Несколько шагов до темноты

Ты, наверно, думаешь, Все теперь получится. Что сорвался с дуру я, И опять буду мучаться.   Давай я покроюсь пятнами, А ты задрожишь испуганно. Станем до тошноты понятными, Для всех, но только не друг для друга мы.   А вот и не больно, А вот и не страшно. Мы в целом довольны, А это так важно... Для нас. («Не больно» Сергей Бабкин) День за днем я пропускаю через себя горы всевозможной бредятины. Хорошо, что мне легко выдают несчетное количество книг на руки — я отличный ученик. Но неужели действительно верят, что я успеваю прочитать их все за пару дней? Потом новая порция… и так постоянно. Книгами завалена вся моя комната: они неровными стопками лежат на столе, валяются вокруг кровати и на ней. В общей спальне все полки тоже заняты книгами. Три высоченные башни из книг возвышаются у моей постели. Я успешно делаю вид, что готовлюсь к экзаменам, попутно снабжая материалами Нэйта и Берта, обсуждаю с Рэем сложные и спорные вопросы. Конспирация высшего уровня. Еще немного и друзья упрекнут меня в том, что я заразился от заучки Макгонагал. Днем я читаю много разной ерунды, хотя, конечно, полезны любые книги, и к СОВ я теперь действительно готов. Но среди всего этого праздника букиниста есть несколько очень ценных манускриптов о запечатывающих заклятьях. Их я, конечно, изучаю ночью, чтоб никому не пришло в голову лезть с вопросами. Я читаю очень внимательно, выписывая подходящие заклинания, но ни одно из них не кажется мне идеальным, и я продолжаю искать. Торопиться нельзя… Я должен быть уверен, что печать сработает надежно. Чтоб никого не разбудить, приходится пользоваться тусклым, точечным Люмосом. Из-за этого с утра отчаянно хочется спать или просто тереть глаза, чтоб все перестало казаться расплывчатым и туманным. Зато учеба дается мне легко как никогда, все кажется простым по сравнению с основной задачей — найти печать. О том, что потом еще нужно будет исполнить заклинание безупречно, чтобы запечатать комнату надежнее Гринготских сейфов, я не хочу даже думать. Зачем? Это лишь сделает поиск подходящего заклинания более нервным процессом. Однажды Дамблдор просит меня зайти к нему сегодня в пять. Чувствую, это не сулит мне ничего хорошего, хотя он, кажется, не злится. Без десяти пять я иду к его кабинету Дамблдора. Кабинет находится в тупике, в отдалении от классов. По дороге горят все факелы, но коридор все равно кажется темным. Мне не страшно. Бояться буду когда-нибудь после… Дамблдору нечего мне предъявить — я осторожен. Я стучу в дверь его личного кабинета и терпеливо жду ответа. Удивительно то, что он не отвечает, а просто открывает передо мной дверь. Смотрит внимательно и гостеприимным жестом приглашает меня войти. Его темные волосы собраны в хвост бордовой бархатной лентой. Профессор без мантии, только в рубашке. Второй раз я вижу его без очков — подвижное, но очень усталое лицо. Первый раз за последнее время в его взгляде, обращенном на меня, нет ни подозрения, ни обвинения — пора начинать нервничать. Дамблдор ведет себя слишком странно… Гриффиндорский декан садится не за стол, а в кресло у камина, я присаживаюсь на диван напротив. Здесь повсюду валяются книги, даже на полу… Мерлин. Я словно вижу зеркальное отражение своих завалов и новый вдох требует усилия. Хочется посмотреть, про что он читает. Кажется, я даже догадываюсь… Мне некомфортно — все вокруг похоже на один большой намек. Он думает, что знает? Я не даю темной пелене упасть и панике лишить меня рассудка — считаю книги, что лежат в такой опасной близости от камина. Дамблдор закидывает ногу на ногу, разворачивается ко мне всем корпусом и говорит: — Спасибо, что зашел, Том. Я хотел поговорить с тобой об этих… странных происшествиях. Как видишь, в Хогвартсе стало небезопасно, и это все уже нельзя назвать случайностью, недоразумением, или рассчитывать, что оно само прекратится. Мне очень жаль говорить такое, но особенно небезопасно в школе тем ученикам, в венах которых течет не только кровь волшебников. Все жертвы — полукровки. К счастью, никто из них не погиб, но летальный исход возможен. Ты лучший ученик в истории Хогвартса, Том. И ты… полукровка. Я