Несколько шагов до темноты

Вот вчера, например, я такое имел - Полетать захотелось! И, была не была, два бумажных крыла Мы приделали к телу, И пошли на балкон — пусть на нас из окон Поглядят домочадцы, Как с балкона мы — ах! — сиганем на крылах, Чтоб по воздуху мчаться! Плыли б внизу реки, поля бы, У всех бы пап падали шляпы - Вот красота! Только бы папа Не увидал. Я уже улетал, но отец увидал - Представляете, жалость! Он расширил глаза и схватил меня за То, что ближе лежало. Папы страшен оскал, я от папы скакал, Как лошадка в галопе, И, как будто коня, папа шлепал меня По гарцующей попе. (Вадим Егоров «Монолог сына, или детская воздухоплавательная») Утро субботы. Я открываю глаза, но не отдергиваю полог, вставать совершенно не хочется, и я валяюсь, откинув одеяло, вспоминая сны. Мне часто снится несколько снов за ночь, но к утру от большинства из них остается лишь ощущение, в деталях я помню только самый последний. Сегодня прямо перед пробуждением я видел Лиз — так хорошо! Все же жизнь — интересная штука, и времени на все, что хочется, категорически не хватает. Теперь вот эта змея… Может, все же рассказать о ней ребятам? Потягиваюсь и лениво гоню от себя мысль о том, что пора вставать, так как сегодня тренировка по квиддичу. Первый пробный матч на следующей неделе. Дружеский… но с Гриффиндором. А у нас не бывает несерьезных матчей с гриффами. Мы должны выиграть. Я не играл в квиддич целое лето, я вообще… все лето не летал, но это не страшно. Мы начали тренировки на неделе, и я успел убедиться, что мои летные навыки нисколько не позабылись — все в порядке. На метле я чувствую себя как обычно уверенно и нисколько от нее не отвык. Капитан назначил тренировку на двенадцать, а сейчас уже часов одиннадцать, не меньше, я всегда хорошо чувствую время и встаю. Я прихожу на поле в одиннадцать тридцать пять, седлаю метлу и отправляюсь в неизменную летную прогулку вокруг Хогвартса. В воздухе я чувствую себя совершенно комфортно, иногда мне кажется, что намного комфортнее, чем на земле. Всегда возникает ощущение, что воздух это нечто упругое и приятное на ощупь, живое, неуверенно дрожащее — окутывающее меня волнами осторожной вибрации. Воздушный поток принимает меня и держит сам, слегка покачивая и обдувая встречным ветром, не давая упасть. Я обожаю летать. Это, как маленькое безумие, заполняет целиком. Еще на первом курсе, когда нас только начали учить полетам, метла вызывала во мне противоречивые чувства: умом я понимал, что она необходима, но в полете чувствовал, что метла немного мешает, чуть сковывает свободу и грацию. Мне казалось, что если я отпущу ее, то бестолковое древко, с одного конца увенчанное жесткими прутьями, безжизненно упадет вниз, а я так и останусь парить, поддерживаемый воздушными слоями. В центр поля с разных сторон, но в основном от главного входа в школу, тянуться разноцветные точки, преимущественно зеленые — это наши собираются на тренировку. Капитан у нас теперь Альфард Блэк — вратарь. Он занял эту должность только в этом году, так как наш предыдущий капитан выпустился. Альфард учится на четвертом курсе, но нельзя не признать, что он потрясающий игрок в квиддич. Меня полностью устраивает, что именно он капитан. Блэк стратег и тактик и выстраивает игру по четкому плану. А еще он неплохой пианист, и это отражается на его подходе к квиддичу: Альфард разыгрывает матч словно по нотам, никогда не забывая о том, что талантливая импровизация не может повредить. С вратарского места он смотрит как бы извне, чуть со стороны, но в тоже время остается вместе со всеми — объединяя всю команду. Потому его легко приняли, как главного, в первую же тренировку, хоть он почти самый младшим из нас. С третьего курса в команде играет один только Орион Блэк — то ли троюродный, то ли еще какой кузен Альфарда. Младший Блэк — отбивающий, причем очень неплохой. Блэки очень похожи, но совершенно разные. Альфард терпеть не может долго оставаться с кем-то в ссоре и довольно быстро прощает обиды. Он так заразительно смеется, что его невозможно не поддержать. Яркий и живой, Эл словно горит каждую минуту своей жизни, а еще он поразительно любит всякие выдумки… иногда даже слишком любит, но