Несколько шагов до темноты

Снег падает на кровь… Белые иголочки. Кровь падает на снег… Завтра будет елочка. Мы вышли из игры, мы смертельно ранены. Спи, я твой Пэр Ноэль, ты моя снегурочка, Дурочка. Нас завтра подберут или не найдут совсем. Нас к маршалу внесут на одном большом щите. Да, возможно, пуркуа па, мы войдем в историю, Твой и мой фотопортрет спрячут в хрестоматию… Мать ее! А по лесам бродят санитары, Они нас будут подбирать… («Агата Кристи», «Новый год») Я стремительно, но без спешки иду на третий этаж. Рывком, но бесшумно открываю дверь треклятого женского туалета. Я молчу, незаметно закусив губу с внутренней стороны, но с удивлением наблюдаю, как без всяких усилий с моей стороны, умывальник исчезает, погружаясь в пол, а из трубы прохода выбирается Василиска. Сама… Я чуть усмехаюсь, глядя на нее так, как будто знал, что выползет навстречу. Я смотрю не в глаза, но на ее гибкое длинное тело, как она грациозно-красива и смертоносна, на раздвоенный язык — как мудра и опасна. Я почти восхищен. Именно это Василиска видит на моем лице. Я говорю очень тихо, надеясь, что никому не придет в голову заглянуть сейчас в чертов туалет. Может, я волнуюсь зря — тут всегда мало народу. — Привет, — я взмахом головы откидываю прядь, падающую на лоб, скрывающую глаза. — Я так рад тебя видеть. Ты очень неосторожна в последнее время, я беспокоюсь за тебя. Знаешь, я оценил, что ты нападаешь только на глупых полукровок, оберегая наших. Я тоже уверен, что свои поймут, но… необходимо быть благоразумной. Ты торопишься… Я не вижу тактики. Она щурится. Ее шипение похоже на убаюкивающую музыку. — Ты взрослеешь, мой Лорд, — и я замечаю оттенок удовлетворения даже в шипении. Я спокоен и совершенно уверен в себе: — Может быть. Просто низшие должны трепетать перед великими. А у нас низы даже не знают, что они низы. Классовое разделение магического мира — разделение по степени таланта. Талантливы чистокровные или рожденные от великих… Те, в ком магическая кровь, кто впитал при этом весь опыт предков. Но ты даже сейчас неосторожна. Может, пойдем вниз? Я не замечаю, что больше не стараюсь говорить тихо. У Василиски хитрый взгляд, подходящий скорее довольному коту, а не змее. Я начинаю фразу, но слова, заглушаемые скрипом открывающейся двери, застревают в горле. Чей-то голос из кабинки возмущенно выдыхает: — Ты что, с ума сошел? Иди в свой туалет! Я не успеваю даже подумать: «Нет!» Мне кажется, что под тяжелым прямым взглядом Василиски, направленным в упор на девчонку, я тоже каменею… вместе с рейвенкловкой. Вовсе неважно, что я стою с противоположной стороны. У нее галстук в синюю полоску… У нее смешные хвосты… Я запоминаю ее вдеталях и не могу отвернуться. Все несказанные слова стоят в горле комом, мешая дышать, грудь разрывает. Лицо девчонки смутно знакомо, но я не могу вспомнить его. Возможно, это из-за того, что я не знаю, как изменяются лица, когда совсем теряют подвижность. Василиска не смотрит на меня, и я успеваю волевым усилием отвлечься от нового каменного изваяния, успеваю сделать взгляд немного удивленным, но спокойным и высокомерным. Василиска поворачивает огромную голову, хищные глаза скользят по моему лицу. Я должен что-то сказать… — Я не могу ее вспомнить. Она… полукровка? — Да. Ты сердишься? — Ну… не скажу, что я сильно радуюсь, но я не вижу, что еще можно было сделать. Я согласен с твоим таким решением, тем более, что девчонка сама полезла куда не просят — дурацкое маггловское любопытство. — Ты настоящий