боюсь, что тебе тоже может угрожать опасность и, возможно, тебе с твоими знаниями и способностями в большей мере, чем остальным. Я решил поговорить со всеми полукровками в школе, и сейчас я прошу тебя быть очень и очень внимательным и осторожным. Я киваю, киваю, просто не в силах что-либо сказать. Он все же знает, не догадывается, а именно… знает! И ждет моей реакции. Я представляю себе рычажки и медленно выщелкиваю их один за другим, выключая чувства одно за другим, последовательно и верно, пока не остается… Пусто. И холодно. — Конечно, профессор, вы совершенно правы. Я тоже заметил, что все пострадавшие полукровки. Я все понимаю, сэр. Я очень осторожен. — Том, возможно, что все это намного серьезней, чем может показаться на первый взгляд. Эти… окаменения… могут быть связаны со Слизерином и с одним очень-очень древним пророчеством о том, как наследник Слизерина выпустит на волю «ужас». Если это чудовище из предсказания, значит, наследник нашел комнату и выпустил его — это очень плохо. Смертельно опасно… Даже для него самого. Нет сложности в том, чтобы запереть чудовище вновь, но как найти комнату? Если бы только я знал, где она, конечно, уже давно бы ее запечатал… О, я вижу ты удивлен. Ты, наверное, думаешь, зачем я тебе это рассказываю? Рычажки внутри трещат, готовые вот-вот сорваться, но пока еще нет: — Вообще, я рад, что вы говорите это мне, профессор. Но, да, я не совсем понимаю, что требуется от меня. Дамблдор поправляет очки, как в сказке, чтобы лучше меня видеть: — Где может учиться наследник Слизерина, Том? — На Слизерине. — Вот и я так думаю — это логично. Ты староста, Том, тебя уважают и слушают на твоем факультете, если тебе вдруг придет в голову мысль о том, кто может быть наследником, кто может закрыть комнату или знает, где она… я очень рассчитываю, что ты поделишься со мной своими догадками. Запоры срывает с треском. Я прячу страх за наглостью, но играю в вежливость и чуть-чуть улыбаюсь, чтобы только не закричать: — Хорошо, профессор, я присмотрюсь. А вы уверены, что тут замешана именно эта история? — Нет-нет, Том, я совершенно не уверен, просто хочу быть готов по всем фронтам, — Дамблдор возвращает мне мою же полуулыбку. — Я сделаю все, что смогу, профессор, сэр. — Замечательно, я был уверен, что, несмотря на некоторые наши разногласия, ты поддержишь меня в сложной ситуации. Ведь пока все это не прекратится, пока кто-то не остановит чудовище, мы не можем чувствовать себя в безопасности. Ты очень важен, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Пообещай мне, что ты будешь осмотрителен. Ты очень хорошо держишься, без паники и страха, продолжай в том же духе. И если что-то произойдет, если тебе понадобится моя помощь или ты что-то узнаешь, то помни, что я всегда готов защитить своих учеников. Почему-то я уверен, что говоря о защите своих учеников, он вовсе не имеет в виду, что защитит меня. Дерьмо… Какое же дерьмо! Я не могу понять, чего он хочет: чтоб я ему рассказал или чтоб не рассказывал? Ну да ладно, такой поворот событий означает только, что я должен закрыть комнату и прекратить это безобразие, как можно скорее. А, может быть, он просто издевается… Естественно, вслух я такого предположения не высказываю. Дамблдор подается вперед: — Обещаешь? Том, ты мне обещаешь, что все будет хорошо… — он замолкает на секунду и вдруг заканчивает фразу, — …с тобой? Мне хочется провалиться… прямо в подземелья… Подальше от голубых проницательных глаз и уверенного голоса. Стыд вдруг становится ярче других чувств, но я засовываю его подальше, вместо него приходит злость. Дамб ничего не знает… Он просто уверен, что это я. И он прав. Я даю ему слово: — Я обещаю, профессор. И мы оба знаем, что я пообещал ему гораздо больше — дал слово все исправить. И сделать это нужно быстро, пока профессор не передумал и не докопался до истины. Он знает, что нужно делать, но не может найти комнату. Он, скорее всего, не рассчитывает, что я не подставлюсь, но уверен, что я знаю, где комната, и надеется, что я также знаю, как ее закрыть, что я захочу… И я, блядь, хочу! Мне бы его познания о запечатывающих заклинаниях, Мерлин… Быстрее!

