Несколько шагов до темноты

Тук-тук, откройте, это я — ваше сердце, Меня заперли за дверцу За седьмым замком. Дураком, босяком, Целиком — кровь с молоком. Тук-тук, откройте, это я — ваша совесть, Недочитанная повесть С обожженными страницами, С равнодушными лицами, где-то за границами. Тук-тук, откройте, это я — ваше счастье, Разобрали на запчасти – Собираем по осколку… Толку искать иголку на книжной полке?! Тук-тук, откройте, это я — ваше горе, Нарисованное море Глубоко, до дна не достать… Не отстать, не восстать, не пролистать. Тук-тук, откройте! Это я — ваша правда: Никогда не будет завтра, К нам придет вчерашнее сегодня, Как злая сводня в одном исподнем. Тук-тук, откройте, это я — ваша честь, Постелили у порога… С чистыми подошвами в берлогу. И слава Богу… Зачем так много, Когда все есть? Тук-тук, откройте, это я — ваша память. Я должна вот-вот растаять. Слишком жаркая планета эта, В ней мало света, одни секреты. Тук-тук, откройте, это я — ваша смерть… Я устала ждать за дверью, Я хочу войти по поверью Вся в белых перьях. Соберетесь по пути пройти… (Сергей Бабкин «Тук-тук») Чуть больше недели я ждал этого дня. Ждал, обложившись картами и планами разной степени давности — это были планы поселка, на отшибе которого стояло поместье Мраксов. Там же, но ближе к центру, недалеко от главной дороги, располагался и особняк Реддлов. Я запоминал и выучил план так четко, что и спросонок мог бы представить и даже нарисовать его. Теперь казалось, что я сумею найти оба фамильных гнезда с закрытыми глазами — я был совершенно уверен, что почувствую их сразу, как окажусь поблизости. Я почти бредил… Я видел их во сне: отца и деда. Дед был точь-в-точь как на портрете, за одним лишь исключением: в моем сне он не хмурился, а улыбался и вовсе даже не выглядел грозным, скорее надежным, сильным и… родным. Он рассказывал о матери, а еще передавал мне семейные секреты волшебства. Отец в моих снах ничего не делал, он просто… был. Стоял всегда достаточно далеко, так что его лицо никак не удавалось разглядеть, но я чувствовал — он очень красив. Отец ждал меня. Эти сны и мучили и придавали сил одновременно. Я все рассчитал — я не мог позволить себе ошибиться. Я их найду… Я считал время, ждал пока всех разберут, когда преподаватели закончат свои дела и тоже отправятся по домам.

***

Когда это утро приходит, и я обхожу замок, отмечая его красоту. Пустым он в чем-то даже лучше, чем обычно. Я не теряюсь под высокими сводами, в них дышится легко. В Хогвартсе почти никого нет, только профессор Флитвик, который первым дежурит в замке на каникулах, и завхоз, но им нет до меня никакого дела. Больше не нужно даже ходить в Большой зал, завтрак мне приносят эльфы прямо в спальню. Позавтракав лишь для того, чтобы запастись силами, я собираю большую часть еды в сумку и беспрепятственно выхожу за территорию школы, добираюсь до Хогсмида, где получаю доступ к каминной сети. Мой план работает, как самые лучшие гоблинские часы. Оказавшись в Маггловской части города, я сажусь на поезд, потом я долго еду в обычном маггловском автобусе до станции, ближайшей к нужному поселку. Я иду по дороге, чувствуя сквозь тонкие подошвы землю. Она утоптанная, захоженная, безжизненная. Каждый шаг поднимает за собой клубок пыли, она стелиться дымкой над дорогой и обшлага новых брюк уже покрыты ее тонким, но въедливым слоем. Темнеющий небосвод висит странно низко, словно перед грозой, солнце вот-вот скроется за горизонтом. Я иду уже достаточно долго, вдыхая полной грудью непривычный воздух — вкусный, совсем не такой как обычно. Я не могу им надышаться. Стараюсь запомнить каждую деталь вокруг, кажется, что я уже был здесь давным-давно… Я знаю, это только кажется, но все равно… Дорога почти сходит на нет, превращаясь в тонкую почти не хоженную тропку. Теперь идти становиться приятнее, под ногами пружинит трава, а вокруг поднимаются заросли. Они захватывают пространство