наследник, Том. Я рада, что ты понимаешь — я защищала нас, тебя. Я совсем не виновата, что это полукровное ничтожество стояло слишком близко. Близко… близко… Что? Это как красочный водоворот в голове. Не молчать… — Ну ничего, только… ты опять неосторожна, вдруг кто-то войдет сейчас. А если слизеринка? Надо расходиться. Подождать, пока новый скульптурный шедевр уберут, и встретиться внизу, ночью. Надо разработать нормальный план, а то у тебя все по-женски хаотично. Василиска хихикает: — Милорд как всегда прав. — Я приду в пять. Нормально? — Конечно. Иди уже давай, я слышу, как кто-то приближается, но маг еще достаточно далеко, ты успеешь уйти незамеченным. Она подталкивает меня к выходу хвостом. — Ты ведь будешь меня ждать? Я уверен, вместе мы придумаем потрясающий план, вечер не пройдет даром. — Ну, конечно, же буду, Милорд, в пять. Иди быстрее… по левому коридору. Знаешь, мне очень не хватало раньше твоего такого понимания, даже эту неделю, когда все у нас было хорошо. Но я знала, что мне нельзя давить, что ты и сам обязательно поймешь, когда придет время. Кивнув, я выхожу в коридор, не разворачиваюсь, но слышу, как за Василиской закрывается проход в Тайную комнату. Сердце мое стучит как бешенное, я глотаю воздух так жадно, словно и вовсе не дышал последние несколько минут. Я иду по лестнице, спускаюсь в подземелья. По дороге встречаю профессора Флитвика, и мы недолго и непринужденно обсуждаем домашнее задание по Чарам. Профессор уже давно не держит на меня зла. Вернувшись в свою комнату, я закрываю дверь и накладываю тройное запирающее заклятье, потом заглушающие чары и чары отвлечения внимания. Несколько минут я просто стою в темноте, отчего-то не решаясь сделать даже один шаг. За это короткое время рубашка успевает промокнуть от пота, я замерзаю. И решительно развеиваю морок: на ощупь прохожу к камину и разжигаю его в ручную, так и не включив Люмоса. Огонек едва теплиться, маленький, готовый вот-вот погаснуть. Я бросаю в него, похожую на влажную тряпку рубашку, огонь, несмотря на такое кощунство, сначала недовольно колеблется, а потом голодно трещит и разгорается, рассеивая темноту. Я сижу прямо возле горящего камина, но не могу согреться. Над невозможно близкими языками пламени я пытаюсь отогреть пальцы — обжигаю их и не замечаю этого. Слезы беззвучно текут по щекам, но им все мало. И нет никаих сил унять это. Я плачу в голос, так, как не плакал даже в детстве, и не могу остановиться. Я хорошо понимаю, что значит Василискино «слишком близко». Я прекрасно осознаю, что Василиска чувствовала девчонку с самого начала и подстроила все специально — знала, что та высунется. Хотела продемонстрировать мне позицию и увидеть реакцию. И… Это она: слезы текут из глаз, но заливают и нос и горло. Я бы не смог сформулировать о чем плачу, но девочка с хвостиками, больше уже не в синем галстуке стоит перед глазами еще живой. Это цена моего ожидания и моего безоблачного вчера? С усилием поднимаясь, я иду в зал для игры и пинаю каменные стены. Пальцы сами сжимаются в кулаки, слезы не перестают, но обращаются гневом, и я бью бесчувственный старый камень подземелий. Бью до боли и желания кричать, но не даю себе такого права. Потом сил уже просто не остается, я сползаю по стене, продолжая плакать. «Лиз» — одно маленькое слово… Я возвращаюсь в комнату и падаю ничком на кровать. Мне кажется, я успокаиваюсь, теребя в руках уголки подушки. Все это как внезапное оцепенение, будто меня тоже задел взгляд Василиски. Я