. А потом сигареты кончились. И не осталось повода дальше откладывать. Ждать дольше было нельзя. В конце концов, ничего страшного ведь не произошло. Том поднялся на чердак, пересчитывая ступеньки под ногами. Когда он открыл дверь, она противно заскрипела, оповещая о его приходе, но… Лиз стояла у окна, но не повернулась, делая вид, что не замечает Тома. Том ждал. Но ничего не происходило. — Лиз, хватит. Ничего не случилось. Все… В порядке. Она так и стояла к нему спиной, словно искуссная статуя. — Черт! Как меня это достало! Том подошел, пытаясь взять ее за руку — Лиз отдернула ладонь и отшагнула в сторону. Том попытался обнять, развернуть к себе — Лиз снова его оттолкнула. Том поймал ее взгляд… Салазар! В ее глазах что-то… Непонимание, почти презрение. Дрянь! Она снова думала, что все понимает. Но это — не правда! Ни хрена… Это Том знал о ней почти все, а она о нем ничтожно мало. Если она после этого… этой глупости смотрит так и смеет презирать, то… Интересно, как бы Эйден смотрела, узнай она о Томе и сестре Дрю. Что он делает у сестры Дрю… Что сестра Дрю делает с ним. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Факт остается фактом. Эта домашняя девчонка вытрет об него ноги? Уже вытирает. «А я просто смотрю.» Хотя нет, не просто: Том видел ее напряженную, абсолютно прямую спину, чувствовал, как она злится на него. Чувствовал и хотел. Сейчас был один из тех моментов, когда Том сделался ей неприятен, но никогда еще не было настолько… И это злило. Очень злило. Кровь внутри кипела, быстрее бежала по венам, клубилась. Как давно этого не было. Она подступила к горлу, как в приступе тошноты. Но Том ничего не ел сегодня. Лиз никогда не поймет и не примет. Ей на хрен не сдался тот, кого она презирает. Том больше не контролировал злость. Он толкнул Лиз на пол, прижал ее запястья к неровным доскам, нависая сверху. В этот момент ярость стихла, но осталось желание подавить, растоптать — доказать, что все не так просто, что все во, что она там верит ни черта не значит, что это бесполезная ересь. Том целовал. Куда угодно, только не в губы, как было до встречи с Лиз. Целовал везде, куда мог дотянуться, оставляя засосы и следы укусов, не выпуская руки Лиз и удерживая ее ноги коленями. Лиз упорно сопротивлялась. Она что-то говорила, но Том умел не слышать, когда не хотел. А он не хотел и не мог остановиться, а потом… Наткнулся на ее взгляд. И это… оказалось страшно. Ничего никогда он особо не боялся, но сейчас испугался. В ее глазах было все. В них стояли слезы, в них появилась странная обреченность, остался гнев, плескалась ненависть и боль… очень много боли, обиды и… То, что, скорее всего, зовется презрением, тоже не исчезло. Но было и еще что-то. Что-то теплое… там, в глубине. Надежда? Надежда на то, что Том найдет в себе силы остановиться. Сумеет… И Том остановился. И отпустил. Он сел рядом, пряча в ладонях горящее лицо. «Я идиот. Черт! Это конец. Я проиграл? Это неважно… Я потерял. Попытаться…» Надо было попытаться что-то сделать. Но Том никогда не умел просить прощения. Он закрыл глаза, слушая, как Лиз быстро встает, отступает подальше и, тяжело дыша, поправляет одежду, а потом идет к двери — уходит. — Я не хотел… — фраза догнала Лиз у самого выхода. Дверь хлопнула. — Прости меня, — выдохнул Том в пустоту. Глаза открывать не хотелось. Он знал, что это конец. И ему было плохо. Пустота… Черная и зияющая… пожирала его. Том ненавидел ее, но ей было все равно! Она… сама по себе. Том не мог ее остановить и сидел, вцепившись руками в волосы.