вокруг и вот уже стоят передо мной стеной. Когда-то давно это был прекрасный сад, я видел его на колдографии в книжке. Сейчас все деревья и кусты разрослись. На первый взгляд массивные ветви переплелись друг с другом совершенно беспорядочно, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что это не совсем так. Поместье находится там, в самом сердце сада. Я нахожу узенькую, почти совсем заросшую тропинку, ведущую вглубь зеленого массива. Тут, под куполом самовольно произрастающих деревьев, совсем темно, и приходиться достать фонарик прежде чем идти дальше. Дом выныривает из темноты, отбрасывая неприветливые тени, играя с тусклым неровным светом копеечного маггловского фонаря. Дом и сам похож на тень… Тень… Былого, тень того, что я видел. Я вглядываюсь в него, и язык не поворачивается назвать это… поместьем. Неухоженный, покосившийся, почерневший от времени дом, распахивает на меня немытые окна покосившимися ставнями. Но он не смотрит, они занавешены изнутри. Но мне не до разочарования. Объяснения находятся сами собой, прежде чем я успеваю начать искать их. Дед достаточно стар, и помочь ему некому? А может он просто не очень любит домашнее хозяйство? Ну что ж, это не самое страшное… У него буду теперь я. Я стою и смотрю на дверь. Мне странно тревожно, и в тоже время на душе очень легко. Только глупцы судят по одежке. Но я зачем-то оглядываюсь, поднимаю голову: почти сплошной темно-зеленый свод над головой, лишь кое-где можно разглядеть кусочки иссиня-черного неба. Сюда, наверное, даже днем почти не проникает света — дом будто похоронен в темноте и тишине. Звуки снаружи доносятся приглушенные и сдавленные. Но это — дом моих предков — мой дом. Пусть… Он словно находится в отдельном мире. И мир этот не очень-то открыт для незнакомых. Он никого не ждет… Но я стою на пороге. И начинаю замерзать — тут на порядок холоднее, чем под открытым небом, земля еще не прогрелась от недостатка солнца. Я очищаю от грязи брюки, поправляю рубашку. Надо было, конечно, мантию с собой захватить, дед все-таки потомственный волшебник, да еще и с дурным нравом. Но разворачиваться из-за какой-то мантии, отступать… я не стану. Я осторожно стучу в дверь — никто не отвечает. Тогда я стучу сильнее — опять ничего. Я толкаю дверь, и она поддается. Медленно и со скрипом эта покосившаяся, изъеденная насекомыми деревяшка на несмазанных петлях открывает передо мной дорогу к моей семье. К моему прошлому. К моему будущему. В нос неожиданно резко бьет запах гнили. Я вхожу, не дожидаясь приглашения. Грязь, упадок и запустение, паутина на стенах, полусгнившие объедки под ногами. Это мое родовое гнездо? Мерлин… Как… Как я мог допустить такое? В затхлом смраде сложно дышать. Темно, и фонарь не спасает, я едва могу разглядеть смутный силуэт в кресле у дальней стены. Дедушка? Человек ничего не делает, даже не шевелится… но он жив — я слышу, как громко он дышит. Я медленно прохожу вперед, к нему. Я не уверен, но мне кажется, что глаза мои распахнулись до боли, а зрачки расширились до предела, заполняя радужку — я весь обращаюсь в зрение. Я привыкаю к темноте и вижу… Рядом с креслом стоит огарок свечи, но горит он ярко, хорошо освещая грязные ноги этого… этого существа. Он… Он похож на странное чудовище негостеприимного дома и сада — порождение окружающей атмосферы. Длинные косматые волосы, лицо, заросшее усами и бородой так, что видны только маленькие, заплывшие и очень злобные глаза. Это не может быть мой дед! Просто… не может. Все похоже на странный бред. Я отравился ядовитыми испарениями в доме? Или неведомые охранные чары, духи дома исказили восприятие? Это точно не дед — слишком молод. Я молчу, не зная, что сказать. Я хочу отшатнуться, но не могу отвести взгляд от этого недочеловека. Я не понимаю… В одной руке он держит волшебную палочку, направленную на меня, в другой маленький нож, чуть поблескивающий в рваном свете истекающей воском