***

Я вышел от гриффиндорского декана собранным и готовым действовать. После нашей с ним беседы у меня, наконец, почти совсем атрофировались чувства, и стало хорошо — остался лишь мозг, не загнанный в рамки эмоциями, он работал быстро, практически не нуждаясь в отдыхе и сне. На третью ночь под утро я нашел заклинание, подходящее по всем параметрам: надежное, древнее, достаточно сильное и достаточно сложное. Заклинание создавало из нанесенного на дверь заранее приготовленного зелья незримую печать. Я не сомневался в себе: я способен освоить любое заклинание за пару-тройку часов, ну может сутки — вопрос желания и времени, потраченного на тренировки. Самым трудным в новом колдовстве обещало быть изготовление запечатывающего состава. Магическое зелье следовало сварить по-особому рецепту из моей крови, полыни, мандрагоры, подснежников и слез мертвого дерева. К счастью, все эти ингредиенты были мне довольно легко доступны. Можно было незаметно позаимствовать их из шкафа Слизнорта в кабинете Зельеварения или вынести немного с гербологии. Кроме одного — слезы — самый необычный ингредиент. Это затягивало решение. Пришлось срочно искать информацию о мертвом дереве. Я нашел и описание, и колдографию. Оказалось, что плачущее дерево в Запретном лесу — это как раз то, что нужно. Таких деревьев всего три во всем магическом мире и одно из них, по-удаче, растет в получасе ходьбы от Хогвартса быстрым шагом! Повезло. Следовало без промедлений выбраться в Запретный лес, и так потрачено уже немало времени. Была еще одна сложность: собрать ингредиенты, приготовить и использовать зелье нужно быстро, в течение пяти часов, то есть всего за одну ночь. Надо успеть… Главное было правильно выбрать время. Я должен был быть осторожен, значит, желательно дождаться, когда Дамблдора не будет в школе, а я смогу остаться в своей комнате, а не в общей спальне. Сегодня был вторник, у гриффиндорского декана не стояло занятий в пятницу, значит, скорее всего, если не в четверг вечером, то с утра, Дамблдор уедет, а вернется он только в воскресенье… Я решил дождаться пятницы. Имея план и принятое решение, я успокоился, мне стало лучше, намного лучше. Происходящее за эту неделю, даже можно было охарактеризовать словом «нормально», а если быть совсем честным, то, пожалуй, и «вполне хорошо». В среду профессор Меррисот хвалила меня по итогам контрольной, перед всей школой — кто бы сомневался, но все равно было чертовски приятно. МакГонагалл, кривя лицо, но изо всех сил пытаясь растянуть губы в улыбке, вручила мне награду за первое место на конкурсе факультетов по арифмантике. Я подарил ей витиеватую благодарность, от которой ее перекосило сильнее. Я регулярно общался с Василиской, весело, непринужденно, прямо как раньше. Она улыбалась в своей немного пугающей манере, украдкой поглядывая на меня из-под ресниц. Я выжидал. Это оказалось не трудно, во мне поселилась уверенность, что все получится — скоро я закрою комнату. Я знал, что так нужно и правильно, так же как знал, что мне будет не хватать… Василиски. Но я учил заклинание, выучил и уже оттачивал его, закрываясь у себя на часок. Стараясь расслабиться перед пятницей насколько возможно, я отложил все домашки и прогулял очередную тренировку, пусть и перед матчем, но все же не мог до конца снять напряжение и каждую свободную минуту неустанно повторял заклинание в голове, а рука все пыталась следовать за разумом, хотела вывести нужный знак — я готовился к ночной вылазке. В четверг мы провели одну из самых лучших игр сезона — интересно, легко и естественно. После победы отлично посидели в гостиной со сливочным пивом. Всех будто немного отпустило, страха почти не осталось. Я весьма саркастично шутил на тему полукровок, благо никто из однокурсников не знал и не задумывался, что я сам полукровка. Закончились наши посиделки тайным ночным походом на квиддичное поле и полетами на метлах в далеко не трезвом виде. Эйлин и Ориону я идти с нами запретил в почти ультимативной форме, но они не сильно возражали — остались в гостинной вдвоем, но… Позже сменили место — пролетая над балконом северной башни, я случайно увидел, как Орион целует Эйлин, и порадовался, что из Принтс все же та еще предсказательница. Оставалось тихо надеяться, что Орион пока ограничится только поцелуями — Альфард явно еще не был готов стать дядей. Я даже… назвал бы всю эту неделю просто прекрасной — еще никогда я не был настолько уверен, что все идет так, как нужно. Хотя нет… был иногда — с Лиз. Но и эти мысли лишь придавали сил, ведь Лиз одобрила бы меня, поддержала, эти мои решения ей бы понравились и, если закрыть глаза, я почти мог представить ее за спиной, почти ощутить, что вот-вот ее ладонь ляжет мне на плечо. Я закрою комнату, договорюсь остаться на лето в Хогвартсе… Прямо у Диппета об этом и попрошу, к Мерлину, Дамблдора с его смыслом между слов и намеками! Я не вернусь в приют, а уеду искать отца! Мне стало намного лучше. Пусть рассказывать ничего никому было нельзя, но я уже совсем не боялся. Да и все вокруг оттаивали, наконец, — все же весна была в самом разгаре, скоро лето. Только Дамблдор со своими косыми взглядами… но, кажется, мне пора было просто к ним привыкнуть?

