Несколько шагов до темноты

Свет играет против тени, В полночь ярче звездный час, В дерзости хитросплетений Каждый видит шанс. Чередует чет и нечет Жизни шахматный пасьянс. Бог-крупье лениво мечет… Мы же только ловим шанс! Играем? Конечно, играем! Тьмою ада, светом рая Живем, играя… (Мюзикл Игра, партия «Играем» слова Я. Кеслера) История магии, история магии… история магии. Девяносто девять и девять процентов учеников Хогвартса терпеть не могли Историю магии. Наверное, именно поэтому она являлась одним из самых важных предметов в школе — всем назло. Вел этот урок профессор Флитвик. Он же преподавал Чары, но изучение заклинаний и само по себе было интересным. А вот на Истории магии у профессора Флитвика ученики обычно совершали самые важные открытия: выясняли личные отношений, занимались самоанализом, повышением успеваемости по другим предметам, художественным творчеством, чтением, восполняли потребность в здоровом сне — в общем, интересовались на уроке чем угодно, кроме истории магии. Что неудивительно… Профессор Флитвик был личностью творческой. Это понял бы каждый, кто хоть раз видел, как этот маленький, но самоотверженный человечек, не жалея себя, дирижирует школьным праздничным хором, стоя на табуреточке, чтоб первокурсники могли не нагибаться при взгляде на своего музыкального руководителя. Рассуждая же на тему истории, профессор думал о чем-то своем, без сомнения, прекрасном и значимом, но уловить нить его повествования было практически невозможно, зато его мягкий мелодичный тенор побуждал к размышлениям или же призывал Морфея. Видно, тот тоже приходил послушать Флитвика. Профессор же всегда оставался крайне рассеян и обычно не замечал вокруг себя ничего, даже студентов, и уж тем более ему было безынтересно, как и кто списывает у него на зачете. На первом курсе скучно было настолько, что Тома обуял исследовательский интерес: возможно ли трансфигурировать профессора до нормальных человеческих размеров? Проштудировав достаточно книг, он обнаружил все необходимые для эксперимента заклинания и решил проверить их эффективность, причем, не размениваясь по мелочам — сразу на профессоре. Заклинание было сложным, особенно для первокурсника, но нельзя сказать, что у Тома совсем ничего не получилось, просто вышло немного не то, на что он рассчитывал. Флитвик действительно ощутимо прибавил в росте. Точнее… вытянулись у него только ноги, а вот все остальное осталось прежним. Подрос профессор настолько, что достиг не меньше, чем трех метров. И в маггловской квартире легко достал бы макушкой до потолка. В Хогвартсе с подобными неудобствами он не столкнулся, но взирал на учеников с высоты своего нового роста с ужасом! Тут-то и открылось, что Флитвик боится высоты. Не то Том планировал и, естественно, оказался в кабинете Диппета. Директора там, конечно, не было, зато был Дамблдор. Его взгляд был еще лучше взгляда Флитвика: он раздражал Тома до сих пор. Наказал его Дамблдор банально и просто: объявил, что экзамен по истории магии Том будет сдавать лично ему. Это было, Мерлин как, умно, конечно. Том осознал, что попал: в том, что Дамблдор знает историю, он не сомневался. Но слушать профессора Флитвика не получалось, как Том ни старался, и он штурмовал библиотеку. Благодаря чему обнаружил, что история магии — очень интересный предмет, особенно, если читать не учебники, а просто книжки. Тогда-то его осенило и другим: сведения о сильных магических семьях можно обнаружить не только в книгах по истории Хогвартса, но и в книгах по истории магии. История увлекла Тома. На занятиях Флитвика он научился проводить время с пользой — читал книжки по его же предмету. И экзамен Дамблдору сдал на «отлично», но интерес к истории лишь возрос, и Том продолжил читать. К середине третьего курса достойные книжки по истории магии в открытых секциях библиотеки закончились, а Том начал понимать эту науку, не как набор стремных исторических фактов и имен, а как закономерности магического развития, и полюбил ее. Школьную программу он знал к этому времени всю, включая даже то, что преподавали на факультативе на седьмом