свечи. Существо вдруг начинает шевелиться: громоздкая звероватая фигура поднимается, задевая расставленные у кресла пустые бутылки, они с треском и звоном разлетаются в разные стороны. Я непроизвольно делаю шаг назад — очень вовремя: обитатель моего фамильного поместья замахивается ножом и волшебной палочкой одновременно. Я не понимаю, почему… Разве я что-то сделал не так? Или он за кого-то принял меня? Это… Не мой дед, понимаю я ясно, и приходит облегчение. Но нет ни одной мысли о том, кто же это и что он сделал с дедом. — Ты! Ты! — Не голос, а нечеловеческий рев. Времени обдумать странное поведение незнакомца у меня нет, потому что он не оставляет намерений меня убить. Я не знаю, как его остановить, как заставить объясниться, но не собираюсь сдаваться. Идея только одна, и я совершенно не уверен, что она сработает. Я пытаюсь взять себя в руки и говорить спокойно, ненормальных нельзя нервировать, но получается почти вскрик: — Стой! Хорошо хоть серпентагро я от волнения не позабыл, шипение мое гневно и требовательно. Это срабатывает. Чудовище резко тормозит, врезаясь в стол. Тарелки с заплесневелыми остатками еды падают на пол — такое музыкальное сопровождение невозможно слушать. Хочется зажать уши руками. Существо шокировано, и только молча смотрит на меня: взгляд у него все равно, как у зверя, но теперь он разглядывает меня с интересом. — Ты говоришь на нем? Незнакомец тоже шипит, и я понимаю, что серпентагро дается ему много успешнее человеческой речи. — Да, я на нем говорю. Если ему так удобнее, мы можем весь диалог провести на змеином, главное, что он больше не пытается зарезать меня. Хотя о чем можно с ним разговаривать, непонятно. Собеседник из него вряд ли получится, но, может, он хоть объяснит, где дед. И я задаю этот, самый простой и наиболее актуальный для меня вопрос: — Где Марволо? — Помер. Помер много годков назад, а то как же? Дед умер? Как? Почему? Мысль болезненной дымкой оседает в сознании. Она почему-то не вызывает сомнений. Вряд ли это существо способно врать. Да и зачем? — Кто же тогда ты? — единственное, что мне приходит в голову спросить. — Морфин, кто ж еще? — Сын Марволо? Дядя?! Это невозможно! Невероятно… Немыслимо. Поверить в это намного труднее, чем в то, что умер дед. Но… Это… Мой дядя Морфин? Этот полузверь-получеловек — аристократ и волшебник, наследник старинной фамилии? Брат моей матери? Неудивительно, что она не смогла тут оставаться и не захотела вернуться сюда рожать. Мне тошнотворно. Дико. Дерьмово. Но, видимо, все так и есть… На пальце его правой руки кольцо. Кольцо Слизерина. Я видел его на картинке в одной книге и узнаю из тысячи. — Ясное дело, сын, а я тебя за маггла принял. Здорово ты на того маггла смахиваешь. — Какого маггла? Папа? — Маггла, в которого сестра моя втюрилась, он тут в большом доме при дороге живет, — говорит дядя, пренебрежительно сплевывая прямо на пол. Очень смачно. Как настоящий маггл, причем далеко не из элитного семейства. Видимо, Морфин и мой отец не ладят. — Ты на него здорово похож. На Реддла. Только он теперь постарше будет, нет? Постарше тебя, коли присмотреться… Морфина пошатывает. От него несет перегаром и он то и дело хватается за край стола, чтобы устоять на ногах. У магов бывает алкоголизм? — Он, понимаешь, вернулся. Вернулся? Отец вернулся? А он куда-то уезжал? Хорошо, что вернулся, а то я как-то не подумал, что папы может не оказаться дома. Интересно, куда он ездил… — Значит, Реддл вернулся? — проникновенно спрашиваю я, уже без страха придвигаясь к дяде ближе. Родственник вроде достаточно успокоился, а также достаточно нетрезв, чтоб попытаться его разговорить. — Ага… — С готовностью начинает Морфин. — Бросил ее, и правильно, гнида такая, мужа ей подавай! — Он снова сплевывает под ноги. — Обобрала нас, понимаешь, перед тем как сбежать! Где медальон-то, а, медальон Слизеринов, где он? Папа бросил маму… Вдох… Мама обокрала свою