Несколько шагов до темноты

Током… Как будто врезало током! Мы спали на золе Своих больных домов, и на одной земле Воздухом дышали, Листали дни рукой, рекой одной на всех Мы медленно наверх проистекали. Вся моя система распалась, И фундамент треснул — Ни фига не осталось. Черное с белым стали серой массой. Не забывайте деньги проверять рядом с кассой… Разом Сдает позиции разум! В пустыне нет слез, Восстание основ, сознание на запрос Не отвечает. Мы верили ему, и это нас всерьез Теперь по одному поубивает. Пустота, просто так выломаны двери, Бледно-лунный свет нам ответ на безликость. Нечего ловить, нет любви — мы не верим. Дикость, невыносимая дикость… Под метроном сердце бьется, Время льется, оно назад не вернется. (СЛОТ «Предательская») Вопрос самому себе выводит меня из оцепенения. Я не хочу… Чего? Не знаю. В Азкабан? Наверное… Я встаю и выхожу из особняка. Ноги подгибаются, голова тяжелая и горячая. Сейчас я упаду. Нельзя. Я бреду куда-то. Обнаруживаю себя у поместья Мраксов, открываю дверь. Сразу оглушаю Морфина Ступефаем. Сажусь прямо на грязный пол, вытянув ноги. Выпускаю себе в лицо струю воды из палочки. Я понимаю, что это не моя палочка — это палочка, которую я у Морфина отобрал. Я тогда положил ее в карман. Именно она попалась под руку — ближе лежала. Я пытаюсь думать, ведь я все же не хочу в Азкабан. Думается с трудом, потому что… жарко, потому, что голову разрывает на части. Я… Убил. Это очень… странно. Это мне совсем не нравится. Никогда бы не подумал, что убивать — так легко. Легко, когда у тебя в руках волшебная палочка. Легко, потому что тогда не замечаешь, что мысли «я тебя ненавижу» и «чтоб ты сдох» сами превращаются в два простых слова. Эти слова по сути ничего не значат. Значение имеет только то, что чувствуешь, когда их произносишь. Авада Кедавра — очень простое заклинание. Меня все еще качает, подташнивает и хочется спать. Или мне хочется умереть? Но в Азкабан мне не хочется. Не должно хотеться. Нет, мне не все равно! Да, я понимаю, что мысль про Азкабан дурацкая и неуместная сейчас… но навязчивая. Оглушенный Морфин храпит, крепкое у него здоровье — это мой дядя. Там был мой отец. Интересно, есть ли хоть что-нибудь, за что я могу быть благодарен родственникам? Лиз очень сильно ошиблась… Иногда лучше никакого отца, лучше даже не знать, что за человек твой отец. Человек, которого я ненавижу. Все равно ненавижу, теперь даже еще сильнее — меня не смущает тот факт, что его больше нет. Никто не может сделать больнее, чем тот… кто дорог. И мне больно. Мне, оказывается, всегда было больно. Я не хочу больше… Не хочу! Я не хочу, чтоб кто-то еще был мне дорог. Мистер Реддл, маггл — человек, которого я ненавижу так сильно, что начинаю ненавидеть все, что есть во мне от него. Я сам себе отвратителен, потому что я слишком похож на него. Хорошо, что об этом никто не знает. Никогда не узнает. Морфин переворачивается на другой бок — передо мной его широкая безразличная спина. Почему всегда спины? Но теперь я понимаю — мой дядя совершит для меня доброе дело — он мне поможет. Наверняка бы помог, если бы был нормальным. Но он псих. Зато ему неважно, где провести остаток жизни — это хорошо, потому что зареветь или заснуть мне мешает только то, что я помню… Я не хочу в Азкабан! Хотя дементоры отравятся моими воспоминаниями. Я бы и сам, как безликий стражник Азкабана, с удовольствием позаимствовал у кого-нибудь радостных мыслей. Несколько уже знакомых движений палочкой — сложная формула. Еще одна… Кончик палочки касается лба Морфина — очнувшись, дядя сможет вспомнить далеко не все, что между нами произошло. Зато он будет точно знать, что это он, последний из рода Мраксов, в порыве праведного гнева, воспитанный в духе идей Гриндевальда, убил благородное семейство