всегда выходит сухим из воды. Орион же серьезен и задумчив… Слишком серьезен и задумчив для своего возраста. Но отбивающий из него просто великолепный — Блэк не боится сам угодить под бладжер, а главное, словно чувствует, когда и на кого нападет соперник. Феноменальное ощущение опасности — мне бы такое! В общем-то, если я правильно понимаю, основную негласную задачу Ориона составляет отбивать бладжеры от меня, пока я пытаюсь обнаружить и поймать снитч, и при этом Блэк не должен мешать мне и отвлекать мое внимание. И хотя, братья Блэк прекрасно ладят друг с другом, они совершенно не могут найти общий язык со своей старшей сестрой — Вальбургой. Я считаю и всегда считал, что ловцу ни к чему быть частью целого — он сам по себе. У ловца своя, отличная от остальных игроков цель, и главное, чтоб ему никто не мешал. Хотя… если помогают — это совсем хорошо. Когда я выяснил, что Альфард совершенно не против такого подхода, то уверился в правильном выборе капитана. А убедился я в благоразумии Блэка в первую же нашу тренировку, в прошедший вторник. Сначала я смирно летал и выполнял упражнения со всеми, позволяя Блэку насладиться этим непривычным зрелищем, но минут через сорок мне это основательно наскучило, и я решил, что показательных выступлений достаточно и пора уже озвучить свое пожелание. Я подошел к Альфарду и спокойно сообщил, что хочу тренироваться самостоятельно, в общее время, но сам по себе. И Эл меня отпустил, насмешливо попросив не свернуть себе шею финтами, пока мы не выиграем кубок! В ответ я посоветовал ему тоже поберечь голову… В общем, мы поняли друг друга. Я медленно снижаюсь, без особого интереса разглядывая наших, притормаживаю и касаюсь подошвами земли. Приветствую Блэка взмахом руки, тот кивает в ответ и снова поворачивается к остальным, оглашая площадку звонким выразительным голосом, вдохновенно излагая ребятам тактику игры на предстоящий матч. Я понимаю его кивок как разрешение вновь удалиться и тренироваться по своему усмотрению, и снова взлетаю. Наверное, надо все равно послушать Альфарда, хотя бы общие установки, но меня тянет в небо. Я знаю, что потом попрошу Берта и Нэйта кратко изложить мне стратегию на будущий матч. Блэк периодически бросает взгляд в небо — поглядывает на меня, не прекращая что-то говорить остальным. Потом ребята выстраиваются в шеренгу и начинают разминаться под чутким руководством Блэка. Видимо, разминка проходит успешно — все быстро начинают взлетать и отрабатывать элементы в воздухе. Я лечу чуть выше, даже не лечу, а лениво парю в воздухе, не особо обращая на всех остальных внимания, но поглядывая иногда на сигналы Блэка. Разгоняюсь… ветер в лицо… не закрываю глаза… небо и земля сменяют друг друга, сливаясь в единое целое, синее и зеленое… слепящее солнечными бликами… Я улыбаюсь. Безупречно выполненный двойной финт отзывается негромким шумом в ушах. Эл хмурится, я этого, конечно не вижу, но знаю точно: потому как он грозно показывает мне кулак и делает условный жест, означающий — снижайся. Я иду на посадку. — Какого Мерлина?! — Шипит наш капитан, стягивая вратарские перчатки — сдержанность отнюдь не является основным его качеством. — Нет… Ну зачем?! Реддл, мне же не жалко… но за каким дементором тебе сегодня понадобился этот кульбит, а?! Я сам чуть не отправился к Основателям, наблюдая за тобой. Я повторяю… специально для тебя: мне не кем тебя заменить. А ты… творишь… это! Это! В общем, этот сложнейший элемент даже без формы, а значит, еще и совсем без защиты. — Не кричи на меня, Блэк. Мне просто так захотелось. А без формы я потому, что она тяжеловата для подобных фокусов, она тянет вниз и убирает маневренность. Ты и сам это знаешь, Альфард. В форме я, скорее всего, не рискнул бы двойной финт делать. Я помню, что ты очень дорожишь моей головой, но… не усердствуй так. И еще… Тебе надо меньше волноваться, — я улыбаюсь ему совершенно не издевательски. — Реддл, но на игру ведь все равно надо форму надевать. Выражение лица у Эла растерянное, а голос строгий, и в то же время в нем проскальзывают какие-то обиженно недовольные нотки — это немного смешно. Я отчетливо представляю себе, что бы было, не будь Альфард чистокровным аристократом