семью. Выдох… Мой дядя ненормальный. Вдох! Вдох… вдох. Сердце настойчиво стучит, предупреждая об опасности, но я не слышу его сигналов. Бросил. Обокрала. Сумасшедший. Выдохнуть не получается. Обидно за маму… За папу. За себя. Хочется проснуться, но это не сон. Это… правда. Слова вибрируют. Взаимодействуют друг с другом, искажаются, ускользают. Остается только ощущение ирреальности, бреда, обиды: Отец, обокрала, дядя, бросил, сумасшедший, семью, мама! Отчаянно хочется забиться в угол. Я очень плохо понимаю, что происходит, а Морфин орет прямо мне в ухо: — Осрамила нас, потаскушка! Она же его сестра… Моя мама — шлюха? Неправда!!! Морфин взмахивает ножом, тот со свистом рассекает воздух в непосредственной близости от моего лица, но это лишь слепой глупый гнев, а не нападение. Я не боюсь. — А ты-то кто таков, заявился сюда, с вопросами лезешь? Все уже кончилось, нет, что ли?.. Все кончилось… Дядя все больше распаляется, его шатает сильнее. Он бессмысленно машет палочкой из которой не вылетает даже искры. Это безумие надо остановить. Как-нибудь… Дядю снова покачивает. Я шагаю к нему навстречу. Морфин, что-то бормоча, синхронно делает взмах палочкой и ножом. Я пытаюсь увернуться от ножа, но хватаюсь за палочку. Волшебство сильнее стали — это я все еще помню. Палочка оживает, но слушается Морфина — выпускает в потолок зеленоватое проклятье, оно такое одно — Авада. Вот теперь мне страшно. Лезвие ножа разрезает ткань рубашки — теперь на моем плече неглубокая, но болезненная рана. Я не чувствую боли. Только кровь бешено стучит в висках, и знакомо клубится в глубине ярость. Я бью Морфина ногой под косточку на лодыжке — он теряет равновесие и падает. Его палочка остается у меня в руках и, прежде чем он успевает подняться, я произношу: — Ступефай. Тело у моих ног обмякает и теперь лежит бесчувственным кулем, грудой костей в кожаном мешке. Все еще живом, но таком бесполезном. Я вынимаю из пальцев дяди нож и засовываю его в карман. Туда же отправляется палочка — не выбрасывать же, а больше все равно положить некуда. Я отхожу к двери. И только теперь понимаю, насколько испугался… по-настоящему. Меня трясет от переизбытка адреналина. Уже черт знает сколько времени — такими темпами я заявлюсь к отцу поздней ночью. Времени успокоиться нет. Я залечиваю рану, как умею, привожу в порядок одежду. Оставляю дядю валяться посреди комнаты — минут через двадцать он очнется сам, ничего с ним не случится. Я покидаю родовое гнездо. Мне холодно и нет шанса согреться. Я очень хочу увидеть отца, поговорить с ним. Еще сильнее, чем раньше. Войти, согреться, понять — все хорошо, уснуть под звук его голоса. Только теперь, после встречи с дядей, я чертовски боюсь того, что могу увидеть. Но все равно иду. Дом отца даже можно, не преувеличивая, назвать родовым поместьем. Почти замком. На мой взгляд чрезмерно вычурно, но ухожено и красиво. Только вот… этот особняк во всей его помпезности мне вовсе не хочется назвать своим. Я стою на крыльце и стучу в дверь особняка специально приспособленной для этого ручкой. Окна закрыты резными ставнями, но сквозь щели на улицу льется неяркий свет — значит, я никого не бужу. Дверь приоткрывается почти сразу. На пороге стоит женщина и разглядывает меня, придерживая дверь длинными тонкими пальцами. На ней очень строгое серое платье ниже колен, черные туфли на небольшом каблуке. У нее высокая, сложная прическа, лицо ее прекрасно и нечитаемо, словно она выточена из камня. — Добрый вечер, мэм, — тихо говорю я. Женщина внезапно выпускает дверь, и та бесшумно распахивается, словно демонстрируя готовность впустить меня. Я делаю шаг вперед — женщина отступает, зажимает рот ладонями и пятится. Мерлин, я совсем не хочу никого пугать… Что же делать? — Вам нехорошо? — спрашиваю я, понимая, что мой голос звучит по-детски растерянно. Она успокаивается, поджимает губы, отчего становится похожа на старую лисицу. Рассматривая