курсе. Кроме того, все эти изыскания привели к заключению договора между ним и профессором Слизнортом, условия которого они оба соблюдали до сих пор. Тогда Слизнорт доверительно отвел Тома в сторону, а потом и в свой кабинет, где начал выражать свое восхищение его потрясающей успеваемостью: — Том, мальчик мой, ты меня поражаешь! Третий курс, а такое стремление к знаниям, а главное, какой талант. Но я вижу в тебе огромный потенциал и как в личности. Ты можешь достичь намного большего, чем все твои однокурсники. К такому уровню должен стремиться каждый слизеринец. Слизерин — наша гордость! Здесь не только дают знания, тут ты осознаешь законы, по которым можно побеждать в мире. Слизнорт иногда перегибал. Он имел обыкновение приукрашивать… или не докрашивать, или вообще изменять события, придавая им тот оттенок, который ему больше нравился. А нравился профессору Зельеварения исключительно тот цвет, который выставлял его в более выгодном свете, приносил ему большую выгоду, или тот, который устраивал в текущей ситуации более сильного собеседника. Тому нравился этот прием. Сам он использовал его, стараясь не повторять ошибок собственного декана. Не было смысла перекрашивать видение тому человеку, который сам так делает. Он сразу почувствовал бы. Зачем же давать кому-то повод сомневаться в своей искренности? Преподносить события со своей колокольни умели все, но большинство делало это случайно и топорно. Слизнорт же прокалывался только с Дамблдором. Ну и с Томом, совершенно напрасно делая скидку на возраст. Что мешало ему с Дамблдором, Тому было непонятно. Тот предпочитал правду и терялся, когда ждал обмана, а получал искренность. Но Том не собирался указывать Слизнорту на его ошибки. Вряд ли декану бы это понравилось — Слизнорт был самокритичен, не более чем вейла в окружении толпы влюбленных поклонников. Поэтому Том никогда не возражал ему по непринципиальным вопросам. Когда Слизенорт хотел от него чего-то, он всегда предлагал что-то взамен. Слизнорту, наверное, казалось, что просит он больше, чем предлагает, но это были равноценные сделки. Том не был уверен, что ему светят именно те перспективы, о которых говорил Слизнорт, но знал: он собирается попросить. А значит, предложит обмен. И Том молча улыбался, пытаясь смотреть куда-нибудь сквозь декана, чтоб «паук» не заметил, каким интересом горят у него глаза, и не предложил меньше, чем собирался. — Том, ты всегда понимал, что Слизерин особенный. Наше место — первое. Каждый слизеринец — будущая элита нашего общества. Но… Тут Слизнорт сделал драматическую паузу и понизил голос, хорошо хоть на шепот не перешел. Том изо всех сил старался не усмехаться: профессор любил пафосные речи и поощрял соответствующее к ним отношение. — К моему глубочайшему сожалению, далеко не все студенты Слизерина осознают свои возможности в раннем возрасте. Они не только не развиваются сами, но и сбивают с верного пути остальных. Том почувствовал, что декан намекает и не на кого-то, а на тех, кто имел к Тому непосредственное отношение, недаром ведь выговаривал ему, а не в лицо тем самым, сбивающим с пути? Поняв, что он имеет в виду Берта и Нэйта, Том начал закипать. Учеба не особенно интересовала их, хотя в любимых своих предметах они оба могли дать фору многим. Но Том все еще не мог угадать: чего же Слизнорт хочет? Потому держался и кипел тихо. — Это не делает их хуже, так как преуспеть можно еще во многом, не только в учебе… — продолжал Слизнорт. Чертовски проницательный, он словно чувствовал Тома. Но не совсем: тот терпеть не мог, когда с ним вот так говорят… Но декан об этом не знал. И Том просто стоял и слушал его, убеждая себя успокоиться и прекратить злиться, чтобы Слизнорт больше не мог прочитать его, ведь невозможно разгадать отсутствие эмоций. Том сделался очень серьезен и больше совсем не сердился, единственное, чего ему теперь хотелось — ускорить время, перемотать его немножечко вперед, узнать, наконец, чего же Слизнорт хочет. Такое вступление перед основной речью означало, что Слизнорт подозревает — предложение Тому не понравится. Что давало Тому преимущество: можно было играть на опасениях декана и ставить собственные условия. Слизнорт уже настроился на то, что придется долго уговаривать и был готов согласиться почти на все, что Том попросит взамен. Оставалось дождаться, пытаясь не показать ничего, даже того, как Том ждет. Он с раннего детства ненавидел ждать, но что-то не любить — не значит не уметь этого. — Но тут школа, Том. Мне кажется, что многие наши студенты забывают об этом. Не понимают, что мы должны быть первыми, но этого не произойдет, если низкой будет успеваемость учеников факультета. Том все сдерживался и не торопил Слизнорта. Хотя так и подмывало спросить: «Ну и?» Слизнорт же смотрел на него пристально, не моргая, буравил черными дырами расширившихся зрачков, почти закрывающими бесцветную радужку, пока его улыбка источала сахар, окутывая, как патока. Слизнорт прекрасно подавлял взглядом, но Том любил играть с ним в гляделки: не боясь и тренируясь на нем в немых противоборствах. Даже если он проиграл бы, катастрофы не могло случиться… Вдруг Том почувствовал холодное жжение в желудке, словно кто-то скребет острыми и длинными ледяными когтями, и каждое прикосновение — заклинание, вызывающее мгновенное обморожение. Ледяная вариация Ступефая — и ноги прирастают к полу, а каждый вдох отзывается в горле терпким эхом, словно наждачной бумагой по и без того гладкому и еще живому дереву. Раньше Том не замечал, ему просто такое не приходило в голову, но оказалось, что этот взгляд декана один в один похож на взгляд сестры Дрю во время утренних служб, когда она точно знала, что скоро состоится их беседа. Том не врал себе: он чувствовал страх, безысходность, бессилие, трусливое желание спрятаться от всего и… ненависть, бесплодную ненависть на собственную беспомощность. Что-то рождалось и рвалось наружу, желая выбраться резким ударом… Пинать… Слизнорт положил руку ему на плечо. Раздавить… Тома передернуло, ногти впились в ладонь, но в следующую секунду мышцы расслабились, и он, наконец, вспомнил, что стоит посреди кабинета декана. Слизнорт — напротив, и все же смотрит он не так, как сестра. Совсем не так. Его лицо, лишившись обычного здорового румянца выглядело удивленно и странно. Несмотря ни на что, похоже, в гляделки выиграл Том. Но кроме растерянности от профессора вдруг повеяло гордостью. Чего у Слизнорта было не отнять, так это того, что он действительно любил, когда у его учеников получалось то, что не должно бы, и… декан всегда считал это своей заслугой. Тому все еще хотелось стряхнуть с себя его ладонь, но он терпел. — Так что, Том? Ты ведь позанимаешься с ними? От его наглости Тома сразу отпустило. Это было абсолютно в духе Слизнорта: он предполагал, что Том вот так сразу согласится тратить свое время на дополнительные занятия с однокурсниками? Хотелось фыркнуть, но Том понимал: Слизнорту это очень нужно. Действительно надо. Единственный параметр, по которому Слизнорт превосходил Дамблдора — победы факультета. Кубок должен был оставаться у Слизерина. И Том вынуждено соглашался с деканом: если успеваемость Берта и еще некоторых красавцев не поднять, то победы не видать. И достичь этого было возможно, они же не были идиотами, но сложно. Ребятам должно стать интересно, должно хотеться выдать результат. Занятия не должны оказаться нудными и обычными, не должны и занимать много времени, чтоб его хватило на отдых и квиддич. Почти все ученики с низкой успеваемостью играли в команде. Нестандартная, трудная задача. Интересен может быть даже сам процесс решения. На самом деле, Том еле сдержался, чтоб не показать, насколько он доволен и задачей, и открывшимися возможностями. Он хотел согласиться, но на своих условиях. Только сперва выслушать, что Слизнорт сам собирался предложить ему. Том молчал, было даже смешно: это было нужно декану, и его терпение все равно кончилось раньше. Слизнорт вздохнул и поморщился, хотя остался доволен: ему нравились реакции Тома. — Том, я понимаю, что это, возможно, не самое увлекательное занятие, но я ведь не просто прошу, я готов предложить тебе кое-что взамен. Кое-что, думаю, весьма интересное для тебя. Теперь