***

Утро пятницы — ничего примечательного, кроме того, что Эйлин на занятиях не появляется, не видно ее и в гостинной. Это странно и вовсе не нее не похоже. Мы все втихаря ищем девчонку, по мере возможности, больше всего, конечно, стараются ее однокурсники и Орион, но Принтс словно испарилась, растаяла в свежем весеннем воздухе. Я не особенно нервничаю об Эйлин и не ломаю голову и меньше всего подозреваю, что тут стоит ждать беды. После обеда, заглянув в свою комнату за учебником «Спецкурс по арифмантике», я нахожу Эйлин, свернувшуюся клубочком в моем кресле. Девчонка сидит, обнимая колени, сжавшись в комок, и от нее шибает страхом настолько сильно, что впору самому испугаться. Дополняют картину запутанные волосы, капельки пота на висках и покрасневшие от слез глаза. Я подхожу и сажусь с ней рядом, на подлокотник. Эйлин вздрагивает, будто только что меня заметила. Я протягиваю руку и ловлю ее детскую ладонь — влажные дрожащие пальцы. — Принтс, что такое? Ты увидела сполохвоста? — я спрашиваю нарочито насмешливо, чтоб только не начать нервничать, как она. Она поднимает глаза… черные и огромные, как дыры в бесконечность, словно пустые глазницы. — Эйлин? Я еле сдерживаю желание поставить ее на ноги и хорошенько встряхнуть. — Эйлин, что? — Ничего. Просто… все будут смеяться, все подумают, что я… сумасшедшая. — Нет, Эйлин, я точно так не подумаю. Что случилось? Я тяну ее за руку. Принтс легкая, как пушинка, послушно встает и тут же теряет равновесие, я без труда удерживаю ее, не даю упасть, почти доношу до кровати, усаживаю и обнимаю за плечи. Стараясь быть как можно аккуратнее и нежнее, поворачиваю ее лицо к себе за подбородок. У Принтс дрожит нижняя губа, как у маленького готового немедленно залиться плачем ребенка. Она начинает рассказывать тихим прерывающимся шепотом, напуганным, больше похожим на шелест: — Знаешь, я иногда хожу во сне… Только ты никому не говори! Я думала, что это прошло еще год назад. А сегодня я… Я проснулась посреди холла у входной двери и… Я увидела как огромная змея выползала на улицу. Это она, то чудовище, я знаю! Она скоро будет убивать… Она голодная. Она шипела что-то страшное, она знала, что я вижу ее, но ничего не сделала потому, что я… чистокровная. Чистокровная волшебница! Чистокровная… Эйлин говорит все громче и громче, так что голос вибрирует и начинает срываться, она трясется и плачет все надрывнее, готовая в любой момент разразиться криком и полноценной истерикой. Я сжимаю ее хрупкие плечи, не давая ей раскачиваться из стороны в сторону. Слова льются из девчонки, как из рога изобилия. Я плохо понимаю, что нужно делать, но знаю, что сейчас только мне решать. Эйлин боится того, что она видела: боится, что это правда, боится, что — сон, и сходит с ума. Боится молчать, но боится говорить обо всем… Она просто очень сильно напугана. И перед тем как Принтс окончательно переходит на крик, я, не переставая прижимать девчонку к себе, вытаскиваю палочку и применяю к ней Силенцио. Эйлин мгновенно замолкает, будто подавившись словами, разворачивается ко мне и смотрит все понимая, в диком ужасе, и в то же время совершенно доверчиво. Тишина давит. Эйлин не пытается вырваться. Так, как она, выглядели котята, родившиеся на чердаке у приютской кошки, когда сестра Коул шла их топить. Мне тогда было три или четыре года. Дети моего возраста плакали, а я не плакал, и не жалел, только сильное мяуканье слышалось мне ночами во сне. Я искал в темной комнате черных котят… Кошка однажды не вернулась в приют — из приюта при церкви Сент-Кросс сбегали даже кошки. Надо делать что-то… Быстрее, не раздумывая! У меня нет времени. Я снова поднимаю палочку, черчу знак и выдыхаю: — Обливиэйт. Эйлин теряет сознание, безвольно повисая у меня в руках, ее голова запрокидывается, как у тряпичной куклы — видимо, я перестарался с уровнем воздействия. Значит… у меня где-то минут пятнадцать. Пятнадцать минут на то, чтоб устроить все так, как будто ничего не случилось, будто не было не только нашего разговора, но и ее сна наяву. Только бы Принтс не испугалась, когда очнется. Я высушиваю мокрую от слез блузку прямо на на ней, кое-как расчесываю длинные спутанные волосы, помогая себе заклинанием, надеваю на Эйлин подобранную с пола мантию и усаживаю в кресло, аккуратно уложив ее голову на спинку, и вкладываю ей в руки книжку. Осталась малость — добавить вместо стертых воспоминаний новые. Я никогда этого не делал, только читал… но приходится рискнуть. Объяснить Принтс что-то достоверно сейчас я вряд ли сумею. Значит, изменения должны быть минимальными и похожими на правду. Я произношу заклинание, палочкой вырисовываю витиеватую траекторию, и едва уловимо касаюсь лба Эйлин. Если заклинание подействовало, то, очнувшись, Принтс будет помнить, что снова ходила во сне, как ей приснилось что-то страшное, как она испугалась и проснулась посреди коридора недалеко от моей комнаты. Меня там, естественно, не было, но дверь ее впустила. А когда я вернулся, Принтс поделилась со мной, я дал ей успокоительное зелье, и она заснула прямо в кресле с книгой. Только бы у меня получилось… Эйлин открывает глаза через семь минут. — Ой… Том… Прости, пожалуйста, я, кажется… Заснула? — у нее смущенный донельзя, растерянный голос. — Ничего, тебе нужно было поспать, — я чуть улыбаюсь. — Прости, что я тебе помешала. Как неудобно вышло. — Да ничего. Когда в следующий раз примешься бродить по Хогвартсу во сне, непременно заглядывай, — я подмигиваю ей, стараясь развеять смущение, но она вспыхивает, как гриффиндорский флаг — ну и хорошо, пусть лучше обижается, только бы думала, что ничего страшного не произошло, все как обычно. — Я же сказала, извини. Больше я тебя не побеспокою. Девчонка обиженно вздергивает подбородок и гордо вышагивает по направлению к двери, останавливается, уже почти захлопнув ее, снова заглядывает в комнату, откидывает с лица черные кудряшки, и спрашивает таинственным шепотом: — Том, ты ведь никому не скажешь? Я киваю и усмехаюсь. Принтс осторожно прикрывает за собой дверь. Я переворачиваюсь на живот, утыкаясь лицом в подушку. Дыхание сбивается, голова словно свинцовая, думается с трудом, хочется тихонечко завыть. Это просто невозможно. Невероятно… немыслимо… Как могло так случиться, что Принтс именно ко мне пришла со всем этим? Как я с первого раза смог верно выполнить весьма сложное заклинание замещения памяти? Как, Мерлин меня подери, возможно то, что говорила Эйлин?! Василиска выходит на улицу? Василиска не тронула Эйлин, но точно ее почувствовала и… не стала прятаться. Она заявила о себе и своем существовании. Блядь. Осталось всего несколько часов, Салазар Великий, всего несколько часов! Остановить… А то ведь вылезет прямо днем… Сука. Думать… Я, кажется, пропускаю арифмантику, Эйлин чуть не рехнулась, Василиска не ограничивается Хогвартсом… Не получается. Когда… когда же я перестал все это контролировать? Нельзя паниковать… Нельзя! Я должен держать себя в руках. Должен… Остановить. Главное — не дать Василиске ничего натворить до пяти часов ночи — я успею закрыть комнату за это время. Успокоиться… Я закрываю глаза, дыхание постепенно выравнивается. Я слизеринец. Мой разговор с Василиской — не более чем игра. Игра с очень большими ставками. Выиграть. Прекратить вспоминать об Эйлин… не бояться. Просто думать и действовать… считать. Просчитать Василиску, как сложную, но имеющую решение задачку. Даже не сомневаться в том, что я смогу. Если сумел все время с нового года удивлять окружающих хладнокровием, выдержкой и злобным сарказмом, то меня точно хватит на очередной тридцатиминутный разговор с собственной змей.