В королевских покоях.

      Саша Михаилу Юрьевичу доверял. Доверял как родному отцу и без сомнения доверил бы даже свою жизнь. Поэтому и сейчас полностью доверяет умелым рукам своего учителя, что скользят меж бёдер, заползая туда, где горячо и непристойно трогать. Питер в ответ на все действия румянится, стыдливо посматривая под ноги, между которых по-царски разместился Москва.       Михаил Юрьевич ещё никогда не был так низко, что Саше удавалось внимательнее рассмотреть блондинистую макушку, поэтому тот лишь пытался расслабиться, вдоволь насладится моментом, оттягивая его как мед из банки. Но он не пал в колени нынешней столице, не растерял ни капли своей гордости, наоборот — он мог опорочить некогда честь Санкт-Петербурга, упрекнуть пред самим собой, да так, что стыдно будет в зеркало смотреть, в глаза свинцовые.       И Москва отлично справлялся с этим.       Отлично справлялся, когда без угрызения совести, руки под мальчишеские кюлоты запускал. Саша поначалу ладони чужие своими останавливал, тихо-тихо так, сквозь губы шептал, что боится и не время вовсе. Московский выжидал того самого, набравшись терпения на лишний десяток лет, а то небось и на последующую половину века.       Романов все понимал. Давно все постыдные романы с верхних полок в дворцовой библиотеке проглядел. Стыдно, очень, кается, но интерес берет вверх, а будто еще детское любопытство играет с ним злую и вредную шутку. Но Саша вовсе не маленький и точно не ребёнок. Он может полностью писать свое имя, подписывая письма в Москву, с приторной аккуратностью выводя каждую букву. Но ответов на личные письма никогда не получал.       А ему и не нужно было. Лишь только уверен был — Михаил Юрьевич письма читал. Скорее оставлял на закуску: разобрав всю макулатуру поздним вечером и под тусклым свечением подсвечника познавал сквозь строки о столичной жизни в Петербурге, о том, что за королевские покои не просачивается и не должно, о том, что слышат стены дворцовые. Но такие точности Романову знать не обязательно.       Прежде Саша не понимал, к чему Москва говорит о глазах и ушах его повсюду, после — сам стал, когда все понял и осознал. Принял свою участь без малейших колебаний.       Москве нравится, Москве это льстит.       Льстит то, как быстро новоиспеченная столица познала место свое, то как прогнулся Романов под влияние Москвы. Во всех, даже самых грешных смыслах о которых Саше и думать стыдно! А Московский сам словно за веки тянет, открывает глаза на всю картину маслом, не даёт забыть об этом ни на секунду.       Саше стыдно. Хочется убежать в обьятия Михаила, где на удивление теплее, чем в одиноких покоях. Поджигая одинокий огонёк в подсвечнике и закрывая массивную дверь в светлицу, он сам делает шаг в бездну не опомнившись ни на секунду, не ступив и сантиметра назад. Судорожно постукивает тонкими пальцами по тёмному дубу, мысли в кучу пытается собрать, — смысл, если пути назад нет? — под тяжёлым взором Москвы делает более уверенный шаг вперёд, открываясь навстречу самым неизведанным чувствам.       Должно быть, Сашу учили быть более сдержанным, но не здесь, не с Михаилом Юрьевичем уж точно. Тут, наедине с ним, стены будто воском пропитанные плывут. Отчего-то жарко и хочется одежду прилипшую к телу снять поскорее, но это делают за него, словно без слов понимая все самые подспудные желания Романова.       Возбуждение вместе с руками учителя горячими реками текло в самое устье. Поцелуи, такие аккуратные и не под версту образу Михаила, словно тысячи иголок тело юношеское пронзали. Ноги несвоевольно дрожат, когда Романова под колени взимают, тянут на самый край пышных простынь.       Романова кожа — самый дорогой фарфор, какому цены нет, хрупкий с бензиновым переливом на свету, — чудо, не менее. И Москва ни следа на ней не оставит, излижет любую рану иль садину, оставит все в наилучшем виде, потому что с ума сходит. Или Романов его с ума сводит только своими изгибами, но должное Михаил ему отдаёт, хвалит безмолвно. Улыбается чуть уголками губ, и только вид этой незаметной улыбки не даёт подумать о неправильности всего происходящего между ними.       У Саши слёзки драгоценными камнями в уголках глаз накапливаются. Тот елозит немного по кровати смятой, сдерживается — молчит, телом просит о большем. Сам на грани порыва эмоций, выдавливает из себя слова, плача от изнеможения.       — Михаил Юрьевич... — и у Миши будто крышу сносит. Останавливается, желая услышать продолжение фразы, на что Романов обречённо вздыхает, — пожалуйста-а...       Сашенька его о продолжении молит? о разрядке скорой? Ещё чуть-чуть, дай ему немного времени, и Миша исполнит просьбу в наилучшем её исполнение.       Мелкими поцелуями по животу впалому проходит, к шее склоняется втягивая сладкий аромат юношеской кожи, отдающий солоноватым послевкусием. Будь на то воля Московского — он бы Сашу целиком и полностью умял, даже не задумываясь о последствиях, уж слишком аппетитным и по его вкусу приходился Питер.       Только глазки свинцовые напротив не допускали этого. Настолько невинно выглядели они даже под дымкой возбуждения, напоминая посмурное небо над дождливым Санкт-Петербургом. Чуть ниже, если вдоль носа взглядом пройтись — губы, словно кукольные, искусанные. Поддрагивают и ресницы взмокшие, Михаила в транс вгоняя на последующие несколько секунд тревожного молчания.       — Михаил Юрьевич? — Сашин голос хрипит, эхом в глубине комнаты исчезает бесследно.       — Прости-прости, Сашенька, — нежданно-негаданно для Москвы звучит эта приторная сладость в голосе. Саша от удивления в улыбке пьянящей расплывается, опять чувствуя горячее соприкосновение тел.       Нет, Михаил Юрьевич будто другой был, будто не тот, который несколькими часами ранее отчитывал юнца за безрассудное решение в пользу вражеских городов и столиц. Только Сашеньку хоть головой об стену бей — не дойдёт, не поймёт, пока учитель все по полочкам не разложит, каждую косточку обсасывая, на атомы расщепляя.       Саша весь свой поток мыслей остановить не может, все в одну большую кучу забилось, не давая спокойно существовать в неописуемой для него сейчас реальности. В реальности, где Москва поцелуями к паху стремится, не давая ног сомкнуть. Пальцами тонкими, мазолистыми вдоль всей длины проходится, выбивая из Романова отчаянный скулеж. Медлит пару секунд, наблюдая как Сашино тело на ласки его регирует: взор радуется сию картину наблюдать из-под такого ракурса.       Московский пальцем массирует розоватую головку, размазывая все выделения, вбирает в себя, чуть причмокивая. Питера же такие действия с ума окончательно сводят: Миша впервые так далеко заходит. В соответствии с временем принятой ими нормой — заканчивал на простых поцелуях и прелюдиях, пока Романов сам добро не дал, будто спусковым крючком в порыве нежности попросил больше, выдавив простое «пожалуйста». Тогда и Саша почувствовал на себе леденящую прохладу вспотевших Мишиных ладоней.       Романов бёдрами толкается, желая большего — Михаил слушается. Продолжает мучительные ласки, беря до самого основания, носом в юношеский пах утыкается. Саша до хруста в спине выгибается, ручками лицо прикрывает алое-алое то-ли от душноты в запертой комнате, то-ли от возбуждения и изнеможения. Миша чуть ускоряется, выбиваясь в Сашину поясницу, ляжки до боли слащавой в руках сжимая.       Внутри Питера все горит от желания синим пламенем, греет, обжигает, подгоняя к разрядке. А желание запустить руку в блондинистые лохмотья учителя растёт с каждым толчком. Саша никогда не прикасался к волосам Московского, но был уверен: они мягкие и тонкие, оттого и перелив золотистый, красивый, под лицо самому Москве.       Сашу к разрядке подводят быстро, полученные ощущения он не в состояние описать культурным, подобающему его статусу языком. Ножки фарфоровые от неожиданности смыкаются вокруг шеи Московского, вынуждая Мишу все в себя принять — возможности сделать иначе ему не дали, но головой здраво мыслить сейчас он не мог, уж слишком возбуждение в штанах давит. Сашенька тихо всхлипывает, робко взгляд под ноги опуская, икры ног на плечи учительские кладёт по-хозяйски.       Михаил Юрьевич уже собирался покои королевские покидать, молча прощаясь с Александром, который зарылся рулетиком в простынях и одеялах мятых. Только дверь готовясь за собой закрывать, как Сашенька тут же пиявкой в дверном проёме за рукав чужой хватается. Тянет на себя, с просьбой чуть наклониться — Михаил бесприкословно выполняет.       — Простите... — в секунды краснеет, смазанно целуя в уголок губ, на что получает слабую поддрагивающую улыбку.       Сейчас этот неряшливый и детский поцелуй казался чем-то намного более интимным, чем то, что было между ними минутами ранее.