Том продолжил молчать из принципа, Слизнорт ухмыльнулся в усы, и Том, не выдержав, вопросительно приподнял брови. Декан счел это достаточным признаком заинтересованности: — Первый уровень запретной секции библиотеки, мой мальчик. У Тома даже дух перехватило: «Подлость какая!» Уловил ли Слизнорт только общий интерес Тома к библиотеке или понял еще, и чем он интересовался? Том хотел, действительно очень хотел этот доступ. Неважно, что можно читать только там или какие другие ограничения, всегда можно договориться, если очень захотеть. Том уже соглашался, соглашался, даже если бы Слизнорт отказал в его дополнительном условии, но ему показалось: «Не откажет.» Это был пустяк по сравнению с библиотекой и зависел он только от самого Слизнорта. — Это интересно, профессор. И нужно. Но… Слизнорт скривил губы, как любой слизеринец, не терпя частички «но». — Но… Мне нужно место, где бы я смог заниматься с ребятами и готовиться к этим занятиям. Отдыхать один, спать иногда… Мне нужна отдельная комната, профессор. Слизнорт задумался: рассчитывал, перешел Том или нет допустимый предел, решал. И решил в пользу Тома: задумчиво постукивая пальцами по гладкому белому подбородку, он протянул долгожданные слова: — Я предоставлю тебе комнату, Том. Почему нет, собственно? Только… Не стоит злоупотреблять моим безграничным доверием к тебе. Старайся все же ночевать в общей спальне. И, как ты понимаешь, я хочу видеть… результат. — Результат будет, профессор. Точно будет, я обещаю. Тома никогда не привлекала стандартная форма репетиторства, и вряд ли она бы заинтересовала его неугомонную аудиторию. И началась «Игра». Игра, правила которой менялись в зависимости от настроения Тома, чтоб никому не надоело. И пришла пора снова поменять их: начало года стоило отметить новой разновидностью игры. «Вот завтра соберемся и посмотрим, что можно придумать,» — решил Том, а пока заметил Нэйтана. Тот отвлекся от повествования Флитвика и, в книжку, что лежала у него на столе, не смотрел — глядел в окно. Том не знал, что уж он там видит, но оно ему было интереснее истории магии, это уж точно. «Не дождешься, Эйв, — подумал Том, — год новый, а учебу и победу Слизерина никто не отменял.» И написал записку, маленькую и беззлобную: «Нэйт, немедленно вернись в учебник или слушай Флитвика». Нэйтан поднял на него огромные обиженно-удивленные глаза, написал ответ: «Узурпатор,» — и уткнулся в книгу. Начав обучать ребят, Том достаточно быстро столкнулся с проблемой, что ему нечего делать на истории магии и не с кем поговорить. Том был один из немногих, кто знал Историю магии. Пожалуй, так же хорошо на их курсе разбирался в ней только Паркинсон, он не любит ее, но у него бабушка. Большинство же не переносило теоретические уроки Флитвика на дух. Нэйтан все равно засыпал, слушая о знаменательном сражении между эльфами и гоблинами черт знает какого года, и Том тоже скучал. Можно было бы дать Нэйту поблажку и поговорить с ним, но к хорошему быстро привыкают. И Том подтянул к себе тетрадь. Том специально сидел с Нэйтаном, так как заставить Эйвери слушать Флитвика не мог никто кроме него. Точнее Берт, скорее всего, смог бы, но никогда не стремился. И когда Тому нечего было делать и нельзя было помогать Нэйту, дабы тот хоть иногда думал самостоятельно, Том развлекал себя, как мог. Сложность состояла в том, что развлечение должно было быть таким, чтоб Нэйту не захотелось в нем поучаствовать. Таким образом, еще в конце прошлого года Том обнаружил, как интересно можно переставлять буквы собственного полного имени, причем во множество совершенно различных словосочетаний. Сейчас, глядя в тетрадку, он вспомнил, что в прошлом году на последнем занятии начал из букв имени составлять слова. Тренировка для ума — и полезно, и не скучно. Хватит до конца урока, как минимум. Интересно, сколько же их всего? Проще смотреть по алфавиту, слова на «а», слова на «d» и далее по буквам, что есть в имени. «Tom Marvolo Riddle