до мозга костей. Воображение выдает множество очень ярких образов. Самый приличный из них — Альфард Блэк, сплевывающий под ноги от досады. Но манеры чистокровного аристократа очень древнего рода дают о себе знать. Ему тяжело сейчас, и мне это не нравится — капитан должен быть уверен в своих игроках, должен быть уверен во мне. — Не переживай, капитан. На игру все будет как надо, — я успокаивающе подмигиваю Элу. — Ловлю на слове, — почти мгновенно успокаивается Блэк. — Пока мы отвлекаем гриффиндорских игроков, и пытаемся сбить их ловца… Твоя задача — поймать снитч. И это главное. Хотя мне иногда кажется, что он тебя слушается как ручной. — Тебе просто кажется… Но я поймаю снитч. С третьего курса ловил, так с чего бы изменять традициям. Мы ударяем по рукам, и я снова взмываю в воздух. Я взлетаю… выше и выше, пока не начинает еле заметно покалывать в легких… с каждым вздохом. Наверное, тут очень холодно, но мне в небе теплее, чем на земле. Я никогда не мерзну во время полета. Чем выше, тем теплее, тем сильнее горит все внутри. Пальцы совершенно самостоятельно, не требуя моего внимания, стискивают древко метлы, управляя ею. Я разрываю облака, со свистом разрезаю воздух. Опускаю взгляд и смотрю вниз. Как же это возможно — бояться высоты? Отсюда я различаю лишь несколько крошечных точек внизу, большим и величественным остается только Хогвартс. Я немного снижаюсь, так как если Блэк не будет видеть меня дольше десяти минут, то точно поднимет панику — он еще не привык к моей манере тренироваться. Почему все капитаны по квиддичу, даже совершенно адекватные, поначалу такие нервные? Одна из еле различимых точек внизу постоянно увеличивается в размере. Она уже раза в два крупнее остальных и становится все больше, все материальней. Нельзя сказать, что это происходит быстро, но и медленным подъем не назовешь. Я замечаю, что точка движется по спирали. Красиво и плавно. И я понимаю что это, прежде чем различаю знакомую фигуру, потому что там… Нэйтан. Его лицо подставлено солнцу, он улыбается еле заметно, я не вижу этой улыбки одними уголками губ, но чувствую ее, просто я знаю Нэйтана. Глаза у него закрыты. Эйвери стоит на метле, широко расставив ноги и раскинув руки. Ветер треплет его волосы, пытается сорвать с него рубашку. Мантии на Нэйте нет, формы, конечно, тоже, и я успеваю подумать, что это хорошо. Метла Нэйтана вычерчивает пассы. Лавирование на метле в положении стоя — это высший пилотаж. Но… Не с таким лицом и не с закрытыми глазами! Метла, не качаясь, очень ровными, четкими, постепенно расширяющимися спиралями поднимается все выше. Нэйтан на ней кажется настолько хрупким и маленьким, что его просто сдует, если он поднимется еще хоть на пару метров. Твою мать, Нэйтан! Твою мать… Но я молчу. Я боюсь напугать этого придурка, отвлечь его. Если Эйвери шевельнется, это может быть конец. Почему-то совершенно не страшно, когда сам так делаешь, и просто невозможно смотреть, когда сейчас это делает Нэйт. И, клянусь, мне совершенно не завидно, хотя он великолепен, мне так… странно. Я совершенно не контролирую ситуацию: я не успею поймать Эйва, если он станет падать. Скорее всего, не успею. Мое внимание привлекает еще одна стремительно разрастающаяся точка. Кто-то несется к нам. Что происходит? Он приближается — Альфард Блэк. Только он летает так. Резко и отчаянно, словно у его метлы постоянно барахлят тормоза. Я понимаю, что он задумал. И в ту же секунду осознаю: у Блэка не получится. Эйвери все же настоящий слизеринец. Нэйтан инстинктивно постарается уйти от захвата — это его и погубит, или я совсем не знаю Эйва. Альфард на полной скорости мчится на Нэйтана. Зеленая мантия срывается с плеч Блэка, и падает вниз, раздуваясь как маленький парус. Видимо, застежка расстегнулась… Или Эл сам? Ветер бьет ему точно в лицо, от этого наверняка слезятся глаза и сбивается дыхание, но такая мелочь не может остановить капитана. Запрокинутая голова Нэйтана… светлая челка, чуть подрагивающие пушистые светлые ресницы… Я не могу этого видеть, но для меня эти двое как под микроскопом и словно под действием замедляющих чар. Открой глаза! Я прикусываю язык… Альфард в нескольких сантиметрах от своей