Персиковая роща мандзюсягэ

Сад обители божественного предвидения омывается в свете ровно с восходом солнца. Самые первые лучи Лофу Сяньчжоу прокрадывались сюда сквозь растительность бамбука, чтобы огреть охладевшую за ночь землю. Они становятся постоянными гостями, такими же, как зяблики, и такими же, как маневрирующий с клинком Яньцин, кожа которого покрылась лёгкой испариной ещё с последней исчезнувшей звездой в небе. Как и всегда, на его лице сохранялась не устрашающая, но серьёзная гримаса человека, сосредотачивающего сердце и направляющего волю. Голубыми вспышками изредка проявлялся тут и там меч, погодя снова растворяясь в пространстве. Чем реже он прерывался, тем больше тренировка постепенно подходила к кульминации, пока со скатившейся каплей пота не завершилась окончательно. Меч вскользил в ножны быстрее, чем она разбилась о землю. Настала тишина. Яньцин стёр тыльной стороной ладони пот с глаз и обернулся, сыскивая расположение на лице учителя. Улыбка Цзинь Юаня стала шире. Он оттолкнулся от бамбука, на который навалился плечом, и медленно вышел из тени, похлопывая в такт каждому шагу. Лучи подсветили драгоценным блеском его глаза. — Как давно ты понял, что я наблюдаю? Яньцин использовал руку как веер и с придыханием в голосе объяснил Цзинь Юаню: — Только что, генерал. В зависимости, как давно вы наблюдаете…мне ещё далеко до того, чтобы считывать ваше присутствие мгновенно. В чём секрет этой маскировки? — Моей маскировки? И как давно ты начал приписывать мне заслуги, которых нет? — смех Цзинь Юаня потерялся с ветром. — Секрет в том, как сильно ты был сосредоточен на мече. Яньцин ещё переваривал сказанное, когда Цзинь Юань с видом отрешённого от бытейского лениво приземлился на коврик у доски с шахматами вэйци¹. В пухе его волос тут же закопались зяблики. Только тогда Яньцин с потрясением осознал, в чём было дело. Он отвесил генералу полупоклон, и копна светлых локонов упала ему на лицо. — Спасибо за наставления, учитель! — и быстро, как болванчик, выровнялся. В его смотрящем в никуда взгляде читалась бравада и благодарность. — Похоже, у меня очень прилежный ученик. Но когда это я говорил, что закончил наставления? Раз отблагодарил учителя, теперь будь обязан выслушать до конца, — закончив говорить беззлобным тоном, он протянул Яньцину конверт, который достал из-за спины. — Прочитай то, что написано внутри и расскажи мне всё, что понял. — Да, генерал. С ответственным видом Яньцин принял конверт и сел напротив Цзинь Юаня, на секунду задержав взгляд на нетронутых шахматных фигурах между ними. Конверт представлял из себя простой свёрток промасленной бумаги и не отличался ничем от других таких же гладких и чисто белых. Он не был подписан или помечен печатью, как важные документы или сердечные признания. Но, вскрыв конверт, Яньцин не знал, как объяснить то, что почувствовал. Наружность конверта совершенно отличалась от его содержимого…на секунду он был ослеплён этой простотой и ошибочно понадеялся, что подвоха нет. Как оказалось зря. Освободив из конверта шёлковый гобелен, Яньцин прошёлся по нему испытующим взглядом, а затем посмотрел на учителя. Пригревшийся Цзинь Юань навалился на камень позади и, судя по всему, опустился в дрёму. Его нежное лицо приобрело безмятежное выражение, ровно как и поведение зябликов на его плечах. В такой мирной атмосфере Яньцин почувствовал неуместной свою скатившуюся по лбу от напряжения каплю пота. Как минимум это…было несправедливо. Чем дольше он смотрел на гобелен, тем сильнее менялось выражение его лица. С самой тканью всё было в порядке, но вместо иероглифов на ней оказались выведены чернилами узоры, поражая своим разнообразием и одновременно с этим обладая поразительной схожестью: линии ветвились, как грозди винограда, закручивались в спирали и округлые формы, превращались в на первый взгляд изящные линии…всё бы ничего, но выполнены они были в такой отвратительной манере, будто нарисованы рукой зверя! Вся композиция выглядела как одна большая насмешка над мастерами каллиграфии. Неужели выведены наспех? Как здесь вообще можно найти не столько иероглифы, сколько даже намёки на них?! Бесчисленные мысли в голове Яньцина принялись за новую пищу для размышлений, каждая нападая на другую. Он одёрнул от себя этот гобелен в опасной близости от того, чтобы из его ушей повалил дым, и с отчаянным видом взглянул на Цзинь Юаня. Теперь он тоже, едва сдерживая смех, смотрел на Яньцина. Улыбчивые морщинки