меня, женщина чуть щурится. Взгляд ее становится острее, и мне не нравится: в нем высокомерие и брезгливость, но я жду, пока она удовлетворит свое любопытство. — Стой здесь, — жестко бросает женщина. Она поднимается по лестнице, цокая каблуками. Надеюсь, она не моя мачеха. Сверху доносится ее голос: — Я рассчитываю, что с этой проблемой ты разберешься сам. — Да, маман, конечно, — с усмешкой отвечает уже знакомой мне женщине пока еще неизвестный мужчина. Я жду, но он появляется все равно неожиданно. Медленно и вальяжно спускается по лестнице. Еще совсем молодой, ясные ярко-синие глаза, темные густые чуть завивающиеся волосы, легкая ухмылка на губах, дорогие брюки и рубашка — он идеален. И я так похож на него… Отец. Он откидывает то и дело спадающую на глаза прядь еле заметным взмахом головы. Мерлин, как же мы похожи! Я даже не думал, что настолько сильно. Отец… Мой отец! Со всем нетерпением, я жду, когда он спустится. И вот он стоит в трех шагах от меня, облокотившись о перила, и смотрит. — Здравствуй, отец. Он кривит губы, отчего мгновенно теряет всю свою привлекательность. — Не зови меня так. Мне не нравится, — цедит отец сквозь зубы. Мне… нехорошо. Я слишком долго этого ждал. Сейчас я чувствую усталость, она повсюду. Она разлита в воздухе. От ламп, расставленных по всей прихожей, излучающих яркий красный свет, у меня начинают болеть глаза. — А как мне тебя называть? — Да никак. Хотя… Зови мистер Реддл, если хочешь. Я киваю, пытаясь понять. Во мне что-то рушится безвозвратно, как построенные на песке замки от дуновения ветра или прилива. — Зачем ты пришел? — К тебе, — честно отвечаю я. Он косится недоверчиво и отвечает с неохотой: — Ну, давай тогда… Проходи в гостиную. Он идет впереди, и я с удивлением отмечаю, что моя манера двигаться вовсе не похожа на его. Единственный жест, который мне достался по наследству от отца — это то, как я откидываю волосы. Мистер Реддл опускается на диван, свободно вытянув ноги. Я сажусь в кресло. Он смотрит на меня в упор и задает еще один странный вопрос: — Ну, и что же ты хочешь? — Увидеть тебя, — это ведь правда. Да, я бы мог сказать ему много чего другого, но я встречаю его взгляд, и у меня не поворачивается язык. — Уже увидел. Что дальше? Я не знаю… — Ты… вы ведь мой отец? — У тебя нет отца, — раздельно произносит мистер Реддл. — Забудь эти глупости. У меня не может быть сына, рожденного ненормальной потаскухой. Мне жаль тебе это говорить, но ты — ублюдок, мальчик. У тебя нет и не может быть отца. Судя по его виду, ему нисколько не жаль. Я закусываю губу. Я злюсь. Я очень злюсь на себя. На собственную слабость, собственную глупость! Мать любила его… Вот его она любила?! Его хотела увековечить? Ради него была готова жить, а ради меня нет? Я ничего не понимаю в этом гребаном мире. Я никому не позволю меня оскорблять. Ярость не спешит подниматься к горлу, но она точит меня изнутри, плещется в груди. Я не люблю проигрывать. Я не люблю, когда не владею всей информацией. Это мешает быть на равных с собеседником, мешает его превзойти. — Мистер Реддл, скажите, моя мать, Меропа, она разве не была вашей женой? — Она обманула меня. — Обманула? — Да, обманула. Никогда эта грязная придурочная девка не была мне нужна. Но она оказалась не так проста. Во времена инквизиции таких сжигали на костре. Она думала, что брюхатую я ее не брошу. — А вы бросили? Бросили ее, зная, что она ждет ребенка… от вас? — Почему от меня? Это мог быть чей угодно ребенок. Что-то холодное, мощное, расчетливое и слизеринское просыпается во мне, притупляет все чувства. И это… хорошо — чувствовать сейчас я не хочу. И не буду. Ни за что. — Разве вы не видите меня сейчас? Вы сомневаетесь, что я ваш ребенок? — Да, сомневаюсь. Он даже не краснеет, лишь вальяжно откидывается на спинку дивана, а меня словно подбрасывает с кресла. — Ты подонок, — это вырывается само. Просто… это правда. У него меняется