цели. И… Нэйт выгибается, уходя от рук Блэка, и, наконец, открывает глаза. Огромные, словно у хогвартских домовиков, непонимающие, обиженные, голубые — голубые как это небо над нами и под нами — везде. Он начинает падать. Я вижу какой-то дикий, щенячий восторг в этом детском взгляде. Нэйтан видит меня и улыбается открыто и искренне. Блэк внизу в полуметре от меня, он пролетел прилично в сторону, так как не тормозил, когда пытался Нэйта поймать. Сейчас я ощущаю, что капитан растерян, что он младше. Мне кажется, что все происходит очень медленно, а на самом деле это секунды. Эйв уже в паре метров под нами. Да закрой же глаза! Но я опять молчу… Салазар храни меня… Я делаю одинарный финт и изо всей силы отталкиваю вниз парящую подо мной метлу. Туда, к барахтающемуся в воздухе Эйвери. Метла, естественно, перестает парить, и начинает падать, получив изрядное ускорение от моего толчка. И я… Падаю. Я падаю. Совсем не страшно… Моя метла догоняет Нэйта, и он хватается за древко рукой. Падать он будет долго. Если успеет поймать управление, то не разобьется. Секунды: раз… два… три… Неужели я просчитался? Четыре… Меня крепко держит за запястье Блэк. Дышит тяжело-тяжело и медленно снижается. Очень медленно — видно, он боится меня уронить. Мы оба наблюдаем, как замедляется полет Эйвери, не сильно, но замедляется — он все же поймал управление. Пусть не до конца, но все же теперь Нэйтан не падает, а летит. Мы продолжаем снижаться. Руку я больше не чувствую. Альфард, вцепившись в метлу ногами, перехватывает меня. Видимо, он тоже не особо чувствует свои пальцы. Я вижу, как над Нэйтаном метла, совершенно не понимающая, что от нее хотят, бестолково мотается из стороны в сторону, и Эйвери развевается за ней словно драный флаг. Думаю, что теперь этот болван, наконец, испугался. Я уже различаю ребят на земле. Сразу выделяю Бертольда, он парит на небольшой высоте. Лестрейндж напряжен, словно хищник перед прыжком. Берт не самый аккуратный и не самый быстрый летун, но прекрасный забивала. Очень точный и идеально выбирает позицию. Они с Нэйтом в паре. Берт подхватывает Нэйтана на высоте метров в шесть. Эйвери разжимает пальцы, стискивающие древко. Моя метла, лишившись минимального управления, безжизненно падает. И я не к месту думаю о том, что мне будет жалко, если сломается. Теперь-то я уверен, что с Эйвери все будет в порядке. Ну… почти в порядке. Настолько, насколько это возможно при наличии рядом с ним разгневанного до невозможности Бертольда Лестрейнджа. Я совсем не ощущаю руку и, по-моему что-то рвется где-то в области плеча. Предпочитаю оптимистично надеяться, что это рубашка. Мне в рот затекает кровь… Я касаюсь ногами земли, а она… словно пьяная — качается и кружиться. Я какое-то время смотрю на всех словно через треснутое, невымытое приютское окно. Кровь горячая и пульсирующая… течет из носа, капает с подбородка, пачкая рубашку и траву. Запястье и ладонь посинели и распухли. Хочется опуститься прямо на землю — ноги подкашиваются. — Ты что? — голос у нашего капитана дрожит, а он пытается взять меня за плечо. Я уворачиваюсь. — Ничего. Я знал, что ты успеешь меня поймать. У меня тоже голос чужой, но очень спокойный. Он не выражает вообще ничего. Просто больно говорить. Бертольда нет на площадке… Нэйтан сидит на траве, опустив голову, и дрожит. Несмотря на то, что он в таком положении, видно, что под глазом у него расплывается огромный фингал. Его окружность очень напоминает форму и размер кулака Лестрейнджа. Блэк несильно пинает Нэйта носком ботинка, словно этим странным способом проверяя, жив ли тот. Эйвери совсем опускает голову, прячет лицо в ладонях. — Тренировка на сегодня закончена, — неожиданно звонким и резким голосом произносит Альфард и пошатываясь идет к замку. Расталкивая всех, за ним устремляется хмурый Орион. Я иду куда-то, в общем потоке однокурсников, но я не с ними. Я отделяюсь и ухожу за Хог, все дальше от главного входа в школу. Надо бы Берта найти, но мне не хочется, к тому же я, кажется, и так знаю, где он. Шагаю вперед… Еще немного отойти. Падаю в траву ничком. Сентябрь очень теплый, трава подо мной словно облако, мягкая, и зеленая, как наш герб. Она пахнет ветром. Да… я