в уголках его глаз углубились. — Генерал… — Что такое, Яньцин? Тебе уже есть что сказать? Яньцин с тяжёлым вздохом покачал головой. — Нет, генерал, вы…почему вы дали мне этот гобелен и наказали прочитать, если всё, что изображено на нём — если и буквы, то только не язык Сяньчжоу? Вы знаете, что написано здесь? — он был искренне озадачен появившейся дилеммой и одновременно с этим жаждал разгадки, надеясь на мудрость учителя. — Боюсь, я тоже не могу прочесть его. Как думаешь, почему? — Потому что… — Ветер растрепал посыпавшиеся с крон листья гинкго². Одиноких людей в саду в одно мгновение осыпал золотой дождь, — он не имеет смысла? В эту короткую паузу, нарушаемую шелестом, Цзинь Юань подхватил один из жёлтых реящих листьев. — Вы, молодые люди, склонны видеть подоплёку там где её нет, но зазря не относитесь серьёзно к простым на первый взгляд вещам, в которых очень скрытно заложен элементарный смысл. С одной стороны это показывает талантливого мастера, который этот смысл заложил, с другой стороны наивность вашего поколения. Смущенный взгляд Яньцина изменился и блеснул, как свет молнии. Он почувствовал вызов. — Что вы имеете в виду? — Выясни сам. Посмотри на это письмо внимательно. Замечание должно было натолкнуть тебя на что-то, что ты можешь переосмыслить, — голос Цзинь Юаня становился всё тише и тише, пока он и вовсе не смолк, снова прислонившись к тёплому камню позади. Брови Яньцина свелись, как пара мечей. — Генерал, вы ведь просто… «…ленитесь объяснять», — прозвучало у него в голове. — Генерал, — настаивал он. … — Генерал? Никакой реакции. Яньцину ничего не оставалось, кроме как со вздохом переключить всё своё внимание на загадку гобелена, которая ковыряла остатки его терпения, как коряга, увязшая в ил. В усердных думах он провёл полчаса, расчесав в кровоподтёки собственный лоб. Пытаться понять что-то из этого было всё равно, что яйцами бить камень. Яньцин, по общему признанию, был не так хорош в стратегии и мозговом штурме, как его учитель. «Заложен элементарный смысл? В это? Смысл в рисунке…в нём всегда есть какой-то смысл, не так ли? Но изображение на гобелене больше похоже на хаотичные символы, никак не связанные со «смыслом». Может нет необходимости думать над этим смыслом? Рисунок — просто способ… …самовыражения!» Яньцин шумно подрывается с места, во все глаза с искренним ликованием пялясь на гобелен. Он сжимает его в руках как последнюю спасательную соломинку, едва унимая торжественную дрожь в пальцах, которые были украшены новыми мозолями. От произошедшего у него появилось непреодолимое желание выть на луну, — Яньцин подобрался к чему-то хотя бы отдалённо похожему на разгадку! — Учитель, — зовёт он, гордо выпятив грудь. Цзинь Юань немедленно открывает пылающие любопытством глаза. Зяблик выбирается из его волос и злорадно чирикает на Яньцина. «Так вы не спали!» — эта мысль застревает у него в горле маслиной, перебивая прежний настрой. Не прошло и мгновения, как Яньцин решается через силу её проглотить и продолжить то, что уже безвозвратно начал… — Я не уверен, но…этот гобелен — способ самовыражения того, кто его нарисовал, — предполагает он с юношеским смущением на лице. Цзинь Юань улыбается. — Ты наполовину прав. Этими узорами художник хотел не только самовыразиться, но и кое что сказать мне, не используя слова. Мне стало любопытно, как ты отреагируешь, обладая таким молодым разумом. Оставшееся ты поймёшь без меня. Я не могу прочесть этот гобелен, как обычное письмо, верно. Однако могу его понять по чувствам, вложенным в аккуратность линий. По их количеству, силе скрученности и тому, с какой редкостью завитки обращены друг к другу, пересекаются ли они или растут друг из друга, как лианы. Маленькие ли они и строгие или большие и всепоглощающие. Всего лишь крючки и полоски, а сколько могут рассказать — будь то резкие прочерки, каракули, круги или молнии. Всё со своей собственной силой характера и твёрдостью убеждений. Ещё удобнее, чем иероглифы и надёжнее, чем обещания. Словно разорившиеся на слова поэты… Мы так близки, а ты…ещё собираешься убегать? На лице Яньцина вмиг появилось сложное выражение. Он погрузился в тяжёлое молчание, с чистой головой считывая в новом для себя свете узор гобелена. Брови припали к векам, как и сердце скатилось вниз. — Но, генерал…кто оставил вам такое красноречивое послание? Цзинь Юань уже притворился спящим. Строптивый крик спугнул глумящихся над Яньцином зябликов: — Учитель! Это нечестно!