вздрагиваю от утробного звука разрывающейся ткани — это рвется под моими пальцами плотная наволочка. Я разрываю ее до конца, скидываю на пол скомканную, превращенную в тугой влажный комок перьев подушку. Никакого настроения для Репаро. Ну и черт с ней. Испорченная наволочка летит в камин — подкармливая огонь. Остановить… Я больше не плачу. Я должен закрыть комнату, пока не стало еще хуже. Нет времени распускать сопли. Пора хлебнуть энергетическое зелье и давно припасенный «Феликс Фелицис». Я должен успеть сделать все сегодня, до пяти часов ночи, даже если вернется Дамблдор — плевать. Я должен сейчас же привести себя в порядок, чтоб никто не понял… Я должен успокоиться и собраться. Душ. Одно энергетическое зелье сейчас, второе потом — перед походом в Запретный лес. Новая рубашка, разгладить брюки, галстук повязать, несильно затянув. Мантия на одну пуговицу. Ужин и непринужденная беседа с нашими, пока не войдет кто-нибудь и не сообщит о девчонке… Мерлин, как же ее все-таки звали? Я понимаю, что не желаю этого знать, как только вхожу в Большой зал. Я не должен и не буду ни о чем думать, пока не закрою комнату. Почему-то зверски хочется есть. Видимо, организм инстинктивно начал готовиться к ночной вылазке. Я жую с огромным аппетитом, что мешает поддерживать беседу. Сообщают о случившемся профессор Меррисот и Флитвик. Хорошо, что почти все уже закончили ужинать. Я откладываю вилку и оглядываю стол: бледный Нэйтан и сосредоточенный, будто готовящийся к внезапному нападению, Бертольд, что придвигается к Нэйту ближе. Даже Рэйнард нервничает, хотя пытается анализировать. Констатирует, что она тоже была полукровкой. Я киваю и шучу, что виновником странных происшествий может, как видно, оказаться наш декан. А еще, что вернувшийся Дамблдор расколдует девчонку, как расколдовал предыдущих. Может, у него правда получится? Я играю в шахматы с Рэйнардом: выигрываю, даю выиграть ему, и снова выигрываю. Мы говорим о том, как можно защититься от нападений: Протего, Импедимента, Ступефай, Пертификус Тоталус, Серпенсортиа… Я мысленно добавляю в список возможных Аваду. И стараюсь не думать о том, что это, наверное, огромная глупость. Что бы ни случилось, нужно быть в контесте и начать отработку этих заклинаний в Игре. А хочется поиграть в покер. Бездумно и рискованно, полагаясь на удачу. Но ребята не умеют, а шокировать их не время. Девчонку звали Миртл. Миртл по прозвищу «плакса». Дамблдора нет, и Диппета тоже нет. Им обоим, наверняка, уже послали патронусы с сообщением, но они почему-то не торопятся возвращаться. Так кстати. В полдвенадцатого, переодевшись для вылазки, я выпиваю второе энергетическое зелье. Феликс выпью позже, когда уже подойду к лесу. Забрасывая за плечи заранее собранную сумку, я не рискую — сразу надеваю мантию-невидимку, выхожу из замка и иду к Запретному лес. Меня всегда восхищали здешние огромные, величественные, дикие деревья, разрастающиеся, как им нравится, вкривь и вкось, раскидывающие кроны, захватывая все больше пространства, скрывающие под своими кронами отдельный немного пугающий мир, полный магии, которой никто и никогда не сможет овладеть. Деревья — великие колдуны, я отдаю им должное, они подпускают меня. Сняв мантию-невидимку, я прячу ее в сумку, чтоб не цеплялась за ветки, и стремительно ухожу вглубь леса, и он принимает меня, пытается сделать своей частью. Своей собственностью. Запретный лес всегда стремится оставить одинокого путника у себя. Трава опутывает ноги, мгла