знал, что с такого расстояния Блэк меня поймает, если я не буду сопротивляться. Знал… Рассчитал… Но почему так страшно? Почему-то страшно… сейчас. Тогда — не было, зато сейчас. Очень… Я все понимаю, наверное… Будто внутри меня разноцветная мозаика, каждый ее кусочек — осколок… Больно впивается во внутренности. Я знаю, какая должна сложиться картинка, но не понимаю, как заставить кусочки двигаться как мне надо, а не в хаотическом порядке. Они перемешиваются. Я бы сейчас с удовольствием отпинал Нэйта, но тогда придется вести его в больничное крыло и все рассказывать Слизнорту и мадам Мертейн — колдомедику. Ни к чему это. Вдыхаю запах влажной земли. Как же это просто… Элементы картинки внутри меня уже не такие острые и некоторые даже образуют живописные группки. Упасть… И падать, падать, падать. Как глупо… И совершенно не страшно, когда кто-то может поймать тебя. Или хотя бы… помочь подняться. Когда ты знаешь, что тебя ловят. Квиддич проще, чем… Мысли в голове пульсируют, как и кровь, теснятся и бьются одна о другую. Их слишком много! Что бы я делал, если бы Альфард не прилетел, а Нэйтан начал падать? Что бы я делал, если бы подлетел не отчаянный и чувствующий на себе ответственность за каждого игрока своей команды Альфард? Зачем я сделал то, что сделал? Почему мне было так нестрашно падать, а теперь так страшно думать об этом? Почему оказалось неприятным не обнаружить на поле Берта? И нет ответов… Вопросы. Их просто слишком много для меня сейчас… А знаний слишком мало. Или… просто не хватает сил? Без Нэйтана Берт стал бы совсем невыносимым, что бы они там ни говорили. Берт даже бросил бы Хогвартс… он может. Мне было бы скучно без них. Очень скучно. Все путается… Черная и рассыпчатая… Незатейливая и некрасивая… и скользкая… пахнет смертью. Мягкая и зеленая… Живая… колышется… шелестит… пахнет небом. Черная и рассыпчатая под мягким и зеленым. Я встаю. Под ногтями зеленый сок и порванные травинки — оказывается, я комкал траву, надо же. Иду к себе в комнату… проделываю знакомый путь автоматически. Открываю дверь, очень хорошо представляя, кого за ней увижу. Эта дверь зачарована, но есть люди, которых она пропускает в комнату… не в зал для занятий. Туда можно попасть только со мной. Так и есть… Берт сидит в кресле у камина и пялится на огонь. — Ты живой? — спрашивает он без тени беспокойства в голосе. Надо его расшевелить… Уходящий в себя Берт — это плохо. Совсем не то, что нужно. — Нет, я мертвый и пришел за тобой, Бертольд Лестрейндж, потому что ты даже не соизволил подождать моего приземления. Попросту говоря, наплевал на меня с Северной башни. Лестрейндж морщится: — Том, я знал, что вы с Блэком приземлитесь нормально. Знал. Вы же адекватные маги, а не… Я вообще не понимаю!.. — его кулак врезается в стену. — Когда ты так делаешь и вытворяешь какое-то безумство, я всегда точно уверен, что ты ни на секунду не забываешь о безопасности, либо в твоей голове тонкий никому не ведомый расчет, а этот?! Какого сполохвоста?! Нет… это немыслимо! Он каким был в четыре года, таким и остался! Кретин. Сквиб недоделанный! Домовой эльф-переросток. Что его туда понесло?! Нет, ну кто будет принимать меня летом в гости, с кем я буду забивать, если этот придурок?.. Берт безнадежно машет рукой, но продолжает так же запальчиво: — Знаешь, как я переволновался? Моргана Великая, я в жизни так не беспокоился. Когда Блэк полетел, я сразу понял, что это… все. Нэйт же ни мозгошмыга не понимает. А привычку с закрытыми глазами летать он еще летом приобрел, я даже приноровился его ловить. Хотя с такой высоты еще ни разу не было. Он что, думает, так всю жизнь будет? В дверь тихонько скребутся. — Том, не отвечай. Это упрямое выражение лица Лестрейнджа… Чтоб его. Я киваю в знак согласия и молчу. Я знаю, что это все равно бесполезно, Эйв же слизеринец. Дверь впустит и его. Нэйтан, естественно, не дожидается приглашения, а сам нажимает с той стороны на ручку. Дверь тяжелая, но открывается совершенно бесшумно. Нэйтан входит, преодолевает расстояние до стола и непринужденно садится на угол, впиваясь пальцами в край столешницы. Этот жест — единственное, что выдает его волнение, но видок у него все равно не очень. Искренне