***

Партия шахмат вейци — непрерывное взаимодействие всех фигур. Лишь под её конец только две оставшиеся разделяют тысячи продуманных ходов, требующих тщательного спланирования, пока они находятся по разные стороны доски. Иногда одна фигура может наблюдать за другой издалека. А эта другая постоянно скрываться, отходя к линии обороны.

***

Лофу Сяньчжоу встречает гостей всегда по-разному: кипящий жизнью порт щедр на неожиданные сюрпризы. Первое впечатление он наводит именно горожанами, а не запахом машинного масла и топлива. Если тебе удастся набахвалиться и привлечь внимание, то даже для простых проходимцев ты станешь приятелем, но если и нет, их отношение останется прежним. Все пункты объединяет один общий — гостям в Лофу Сяньчжоу всегда рады, однако никогда не стоит ослаблять бдительность. Ничто не ограничивается лишь приятными неожиданностями. Чистое небо заволокла тень роя звёздных яликов. Стоящий гул отлично вписывался в привычные пейзажи порта, когда здесь образовался мир и покой. Вид идущей своим чередом торговли из приятного вскоре превратился в невпечатляющий, а затем и в тошнотворно банальный, но как ни кстати пробивающий в груди намёк на душевную теплоту. С такими чувствами встречают дом. Когда в глазах, похожих на атласную парчу, мелькнул очередной корабль, Лоча опустил голову. Его можно описать как человека, рождённого буйным ручьём: он был хорош собой и непредсказуем, как ящик пандоры. Как правило, внешность подобных ему легко бросалась в глаза, однако не всегда работала в их пользу. Невозможно было дать односложный ответ: благословение это, которым можно гордиться, или проклятье, которое лучше избегать. Со временем Лоча просто научился выбирать себе подходящую роль. Карнизные дома вытягивались вдоль главной улицы как парадная скатерть без чёткого конца и края. Вслед Лоче было послано нескромное количество взглядов, но только один из них ощущался всепоглощающе и липко, как ложка мёда в волосах. Тепло. Он поднимает голову так, чтобы увидеть балконы. Сверху Цзинь Юань послал ему сдержанную улыбку, навалившись на перила. Солнце за облачным пухом шевелюры генерала сияло ореолом, и Лоча почувствовал, как острая необходимость как можно скорее удалиться с поля его зрения пробурила сознание. Он повёл от Цзинь Юаня носом с потемневшим лицом. Это было позорно. Генерал как горячая картошка в руках, — чтобы не обжечься, нужно сохранять осторожность. А попытаться, как прыгнуть выше головы, вне способностей Лочи. Это всё, что он мог сказать о Цзинь Юане. Он знает слишком много секретов и видит призраков в чужом сердце, как в своём собственном. Эта мысль заставила Лочу невольно улыбнуться ещё до того, как шлейф его волос мутной вспышкой исчез за чужой спиной.