Add, admiral, admire, admit, adore, aid, aim, air, alive, all, allied, alter, atom, avoid, dad, dam, dare, date, dead, deal, dear, detail, devil, devote, devoted, dial, die, diet, dill, dim, dirt, diver, divert, doll, doom, door, dot, dove, dread, dream, dried, drive, ear, eat, editor, era, evil, idea, ideal, idle, ill, immoral, immortal, iron, lad, ladder, lame, late, lead, let, liar, lid, lie, lime, litre, live, liver, load, lord, lot, love, mad, maid, mail, male, mall, married, mate, meal, meat, melt, merit, metal, middle, mild, mile, mill, miller, mode, model, mole, moral, more, mortal, move, oar, oat, odd, oil, old, olive, omit, oral, order, ore, oriental, radio, rail, ram, rare, rat, rate, read, real, rear, red, relative, removal, retail, rid, riddle, ride, rim, rival, river, road, roar, rod, role, roll, rot, table, tail, tailor, tale, tall, tame, team, tear, tell, term, tide, tie, time, trade, travel, valid, vile, violet, vote. За этим занимательным занятием спаренные уроки Флитвика пролетели незаметно. Всего получилось сто пятьдесят слов, а Том вроде не особо задумывался.

***

Время в первую учебную неделю проносилось стремительно, фактически оно просто исчезало, словно после пары поворотов хроноворота. Занятий поставили сразу много: минимум четыре пары. Тренировки по квиддичу начались уже во второй учебный день. МакГонагалл проводила собрания старост по любому поводу… и без. Преподаватели словно сговорились и выдали каждый по огромному домашнему заданию. Тому пришлось перенести «Игру» и временно отменить походы в библиотеку. Все это как-то само собой было отложено до пятницы. Пятница же оказалась каким-то волшебным днем: две спаренных Трансфигурации и такие же длинные Зелья. Трансфигурацию, как Том и думал, Дамблдор провел просто великолепно, но, тем не менее, последняя пара показалась Тому просто кошмаром, даже вспоминать об этом было неприятно до зубовного скрежета. Да и встреча с любимым деканом не вызывала у него большого воодушевления. Сегодня Слизнорт рассказывал о корне Беллатум-Сперум. Первая пара началась с того, что декан поведал о волшебных целебных свойствах этого склизкого болотного цвета корня и рассказал, что при правильной обработке можно сварить с помощью Беллатума порядка семидесяти двух различных противоядий. На самом деле растение обладало не целебным, а удивительным поглощающим эффектом. В том числе Беллатум поглощал негативные эффекты других зелий и даже некоторых заклинаний. Пока они пробовали сварить настойку, ликвидирующую практически все виды магической аллергии, обнаружилось, что Беллатум поглощает не только различные магические эффекты. Очищенный корень, брошенный в котел, поглощал все: цвет, запах, консистенцию, даже объем. Цвет у всего становился прозрачным, запаха не было вовсе, консистенция всегда становилась жидкой — зелье очень напоминало воду. По объему зелья всегда получалось вполовину меньше, чем должно быть. Профессор просветил их, что так выглядит как раз правильно сваренное зелье, и заверил, что на вкус оно тоже является безвкусным. Пробовать Том не стал, но и без него нашлись любопытные. — А у меня не безвкусное! — Выпалил Ренкверт и сделал большой глоток. «Придурок,» — успел подумать Том, а следом раздался возглас Слизнорта: — Что?! Профессор вдруг приобрел неожиданную скорость движений и в два прыжка оказался рядом с Ренквертом, по лицу которого расползались красные неровные пятна, а все сосуды стали четко просвечивать сквозь на глазах истончающуюся кожу, словно покрывая ее тонкой голубой сеточкой: Ренкверт хрипел. — Том, налей мне из своего котла! — велел Слизнорт. Том сначала протянул кубок, а уже потом сообразил, что тоже мог сварить поглощающее неправильно. На вид зелье Ренкверта ничем не отличалось от его собственного: оставалось только надеяться, что у Тома оно все же безвкусное. Слизнорт влил прозрачную жидкость в рот Ренкверту. Тот сел, громко втягивая воздух, пятна исчезали так же стремительно, как появились. Слизнорт, видимо, нисколько не сомневался в вареве Том, и эта мысль абсурдно радовала, как и сам факт того, что Том все же сварил зелье правильно. — Сэмюель, я сказал, что зелье должно быть безвкусным, но я не просил его пробовать. Но… раз уж так