надеюсь, что я выгляжу намного лучше. — Ну, и чего вы так всполошились? Если бы меня никто не трогал, я бы полетал чуток и сам приземлился. Бертольд встает и выходит. Это даже не демонстрация, он просто в ярости и не хочет никого покалечить. Я смотрю на Нэйтана, раздумывая, не попробовать ли на нем Круцио, но мне его жалко. Да и кто тогда приведет Бертольда в порядок к вечеру? Я же занятия не отменял. — Том, он со мной что, не разговаривает? Вы что, обиделись? Так вы же сами! Берт прав, Нэйтан сейчас похож на ребенка лет пяти. Он действительно не понимает, не хочет понимать. Его активная мимика выражает искреннее возмущение. Все… Как же я устал сдерживаться. Но я стараюсь… стараюсь быть мягким. — Нэйтан, — я подхожу к нему вплотную и хватаю за грудки, — ты немедленно включаешь мозги. Сейчас. И к вечерним занятиям ты налаживаешь отношения с Бертом… или на занятиях мы освоим новое заклинание и попробуем его на тебе. Я не шучу. — Ну и ладно. Он обижается. Зря. На занятия не прийти Нэйт не может, они для него обязательные — по распоряжению Слизнорта. Правда, это было очень давно, и Нэйтан может уже не помнить, что его инициативой все не ограничивается. А я… и вправду не пошутил. Выходит Нэйт, надменно выпятив подбородок, всем видом демонстрируя, что не видит, в чем он неправ и не понимает, почему на него наезжают, но… ему страшно до сих пор. Он ступает по земле не как обычно — легко и быстро, а словно ощупывая, проверяя, есть ли она — опора. Лишь поставив на пол одну ногу окончательно, всей стопой, он начинает следующий шаг, хотя раньше едва касался пола. Однако, как я вижу, извиняться он не собирается. Три к одному, что примирения до наших занятий не произойдет… и на занятиях тоже. Значит, будем объяснять. Надо подумать… Но сначала о занятиях.

***

Я сижу на кровати и жду Паркинсона. Рэйнард всегда приходит раньше, чем все остальные. Он вообще скорее мне помогает, чем повышает уровень знаний. Хорошо, что программа по истории магии в Хоге построена нелинейно — все курсы проходят по сути одно и тоже, одинаковых исторических деятелей. Просто на каждом последующем курсе рассказывают новые, недостающие детали биографии, охватывают все больше информации, знания становятся более глубокими. Такая система позволяет дополнительно заниматься историей магии вместе почти всем курсам, а вот с заклинаниями и защитой от темных искусств все намного сложнее. В этом году придется совмещать в игре магическую практику с четвертого по седьмой курсы. Но и это не проблема, сейчас ребята многое придумывают сами, достаточно направлять и контролировать их. Тем более, что единой программы по этим предметам, скорее всего, нет. По крайней мере, многое из того, что нам на четвертом курсе преподавали — шестой не проходил, зато они осваивали много чего другого. Уверен, в этом году ничего не изменится — заклинаний слишком много, основные преподают всем, а вот что давать подробнее, педагог выбирает сам. Кому же хочется повторять всем ученикам одно и то же из года в год? А мы делимся знаниями и оттачиваем умения — это всегда полезно. Немаловажно и то, что сами «Игры» получаются довольно интересными. Процесс привлекает независимо от количества знаний. Мало того, «Игра» охватывает определенный и уже сложившийся круг учеников, редко впуская в себя кого-то нового и этот новый — никогда не чужой присутствующим. Даже если Слизнорт направляет к нам кого-то, то я имею право ученика не принять, если могу мотивировать свой отказ… а это я могу всегда. Приходить или не приходить на игру — дело добровольное, на самом деле. Кое-каких моих однокурсников Слизнорт обязал посещать занятия, когда «Игра» началась, но они уже давно забыли об этом и ходили потому, что им нравилось. Такая система позволяла избежать множества сложностей, а также учитывала обстоятельства. Если кто-то из наших был занят, то мог не прийти, просто предупредив об этом, а потом спокойно появиться на следующем занятии. Когда я начал «Игру» на третьем курсе, играли преимущественно мои однокурсники, а так же ученики со второго и четвертого курсов. Совсем маленьких я не брал, а с пятикурсниками мы не общались достаточно близко, чтоб настолько доверять