***

Проходя мимо диких кустарников, Лоча замедлил шаг. Его лицо приобрело выражение нерешительности и любви. Не потребовалось много времени, чтобы он сорвал смотрящий на него цветок круглой формы, сунул его под воротник и продолжил бесцельно огибать улицы, испуская приятный жасминовый аромат. — Ой, господин Лоча, вы снова здесь! Как давно мы не виделись! — Сушан, перетягивающая массивный на вид короб в открытый проём пекарни, просияла. Суетящаяся рядом пожилая женщина с круглым лицом всё обеспокоенно кружила подле неё, путаясь под ногами и протягивая свои толстые пальцы к товару, оказывая мнимую поддержку. Только поприветствовав Лочу, Сушан с новой силой принялась убеждать её постоять в стороне. Когда Лоча обернулся на зов, ему в лицо тут же ударил сладковатый запах пряных яств и свежего хлеба. Он остановился от Сушан и старушки в нескольких шагах и кивнул. — Вы правы, госпожа Сушан. Добрый день. Прошло достаточно времени, но вы ничуть не изменились, — взгляд Лочи остановился на коробе. — Я только с дороги. Похоже, у вас трудности? — Трудн… — ей пришлось прерваться, чтобы сглотнуть. От голой кожи пахло солоновато, а под её глазами просели изнеможённые мешки, в которые скатывался пот, как в лунки. — Нет! Какие трудности? Со мной всё хорошо, просто… Она зажмурилась: — Просто мне не дают сдвинуться с места! — её тон прозвучал с едва заметной укоризненностью. Сушан подкинула соскальзывающий с липких рук короб повыше. Его содержимое тихо загремело. В сердцах Лоча тяжело вздохнул. — Позвольте помочь вам. Это не вызовет неудобств. … Глаза Сушан залились улыбчивым светом, как сияют монеты, легко ускользающие с кошелька. Её лицо посвежело и приобрело здоровый юношеский румянец, намекающий, что теперь она свободна ото всех бремён. Сушан одновременно со старушкой поклонилась Лоче, гаркнув: — Большое вам спасибо! — Мы премного благодарны… — прозвучало в унисон. Лоча беззлобно засмеялся, поправляя примятый подол плаща. — Не стоит. Я странствующий торговец, само собой, что мне часто приходится сталкиваться с тяжёлым грузом. — Тогда позвольте отблагодарить вас чашкой чая! — Сушан просеменила мимо Лочи, подходя к свободному столику внутри пекарни. — Вы наверняка устали после пути в Лофу. Нам нужно от души друг друга поприветствовать и поделиться историями. Лоча проследил взглядом за Сушан, усевшуюся на скромный табурет. Заведение не располагало изяществом и ажурной мебелью, набитой золотом и украшенной нефритом, но завлекало своей простотой. По углам гнездились люди, в комнате царил клубящийся сладкий аромат, а тёплый свет, льющийся через окна, унимал возникшую усталость. Хороший вариант перевести дух. Он согласился и сел напротив Сушан. Она странно посмотрела на гроб слева от стола, но ничего не сказала. — Бабуля, принесите две чашки чая, пожалуйста! — крикнула Сушан старушке, которая как раз закончила разбирать принесённый короб. В её голосе плескалась юность, а глаза горели как лампочки, когда она снова повернулась к Лоче с идущем в гору настроением. Пожилая женщина подала знак согласия. — Пожалуйста, — начинает Сушан, — расскажите мне какую-нибудь историю о звёздах, господин Лоча. Я плохо знаю Лофу Сяньчжоу, не говоря уже о том, что находится за его пределами. А пока несут чай, хочется на что-то отвлечься… Лоча бесцветно улыбнулся: — Разве интересно рассказывать истории? Лучше поделитесь со мной догадками, а я скажу, правы вы или нет. Сушан впала в раздумья. Она прижала пальцем круглые, похожие на спелые вишни губы. Загорелая грубая кожа исполосовалась новыми шрамами и заскорузлыми ссадинами, рассказывая об её самоотверженном образе жизни, в котором она ценит каждую оброненную каплю пота на благо людям. Её награда — счастье иных. А благодарность — слабость на следующий день и непризнание. Лоча отмечает, что