получилось… Сэмюель, каким на вкус было твое зелье? — Э… Таким… Ну… Палено-кисловатым что ли.? — А то, что я тебе дал? — уже с интересом спросил Слизнорт. — Вообще безвкусным, — уверенно ответил Сэм. — Поздравляю, Том, ты сварил очень хорошее зелье! Просто невероятно для первого раза, хотя… в тебе я был уверен. Улыбка у Слизнорта стала настолько самодовольной, словно это он сам сварил драклово зелье. — Пять очков Слизерину. Сэм, а с тебя я, пожалуй, не стану ничего снимать. Вышел неплохой показательный эксперимент на добровольной основе. Но в следующий раз будь осторожнее. Слизнорт потрепал ученика по голове. — Итак, продолжим урок. Кстати, у тех, кто отвлекся, не доварив зелье, оно уже переварилось и не годится к применению. Извольте начать сначала, господа. — Профессор, — позвал Том, — я так понял, что зелье Сэма было сварено неправильно и сработало как яд. Почему? И нейтрализовалось оно правильным зельем. Мы не проходили еще ничего, что бы так странно работало. Неужели вы не расскажете? Том не переставал улыбаться, задавая все эти вопросы. Слизнорт сперва тяжело вздохнул, но улыбнулся в ответ, как довольный кот — он ждал этого вопроса… от Тома. — Да… А я-то надеялся, что никто не заметит! — Слизнорт картинно всплеснул пухлыми руками. — Вообще, я не должен изучать с вами эту тему так подробно, но если вам интересно… К тому же у нас осталось время. Декан довольно сложил скрещенные ладони на животе. — Кстати, еще пять очков Слизерину. Ты очень верно подметил, Том. Все так и есть, как ты сказал. Сейчас объясню по порядку. Начнем с разбора нашего живого примера, — Слизнорт подмигнул Ренкверту. — Из Беллатума можно готовить прекрасные зелья, поглощающие различные эффекты, и их множество. А разновидностей ядов, которые можно сварить из этого корня, в два раза больше. Причем эти яды очень легко подсунуть человеку, словно простую воду, вряд ли он заметит. Обычно яды получаются совершенно случайно, когда искажается какой-либо из рецептов поглощающего. Вот наш Сэмюель, скорее всего, судя по вкусу, немножко переборщил с кожей борбонтьюбора и получил яд, истончающий все кожные покровы организма. Действие всех отравляющих из Беллатума стремительно, остановить его можно только в первые пять минут и только правильно сваренным поглощающим из этого же корня. Как вы поняли, огромная сложность состоит в том, что ни по цвету, ни по запаху невозможно определить, верно ли сварено зелье. Необходимо быть крайне осторожным. А вот яд… Какой яд у вас получился, вы можете определить с помощью вот такой специально изготовленной полоски. Слизнорт извлек из кармана тоненькую пластинку, деревянную, к одной стороне которой был прикреплен пухлый квадратик пергамента. Том едва не закатил глаза: декан был в своем репертуаре — ага… как же, не хотел он рассказывать… А необходимую палочку он всегда в кармане таскает? Но никто, казалось, не заметил. — Вы капаете на пергамент раствор-проявитель… Я позже расскажу интересующимся о его компонентах. Ждете несколько секунд, пока он впитается в пергамент, а потом из капельницы выливаете на него пару капель вашего зелья. Мистер Лестрейндж, давайте вот попробуем ваше. Конец палочки с проявляющим составом стал отвратительного ядовито-салатового цвета. — О! Бертольд, да у вас талант. Вы сварили очень редкий яд, приводящий к расщеплению всех слизистых клеток в организме. Надо же, я не ожидал! Берт после этих слов с таким интересом уставился на свое зелье в котле, что Том занервничал — вдруг и он решит проверить слова Слизнорта, и попробует, как работает его яд? — Видимо, вы переложили в зелье толченой печенки болотника, Бертольд. Но… Как вы подобрали нужную пропорцию? «Только бы не засмеяться… Только бы не засмеяться!» — уговаривал себя Том, не понимая, почему Слизнорт выбрал именно Берта. — Мистер Лестрейндж, — вздохнул Слизнорт тем временем, — вы бросили в котел печенку целиком? — Угу, — понуро кивнул Берт. — Зачем же вы это сделали, мой мальчик? Том знал, что то Берт просто поленился, ну кроме того, что он ненавидел возиться с печенкой и потрудился бы разделать ее только, если бы от этого