им. Учебный процесс в «Игре» я не сильно нагружал запретами, можно было все, что не запрещено правилами… нашими правилами. Компания потихоньку росла, и это учитывая, что слизеринцы — не самый многочисленный факультет. Младшие очень редко подключались к игре, а вот старшие присоединялись охотно. В этом году исключение для игры составляют только первый, второй и, скорее всего, третий курсы — у них уровень знаний маловат. Все мы выросли — малявкам нет больше места среди нас. Вообще «Игра» сегодня обещает быть по всем параметрам, даже независимо от того, помирятся Берт и Нэйт или нет, главное, чтоб я сам не зацикливался на этих мыслях. По истории мы изучаем жизненный путь Николаса Фламеля. А сэр Николас — парень не промах, особенно в молодости был. Жизнь у гениального волшебника в тот период просто пестрела разнообразными событиями. Отыгрывать такое — сплошное удовольствие. Тем более что Фламель лет до шестидесяти был фигурой неоднозначной и загадочной, хотя… загадочности вокруг него сейчас тоже хватает. В такой отыгрыш прекрасно вписывается отработка заклинаний, включая те, что нашим шестому и седьмому курсу на дом задали. Если что и есть хорошее в том, что профессор Флитвик ведет сразу два предмета, так это то, что на заклинаниях он обычно преподает и показывает по большей части те из них, о которых упоминал на истории. А в заключение сегодняшнего занятия потренируемся в кругу патронусы создавать. Новая преподавательница по Защите — Галатея Меррисот — на последних парах рассказывала нам о дементорах и продемонстрировала заклинание патронуса. О неизменных стражах Азкабана она на этой неделе поведала всем курсам, начиная с пятого. Видимо, решила, что начинать преподавательскую карьеру в Хогвартсе надо с чего-то запоминающегося. Вообще, разумно — патронус не может оставить равнодушным, особенно если знаешь, отражением чего он является. На уроках почти ни у кого создать призрачного охранника не получилось, и как домашнее задание все получили отработку этого заклинания. Причем миссис Меррисот наложила на каждого ученика чары, позволяющее ей почувствовать момент, когда задание будет выполнено успешно, и даже увидеть получившийся патронус. Она обещала поставить «П» каждому из тех, кому удастся создать магического зверя, а также добавить по пять очков факультету за каждый удавшийся патронус. Такую возможность нельзя упускать! Это минимум пятьдесят очков Слизерину только за сегодня. Слизнорт не простит, если мы упустим такое счастье. Да я сам себе этого не прощу! Потом еще миссис пообещала сюрприз в процессе выполнения задания, а это… интересно. Стучат три раза. Щелкает замок, и дверь открывается, хотя обычно она не торопится впускать этого гостя. Чары… Необычное охранное заклинание, которое я нашел в прошлом году. Комментарий кратко звучал приблизительно так: «Эта защитная магия работает постоянно, независимо от того, дома хозяин или его нет. Дверь, на которую будет наложено заклинание, впустит того и только того, кого однажды приводил хозяин, и только если цель визитера не может хозяину повредить. Открыть запертую таким образом дверь, если она не открылась перед гостем сама, может только сам хозяин специальным заклинанием, также это возможно, если снять чары совсем». Сомневаюсь, что кто-то из учеников Хогвартса сможет снять такие чары. Каким образом выясняются намерения пришедших, я до сих пор не понимаю, но работает это просто потрясающе: дверь всегда стабильно пропускает Бертольда и Нэйтана, пару раз запускала Паркинсона, в обычные дни больше она не пускает никого. А вот когда народ собирается на Игру, дверь всех стабильно пропускает, за редким исключением — очень удобно. О такой охранке никто не подозревает. Берт и Нэйт знают лишь, что войдут всегда, и к счастью, никогда не задавались вопросом почему. Сейчас я взмахом палочки открываю дверь, поднимаюсь с кровати, встречая Рэя. Я знаю, что дело не в том, что Паркинсон желает мне зла, просто… просто он умен и расчетлив, он никогда не откажется узнать обо мне больше, чем я того хочу. — Привет, — в полумраке комнаты Рэйнард кажется еще серьезнее чем обычно. Я киваю ему, и мы начинаем приготовления к «Игре». Постепенно одно за