Реддлов. Дяде понравится так думать о себе, он будет гордиться таким своим поступком. Подло? Или нет? Ему ведь неважно. А кольцо у него на руке красивое. И мое. Оно — мое наследство. Я его заслуживаю. Палочку я вкладываю дяде в руку. А перстень забираю себе — это кусочек моего прошлого, единственная память о нем, которую я хочу. Я возвращаюсь в Хогвартс на Ночном рыцаре под утро, как раз вовремя, чтоб перед завтраком показаться Флитвику. А после закрываюсь в своей комнате и падаю на кровать. Хочется спать. Безумно… Но как только голова касается подушки, я понимаю, что сон не придет. Мной овладевает состояние не сна и не бодрствования — ощущение абсолютного ничто. Меня просто нет. Меня нет. Я не хотел их убивать? Это неправда. Если бы не хотел, они бы не умерли. Значит, я хотел? Да. Почему же тогда мне теперь вот так? Так невозможно, так больно, так странно, так пусто, так страшно. Почему меня так тошнит? Буквально выкручивает спазмами. Я свешиваюсь с кровати, и из меня выходит горькая на вкус слизь. Моя кровать — центр комнаты. Пространство сжимается, постель кружится, стены плывут и давят. Одеяло тяжелое, словно каменное, я не могу его сбросить. В комнате пахнет горечью, воздух имеет такой же привкус. Веки горят. Я не могу заплакать. Я не могу встать… Я не могу… жить. Я хочу умереть. Но хочу жить, как никогда! Я хочу пить… Холодную воду из стакана. Он стоит на тумбочке пустой. Я колдую — голова взрывается изнутри. Вода выходит зеленоватой, на дне стакана теперь сидит жаба. Я делаю глоток — противно. Но я делаю другой. И чувствую, как пустоту внутри начинает заполнять склизкая жидкость. Дружными стайками в ней плавают маленькие жабята, они прыгают и квакают, они растут с невероятной скоростью. Один жабенок-переросток заглатывает что-то… важное… мое. Без этого не живут. Нестерпимо больно, но только сначала. По моей комнате летают разноцветные пивзы. Они оскорбляют меня голосами моих родственников. Я рычу в подушку и, обхватывая руками колени, сжимаюсь в комок. Хочется позвать… Мама! Но я не стану. Потому что тебя нет, мама. То, что ты умерла шестнадцать лет назад — это хорошо. Это значит, я никогда не узнаю, какая ты была, никогда не захочу сказать тебе «сдохни», а значит… Я не убью тебя. Мама… Это хорошо. Это правильно. Это успокаивает. Меня снова тошнит. Я не могу встать, но, делая над собой усилие, все же поднимаюсь, плетусь до шкафа. Я глотаю успокаивающее зелье, зелье сна без снов, зелье от навязчивых мыслей, зелье от тошноты. Взгляд цепляется за дневник. Из каких-то не то последних, не то бесконечных сил я тянусь к нему и устраиваюсь на постели. Страницы шелестят успокаивающе, в них - моя жизнь. В них столько меня, такого... недоступного никому, так и не узнанного. Я живу на этих листах, просвечивая в каждом слове и словно говорю сам с собой. Если рассказать станет легче? Дневник мой способ говорить так, что никто никогда не узнает. И я пишу, просто пишу, выплескивая себя. И на страницах остается половина меня. В них вся боль, та, что я хочу забыть и... забуду? Боль утекает в страницы, почерк неровный, невнятный, торопливый и нервный, словно меня тошнит словами. Но дневник принимает все. Без осуждения, без ответа, зато целиком. Потом я найду подходящее заклинание, такое, что сотрет записи, но оставит чувства. И они станут жить отдельно от меня. Я в это верю и мои мысли обретают суть, становятся явью. Это помогает хотя бы заснуть. Кровать жесткая. Черная. Сухая и влажная сразу. Она как земля. Я лежу в земле, а сверху падают ее слипшиеся неровные комья. И нет ни туннелей, ни света. Я не хочу! Я не хочу к ним! Я хочу проснуться. И не могу. Чем сон отличается от яви? Тем, что рано или поздно он закончится. Он растает, стоит открыть глаза. Я проснусь. Или нет?