зависела его жизнь или жизнь Нэйтана. Том решил вмешаться, пока декан не понял и не пришел к выводу, что следует самому заставить Берта выпить эту гадость. — Мы экспериментировали, профессор: я варил правильное зелье, а Берт вот бросил целую печенку, а Эйвери целый зуб пикси. Нэйтана тоже было лучше отмазать сразу, поскольку при его непосредственности, он бы легко признался, что ему было лень толочь такой крохотный зуб. — Целый зуб? — заинтересовался профессор. — Ну-ка капните, Нэйтан. Слизнорт вынул новую палочку. Том опустил взгляд, все больше поражаясь Слизнорту. Ну, теперь-то все точно поверили, что у него в кармане всегда лежит склад этих штучек. Всего одна капелька — цвет ядовито-синий. — Чудесно, чудесно, мистер Эйвери. Вы сварили зелье расщепления тканей головного мозга. Нэйтан опасливо посмотрел на свой котел, а потом поднял на Слизнорта свои очень искренние голубые глаза: — Я рад, что вам понравилось сэр, — произнес он совершенно кротко, не оставляя сомнений, что так старался только ради Слизнорта. — Что ж, раз уж так получилось, то давайте я вам расскажу, изменение какого ингредиента в составе поглощающего зелья приведет к получению какого яда. Что ж, поехали… Слизнорт говорил, а Том думал о своем. Одно нейтрализующее зелье. Они прошли сегодня одно очень полезное нейтрализующее зелье, состоящее из тридцати четырех различных компонентов и… шестьдесят восемь различных ядов. Тридцать четыре — если переложить какой-то компонент. Тридцать четыре — если не доложить. А ведь можно еще сочетать по-разному недокладывания и перекладывания. Сколько же их тогда получится? Этого они сегодня уже не узнали — урок закончился. Как и учебный день, да и вся учебная неделя подошла к концу, и Нэйт с великой радостью подлетел к двери, Том успел швырнуть ему его сумку с учебниками. — Так и быть, начнем занятия завтра… вечером. Передайте всем. А я в библиотеку. Посмотрю, что может пригодиться для домашнего задания. Нэйт довольно кивнул, салютуя уже на ходу, стремительно несясь по коридору в неизвестном направлении, умудряясь никого не сбить и одновременно орать: — Быстрее, Берт! Этот крик отнюдь не заставил Лестрейнджа прибавить скорость, Бертольд чинно вышагивал вслед за Эйвери, пытаясь развязать узел галстука. Том хмыкнул, почти с умилением разглядывая привычную картину. Сам он действительно собирался в библиотеку — продолжать поиски отца… Ну, или дедушек и бабушек, на крайний случай. «Наверняка, Марволо тоже был Реддл, — рассуждал Том. — Марволо — редкое имя, почти нигде не встречается.» Книжки для подготовки домашнего задания он тоже присмотрел, на это понадобилось минут тридцать. Причем, чтоб найти все, что нужно и для себя, и для Нэйта с Бертом. Паркинсон, по разумению Тома, сам мог найти все необходимое. Книжки, нужные для заданий были вполне обыкновенными, любую из них и все сразу Том мог забрать с собой, но пока он отложил их и углубился в чтение книг из недавно открытой для него второй запретной секции библиотеки. Рейвены, Рейхарды, Ритты, Рисперы, Розенкранцы, Рейхи, Ривзы, Роббины… Кто угодно и ни одного Реддла! «Предание о Слизерине и других основателях» «Хогвартс и его фундамент» «Шляпа… Том вдруг услышал смех… Свистящий смех: — Как жаль, что я не могу увидеть тебя, наследник. Том резко обернулся: никто не реагировал. Народу в библиотеке было немного, но все сидели так, словно ничего не слышали. Как и на ужине в Большом зале. Не похоже, чтоб у них были проблемы со слухом. Не у всех же сразу?! «Значит, что-то со мной не так…» — Тома пробил озноб. — Почему ты никогда не разговариваешь со мной? — спросил несуществующий шепот. — Наследник не мог утратить дар. Я чувствую его в тебе. Том лихорадочно соображал. Сначала голос пугал, а сейчас почему-то перестал. Он не походил на бред, но… Не мог же Том ответить ему, когда вокруг столько народу. Абсурд! Том быстро подхватил книжки и торопливо вышел. Спустился в подземелья, дошел до конца коридора, там была еще одна маленькая лестница вниз, ведущая в маленькую комнату. Ту, которую Тому подарил Слизнорт. Чтоб попасть туда, даже в гостиную заходить