поедает свет Люмоса. Деревья кажутся одинаковыми, мешая ориентироваться. Я знаю, где искать нужные для запечатывающего зелья ингредиенты. Раз уж я здесь, то нет смысла воровать из классов. Я нахожу все планомерно, последовательно, ловко срезаю и укладываю в холщовые мешочки, а потом в сумку. Остается собрать слезы… Я ищу нужное дерево и не могу его найти. Через какое-то время мне начинает казаться, что я хожу кругами. Стрекочут цикады. Звезд и луны не видно за темными раскидистыми кронами деревьев. Я заблудился? Остановившись, я слушаю лес, пытаясь сориентироваться и услышать звук падающих капель. Но вместо него слышу дыхание. Учащенное громкое дыхание откуда-то сверху, будто само небо делает сдавленные вдохи, силясь втянуть побольше воздуха. Темно и почти ничего не видно. Люмос я выключил сразу, как остановился, чтоб не привлекать внимание тварей, реагирующих на свет. Чтоб показать Лесу, что я согласен быть его частью. Теперь я жду нападения, не сомневаясь, что оно последует совсем скоро. Взмахи крыльев — и я закрываю голову руками. Прятаться под мантию-невидимку бесполезно — эти птицы не видят, они чувствуют и чуют. У них острые когти и кожистые темные крылья. Ничего не видя, я бью заклинаниями на слух, второй рукой продолжая прикрывать лицо и голову. Четыре птицы. Победа над ними стоила… Всего? А мне лишь исцарапанных рук и глубоко рассеченной щеки, сильно пораненного плеча и разодранной рубашки. Я снимаю боль заклинанием. Это вредно, потом она вернеться утроенной и отомстит мне за обман, но я не хочу, чтобы ноющая рука отвлекала. Ничего, нормально вылечу все, когда выйду из леса. Я прохожу немножко вперед, подчиняясь инстинкту, и, наконец, слышу капли. Еще несколько шагов, и всего в нескольких метрах от меня неожиданно обретает очертания, проступая из темноты корявое мертвое дерево. Оно растет прямо из каменного плато под ногами. Все, как и тогда, когда я впервые его увидел. Я подхожу к дереву и, когда остаются последние несколько шагов, плато под ногами трескается и начинает разъезжаться. Мелкие камушки летят в пустоту, осыпаются раздробленным крошевом. Я прыгаю, прежде чем успеваю подумать. Такие растения не отдают свое легко. Я стою на маленьком пятачке рядом с деревом, ухватившись руками за могучий ствол, почти обнимая, и собираю прозрачные слезы в колбу. Она наполняется быстро — дерево безутешно. И теперь живой сок, переполнив колбу, льется на камни. Он не падает в пропасть, а собирается вокруг дерева и вокруг меня, будто мы окружены невидимой стеной. Сок заливается в ботинки — мокро. Слезы этого дерева теплые. Я не знаю, что дальше делать, как вернуться назад. Слишком большой разрыв, чтобы прыгнуть. Я не умею наколдовать мост… зато могу трансфигурировать веревку. Что и делаю. Один ее конец обвязываю вокруг мертвого дерева и закрепляю магическим узлом, второй — левитирую к дереву по другую сторону обрыва, тоже пытаясь закрепить. Сложно… С трудом, но получается-таки затянуть нормальный узел. Я хватаюсь за веревку. Не знаю, что происходит, но обрыв увеличивается. Земля расползается еще, веревка натягивается, а потом рвется с оглушительным треском. Я падаю? И вспоминаю, что это иллюзия. Подобные фокусы в Запретном лесу — лишь игра моего воображения. Миражи, способные свести с ума. Странные древние, неведомо кем наложенные заклинания. Обрыва на самом деле нет. Он существует лишь в моем затуманенном рассудке. Надо только поверить. Надо знать, что его нет. Я закрываю глаза. Задача — представить