лицо. Неужели я первый, кто это ему сказал? В ту же секунду дверь гостиной распахивается. На пороге стоит все та же женщина, а еще пожилой мужчина, очень похожий на мистера Реддла, но старше. Нас подслушивали. Я понимаю это так же четко, как-то, что это — родители моего отца. Это мои дед с бабкой. И они меня ненавидят. Миссис Реддл разъяренной фурией влетает в комнату и дает мне пощечину. К щеке тут же приливает кровь. Она пылает, и я непроизвольно прикрываю горящую кожу рукой. Меня никогда еще не били… так, не унижали… так, не делали так больно. Это невозможно терпеть, когда так поступает тот, кому я готов был верить. Я не знаю, что делать. Женщина кричит мне в лицо: — Да как ты смеешь, дрянь! Ублюдок! Как только в голову тебе пришло заявиться в этот дом? Да еще так себя вести! Или ты такой же юродивый, как твоя мамаша? Все плывет у меня перед глазами. Я отхожу на пару шагов и чувствую лопатками стену, цепляюсь за нее пальцами — подушечки соскальзывают. Моя брызжущая слюной бабуля выглядит теперь как старуха. Она орет очень громко. Я не могу понять, что она хочет от меня. Я слышу только отдельные слова: юродивый, бросил, потаскуха, отец, ублюдок, нет отца, дрянь, нет отца… Наполненные смыслом, они переплетаются, опутывают меня, как кружево паутины. Невозможно дышать. Невозможно видеть. Невозможно слушать. — Том, что ты возишься с этим маленьким наглым щенком? Вообще не надо было его пускать в дом. Дай-ка я спущу его с лестницы! — дед орет на отца. Или на меня? Отец улыбается. Я не хочу видеть и закрываю глаза. Они болят — я покрепче стискиваю веки. Дряньпотаскуханетотцасжигалиобманулабрюхатаянетотцабросил! — Да ладно, пап, пусть мальчишка поймет свое место. Один разговор, и мы разберемся с этим раз и навсегда. Кто же знал, что эта ведьма выжила, что все же родила его? Живучая мразь оказалась. Все они шалавы — ведьмы — такие. Ведьмы, мразь, нет отца… Нет отца… Дрянь, бросил, брюхатая, не уверен, родила, свое место… Не подохла — подохла, обокрала — обманула, сомневаюсь, не мой ребенок… Нет отца… Шалава… Выжила… Бросил… Родила… Ублюдок… Мама! Мама! Ма-а-ма! Я не понимаю, что схожу с ума, я не чувствую, как взрывается голова, как падают невидимые барьеры. Я не осознаю, что кричу, срывая голос: — Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь! Я не осознаю, что достаю из кармана палочку… — Такой же как и его сумасшедшая мамаша! Кто это сказал?! Не… знаю. — Я вас ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Я не чувствую, что срываю голос, что больше не кричу, а шепчу, как заклинание… Я ненавижу так сильно, что хочу, чтоб их не было. Всех троих… Никогда… Не было. И голоса замолкают. Теперь тихо-тихо. Я умер? Я открываю глаза, из них льются слезы. Их так много, что я ничего не могу разглядеть. У меня все болит. Все, что только может болеть. Я плачу очень долго. И стою посреди все той же гостиной, у дивана лежат три неподвижных тела. В моей руке зажата волшебная палочка, незнакомая, чужая. Чья? Я оседаю на пол, отползаю к стене, сжимая голову руками. Слез больше нет. Мне не хочется плакать. Меня качает из стороны в сторону, и я раскачиваюсь всё сильнее, периодически ударяясь головой о стену. Потом приоткрываю рот и громко дышу. Вместе с белым паром изо рта выходит красный спертый туман. Тот самый туман закипающей крови. Это — его жалкие остатки. Кровь выкипела вся. Она вылилась наружу ничем не контролируемая, ничему не подвластная. Во мне больше ничего не осталось. Совсем ничего. И это страшно. Страшнее алого безумия, зарождающегося внутри. Я издаю странный звук — что-то среднее между воем и мычанием. Я разучился говорить… Звук становится громче, он вытесняет все вокруг. Стон. Постоянный напряженный стон. И удары о стену — я метроном. Я не хочу задумываться. Я не хочу понимать. Проходит какое-то время. Наверное, не очень много — за окном все еще темно, когда я задаю себе вопрос: — Что я наделал?