было не нужно. Том забрался на кровать с ногами и осторожным шепотом позвал: — Голос, ты здесь? Ощущая затылком холодный камень слизеринских подземелий, он выдохнул. Камин не разжигали давно, в комнате было очень холодно, и Том наблюдал, как маленький комочек белого пара, вырвавшийся изо рта, медленно тает в воздухе. Он был теплым, но его поглощали холод и мрак комнаты. Слушая тишину, Том все же подумал, что он не в себе, однако попробовал снова: — Эй… ты.? Теперь я с тобой разговариваю, а ты молчишь. Пытаясь согреть руки, Том разжег камин. Хотелось есть, но не хотелось идти в большой зал. Вдруг голос опять появится там? Том собирался дождаться его появления тут. Просто подождать. А пока взялся за сочинение по Чарам. Получалось хорошо и быстро, формулы заклинаний в голове вытеснили все остальные мысли, группировались и складывались новыми сочетаниями, с неизвестными эффектами. Том придумывал формулу за формулой — не сложные, но новые заклинания. Его не интересовало больше время: книги сами открывались на нужных страницах, стоило взять их в руки, палочка танцевала почти в темноте, выписывая вязь знаков, воплощая теорию в жизнь. В сочинение была нужна максимум четверть того, что Том сделал, но когда он увлекался, ему становилось сложно остановиться, а остановить его против желания было почти невозможно… — Наследник, ты спишь? Перо, что медленно скользящее по воздуху, чуть дрожа смятыми тонкими пушинками, бесшумно опустилось на пол, но Тому показалось, что оно упало со страшно громким отчетливым «бом». Наверное, отбили часы в гостиной Слизерина. Или так громко пульсировала кровь в висках и давила на затылок? Сердце в груди прыгало, словно бешеное. — Не сплю, — прошептал Том в ответ. — Здравствуй. Нечто молчало. — Ты чего молчишь? Вопрос звучал глупо, но Том хотел поговорить с неизвестностью. Прежде всего, чтоб понять что это, чтоб больше не пугаться даже чуть-чуть. — Ты это мне? — как будто даже удивленно фыркнула темнота. — Тебе. — Кажется, мне, — задумчиво протянул шепот, — а почему по-человечески? «Что?» — Том не спросил, только успел подумать. — Наследник позабыл серпентарго? — шепот стал высокомерным. Точнее… не шепот — шипение. Том наконец-то понял! «Вот, дурак!» — обругал он себя почти радостно. Все было очевидно. Просто Том очень давно не разговаривал со змеями. Вряд ли он мог позабыть, как это делается, он просто умел это, с детства. Но для него человеческая и змеиная речь звучали одинаково. Только змеиная всегда казалась приглушенной, всегда словно шепот, поскольку в серпентарго почти все звуки были глухие. Следующий вопрос Том задал на языке пресмыкающихся: — Ты — змея? В ответ раздался глухой, словно сдавленный смешок: — Можно сказать и так. — Ты… наблюдаешь за мной? Этот вопрос сейчас интересовал Тома больше всего — он не хотел, чтоб кто-то таращился ему в спину. Правда, было не ясно, что делать, если это так. — Нет. Я не могу наблюдать за тобой, но… я чувствую тебя… И… я тебя слышу. Все, что ты говоришь. Человеческая речь мне непонятна, но я улавливаю настроение. Ты разбудил меня. Спасибо, наследник. Тому стало чуть спокойнее: не наблюдает. — Ты что-то хочешь от меня? — это был второй вопрос, который тревожил Тома. — Да нет. Я просто есть. Ты разбудил меня. Я… твой друг, наследник. — Наследник чего? — Какой странный вопрос… Чего? Это неважно… Смысл в другом. Но… ты не знаешь… Странно. Может, я ошибаюсь? Змея замолчала. Не сказала больше ни слова. Том молчал тоже. Тревога почти исчезла, он согрел комнату заклинанием, поняв, что от камина она быстро не прогреется. Наследник — звучало интересно, но Тому не понравились последние размышления этой змеи… Сначала стоило подумать. Нет… Сначала поспать, потом подумать, а потом уже решать, что делать дальше. Понять, кого и как Том разбудил, почему он наследник. А потом уже можно поделиться этим с Бертом, Нэйтом и Рэем. Том не пошел в спальню. Может, это было и нужно, но он не хотел. Ему стало жарко, даже нечем дышать, и он, погасив камин, прилег на кровать. Том не помнил, как уснул. Снилась ему исследовательская работа по прорицаниям.