себе целое плато и точно знать, что оно впереди, что под ногами земля. Пройти по ней. Вперед! Первый раз я по-настоящему счастлив, что у меня такое богатое воображение. И уверенности в себе хоть отбавляй, особенно сейчас, после Феликса. Я делаю несколько шагов и забываю обо всем: я иду по полю за церковью Сен-Кросс, иду, держа за руку Лиз, она чуть сжимает мои пальцы, мы соприкасаемся рукавами. Мы идем, и все хорошо. В какой-то момент я вспоминаю, что двигаюсь уже долго, что главное было — забыть про обрыв и, наверное, пора уже открывать глаза? В туже секунду я теряю равновесие — стою на самом краю обрыва, соскальзывая вниз. Цепляюсь за острый каменный край, неприятно ударяясь грудью. Раненое плечо взрывается болью, и теперь навязчиво ноет. Но подохнуть в несуществующем ущелье я пока не готов и упрямо вылезаю. Рана на плече расходиться от усилий и сильно кровоточит. Очередным заклинанием, я останавливаю кровь. Стоит немножко отойти от края пропасти, как земля сходится… Твою мать! Я выхожу из леса, залечиваю как могу раны, не особо заботясь о качестве полученного эффекта. Утром, если что, повторю медицинские процедуры. Стоит спешить. В своей комнате я оказываюсь без пятнадцати три. Вешаю маленький котелок прямо в камин. Подбадриваю небольшой огонек и оставляю воду закипать, а сам, наконец, снимаю мокрые ботинки и с удивлением обнаруживаю, что не чувствую пальцев ног, и меняю носки — на большее нет времени. Я как-то остервенело толку травы и через час уже почти готовое зелье кипит в котле. Я не могу перестать думать о том, что если хоть где-то ошибусь, то сегодня ночью рискую стать каменной статуей. Навсегда, а не на время. Плохо… И почему это приходит в голову только сейчас? Скорее всего, Василиску все же не возьмут ни Импедимента, ни Ступефай, ни Пертификус, ни даже Авада… Дурацкие мысли — к чертям! Зелье не такое, как обычные, оно густое и тягучее, как мазь. Судя по описанию в книге, так и должно быть. У меня еще чуть больше часа времени. Снова прячась под мантию-невидимку, как всегда, босиком, я иду по темному Хогвартсу. Знакомые коридоры, спящие портреты, зеркала и умывальники. Хорошо, что для печати не важно, что является дверью, она запечатывает сам проход, что бы его ни открывало. Необходимо максимально обмазать зельем умывальник — идиотское занятие. Но я скрупулезен и основателен — представляю себя маггловским сантехником, но перебарываю отвращение, удовлетворенно осматриваю получившееся безобразие. Осталась малость — произнести заклинание. Если все сделано правильно, то печать начнет светиться красноватым светом и пускать искры. Тогда ее нужно будет напоить моей кровью, только полученной, еще теплой. Чем больше крови, тем сильнее станет печать. Она сожрет часть меня, возьмет мою силу, но будет завязана на меня одного. Кровь должна течь сквозь запечатывающее зелье — противно, но в моей ситуации стоит потерпеть. Я шепчу заклинание и взмахиваю палочкой. Формула длинная, но после нескольких минут ожидания зелье начинает тускло светиться — да! Закатав рукав рубашки по локоть, я намазываю руку остатками зелья, и достаю обычный маггловский складной ножик. Но слышу голос, знакомый шипяще-свистящий зов… И он приближается — она меня слышит — одним резким движением я режу вену вдоль. Глубокий и длинный порез жжет зельем до черных точек перед глазами. Я стискиваю зубы и повторяю надрез поверх — теперь кровь не капает, а стекает, заливая умывальник. С противоположной стороны Василиска бьется