другим накладываем на комнату и прилегающую к ней просторную пустую залу все необходимые чары, последним я накладываю Лизфлиато — заклинание, глушащее звуки. Иногда наш декан проявляет поразительную прозорливость, так, например, предоставляя мне апартаменты, он без моих просьб догадался, что одной комнаты для занятий будет мало. На Рэе мантия без опознавательных знаков. Он привычным жестом открывает нижний ящик шкафа и вынимает маски. Они совершенно одинаковые и выглядят очень просто. Маски очень нужны, когда мы отрабатываем в кругу боевые заклинания. Каждый игрок на другом игроке, на любом из круга. Ты сам выбираешь мишень, ты не знаешь, кто выберет тебя. Ты можешь атаковать, а можешь защищаться. Своеобразная дуэль. И не всегда один на один. Хорошо не понимать, кто в тебя выпустил заклинание, хорошо не осознавать, в кого выстрелил ты сам. Никто никогда не обижается и все честно. Только вот… мне не нужно видеть лицо, чтоб понять, кто стоит напротив. Но и маску не ношу только я. Рассказывая Рэю краткий план на сегодня, я заканчиваю повествование словами: — Мой сегодня только текст за сценой, сам играть не буду. Я хочу, чтоб ты сделал Фламеля. Ты как? Паркинсон довольно улыбается, он согласен. У нас еще достаточно времени до начала «Игры». Минут через десять появиться Берт, Лестрейндж обычно появляется за пятнадцать минут до назначенного времени. — Рэй, ты уже слышал про квиддич? — Слышал, — ухмыляется Паркинсон. Кто бы сомневался, он всегда все слышит… Ну и славно, не понадобится длинное подробное объяснение. — Как ты понимаешь, Берт и Эйв теперь в ссоре. Паркинсон кивает. — В связи с этим есть одна идея. Поможешь? Я знаю, что мы с Бертольдом вдвоем не справимся с тем, что я придумал. — Не вопрос. В чем суть? — Немножко разыграем Нэйтана… — я не могу скрыть усмешку. Опять тройной стук. Сильный и настойчивый. Так стучит только один человек, и только если он в гневе и хочет об этом предупредить без слов. Конечно, Бертольд сам распахивает дверь, почти вышибая ее. По всем законам магическим и маггловским она должна с треском удариться о стену, но я знаю, что столкновения не последует — Берт ловит дверь у самой стены и осторожно закрывает. Рэй все равно вздрагивает — он не привык к таким фокусам, в общей спальне Бертольд редко ведет себя так. Берт движется к нам из дверного проема. Лестрейндж злой как черт, сразу видно, что все же они с Эйвом не помирились. Берт садится во всеми любимое кресло, но смотрит в сторону, снова на пламя в камине. Оно отражается в его глазах, ресницы отбрасывают на скулы причудливые тени. Наши первокурсники всегда спешно ретируются из гостиной, стоит им увидеть такого Лестрейнджа. Я подхожу к другу, кладу руку ему на плечо — он дергается. — Берт, не горячись и не торопись… Есть идея. Он не поворачивается, но я знаю, что слушает внимательно. — У нас еще осталось немножко оборотного зелья. Так вот, Эйвери скоро узнает, что наш обожаемый декан наложил на нас с тобой взыскание за утреннее происшествие. Слизнорт накажет нас походом в Запретный лес за травой… ну, например, глуховерткой, что годится к применению, только если ее сорвать ночью. Декан найдет Нэйтана и его тоже отправит в лес, хоть за тем же… соком землероста. По дороге за соком, еще до выхода из замка, лучше всего, прямо перед входом в подземелья, нашего друга Эйвери встретит наш друг Паркинсон, который и расскажет Нэйту, что нас тоже наказали. Ну а дальше: мы оказываемся ночью в лесу, Нэйт оказывается ночью в лесу… Паркинсон тоже оказывается ночью в лесу, но Нэйтан об этом не знает. Догадываешься, что дальше будет? Берт поворачивается и смотрит на меня в упор, судя по его расширившимся зрачкам, я выгляжу впечатляюще. — Импровизация, — шепчет Лестрейндж полувопросительно и улыбается сейчас во все свои ровные жемчужные тридцать два зуба. Он не знает, что это больше похоже на оскал. Так, наверное, улыбается волк, нет, не предвкушая добычу, а… как-то иначе. Будет не совсем, конечно, экспромт, но суть Бертольд уловил точно. Как же хорошо понимать друг друга с полуслова — мы бьем по рукам. Открываю зал. Берт и Рэй надевают маски, и растворяются в темноте. Я прикрываю за ними дверь и жду остальных.