туда, где раньше открывался проход, и мне кажется, что пол под ногами дрожит, а ступни жжет. В некоторых местах печать перестает светиться и совсем исчезает — видимо, там достаточно крови. — Том, что ты делаешь? Что происходит? — она волнуется, если не злиться. Я молчу, пытаясь поворачивать руку так, чтоб кровь текла сильнее, но лишь делаю третий разрез рядом. Печать вспыхивает глотнув с лишком, почти чавкает, медленно гаснет, но еще не везде. — Немедленно прекрати. Мальчишка! Ты с ума сошел? Остановись! Она требует, приказывает, но я не слушаю. — Ты всегда будешь знать, что я здесь. Ты не можешь вновь запереть меня, я тебе нужна! Кажется, что ее голос звучит теперь у меня в голове… Мне страшно. Я знаю, что буду часто ее слышать. Я могу ее запереть, но не в моих силах заставить ее оставить меня в покое и заткнуться. Мне суждено теперь засыпать под одни лишь ее страшилки? Я не чувствую руку до локтя, это помогает продолжать. Она словно чужая, не моя — не больно. Печать, наконец, совсем исчезает, но я даю ей еще немного сил. Какая разница, ведь я уже давно не чувствую и пальцы, а плечо болит невозможно. Но мне… Так спокойно. «Заткнись!» — только и требую я мысленно, на человечьем, не на серпентагро. Я смываю остатки зелья с покрасневшей, воспаленной кожи в соседнем умывальнике. Больше ничем не закрытая рана зияет, расходиться, продолжая выпускать кровь. Я пробую остановить ее заклинанием — но поток не останавливается, видимо, под действием запечатывающего зелья чары не действуют. Вытянув из брюк ремень, я перетягиваю им руку выше локтя. Голова ужасно кружится, я держусь за умывальник — обычный, непримечательный. Все? Только почему-то болит все тело. Потолок то падает на меня, то вдруг устремляется куда-то ввысь, за пределы комнаты. Рука горит, а мышцы онемели и кажутся чужими. — Мальчишка… Неужели ты хочешь остаться один? Не боишься, что я выйду? Думаешь, кто-то еще станет тебя оберегать? Может быть, маггловский папочка? Или дядя, что бросил свою сестру и не вспоминал о тебе шестнадцать лет, или дед, или, может быть, настоящий слизеринец — Слизнорт, для которого важна лишь собственная задница? Или, может, ты думаешь, что тебя заметит Дамблдор, что он тебе поверит? Она говорит и говорит. Я понимаю, что это злобное и отчаянное… безысходное шипение, что я… Смог. Я мечтаю оглохнуть. Странно, кажется, что уши заложило, но эхо ее голоса звучит в голове так, будто Василиска орет в нее, как в колодец. Поток крови становится тише, но она все равно не капает, а стекает тоненькой струйкой. Я поднимаюсь. Хочется сесть обратно, но нужно убраться отсюда. Я разрываю рубашку и заматываю руку, чтоб не оставлять кровавой дорожки. К стыду моему, мне недалеко удается уйти - штормит, тошнит, зрение играет со мной злые шутки, импровизированная повязка вымокает за пару десятков неверных шагов. Я только и успеваю подумать, что скоро с рубашки начнет капать… Я поднимаю голову, тяжело опираясь на стену, понимая, что потерялся, и… встречаю голубоглазый взгляд над очками половинками. Наверное, у меня должно бы возникнуть ощущение де жа вю, но его нет. Дамблдор снимает очки, так картинно роняя их на пол. У меня подгибаются ноги. Я успеваю подумать, что отдам все за то, чтобы Дамблдор не увидел, как я совсем не грациозно рушусь на пол. А сам уже не понимаю, куда делся пол. Вот теперь… я падаю. И уже ничего не знаю о том, как Дамблдор ловит меня, забывая очки, и спешит в больничное крыло, никого не подзывая, даже не оборачиваясь.