она всегда была такой. Слишком усердной и уступчивой, чтобы подумать о себе. С этой мыслью он погладил гроб. — Ходят слухи, — когда Сушан начинает говорить, Лоча поворачивается на её голос, — что бессмертие Сяньчжоу, защищая биение сердца от гибели, распространяется и на любовь, которую то хранит. Обречённые страдать от…ма…марамы…ах, мары — жители Сяньчжоу, пострадавшие от мук неразделённой любви. Как вы думаете, это правда? Любовь? На мгновение их столик погружается в глубокое молчание. В его пределах можно было услышать даже падение булавки. Лицо Лочи становится сложным. Нельзя с точностью сказать, какая эмоция заняла его душу, но зелёные глаза вмиг потускнели. С серьёзным лицом он ответил: — Да. Сушан подскочила. — В самом деле?! Внезапный смех пробирает её до мурашек. — Нет, госпожа Сушан! — Лоча пытается потушить свою усмешку рукой, но быстро сдаёт себя по дрожащим плечам. — Ни в коем разе. Где вы начитались этих сказок? Ваша юная голова теперь увлечена вопросами любви? Это возмутительное заявление заставило её рухнуть на место с потеплевшим лицом. Она стыдливо потеребила в руках подол своей юбки: — Нет! Нет! Это просто…очень красивая легенда, которую я случайно услышала на улице… Лоча мучился в попытках усмирить собственное веселье, но на его разболевшихся от улыбки щеках уже появилась краснота. В определённый момент он сменил тему: — Лучше…расскажите мне ещё о слухах, которые вы знаете. И потерявшая лицо Сушан завела тираду. К тому времени хозяйка пекарни уже успела принести им чай, а тот, в свою очередь, за несколько глотков испариться до дна. Ни один из тех фактов, что озвучивала Сушан, так и не нашёл отголоска в душе Лочи. Все они были не больше, чем сумбуром и бредом, не заслуживающим внимания. Но, неожиданно, с губ Сушан сорвалась история, которая не оставила Лочу равнодушным: — А вот о генерале ходит ещё больше слухов! Все говорят, что в последнее время он проводит всё время во сне и ещё больше отлынивает от работы. Вы могли подумать: «а чего необычного?» Но, поверьте, господин Лоча, с нашим генералом сейчас точно что-то не так, и вот почему: пока бодрствует, он идёт искать моей встречи. Не похоже на него, не правда ли? В глазах Лочи мгновенно находится отклик, который заставляет его руку с чашкой чая замереть в коротком расстоянии от губ. Тепло, оставшееся на кромке фарфора, упёрлось в кожу. — Что госпожа Сушан имеет в виду под «ищет вашей встречи»? — он отпивает для вида ту малость, что осталась. — Что он… — Сушан прерывается, чтобы взглянуть на привлёкшую её внимание входную дверь. — Ох, да, именно как сейчас! Он направляется прямо к нам. Ой, божечки! С таким лицом стр… Лоча, со всей сдержанностью, что у него была, ставит чашку на стол и так же невозмутимо поднимется с места, стараясь не озираться по сторонам, чтобы не спровоцировать неприятности. Его хватает на вежливое: «Прошу прощения, что потревожил вас, но меня зовут клиенты с той стороны. Спасибо за угощение», — после которого он вместе с гробом юркает в окно и бесследно исчезает. Посетители, ровно как и Сушан, остаются с неоднозначными чувствами на душе, озадаченно переглядываясь друг с другом. Тем временем дверь, которая привлекла внимание Сушан, уже закрылась. Она со смешинкой в голосе замечает: — Ну разве через окно встречают клиентов?

***

Оставив позади страхи, Лоча вливается в торговую суету. Ему хватило несколько секунд, чтобы стремглав скрыться в кипящей жизнью улице и, оторвавшись от потенциального хвоста, внезапно обнаружить, что быстрый шаг привёл его обратно к звёздным яликам. Он подозрительно поглядывал за собственное плечо до тех пор, пока солнце не сошло с зениты, привалившись к горизонту. Порт окрасился медными брызгами сумерек. Ничего не произошло. Взгляду Лочи постепенно вернулась прежняя лёгкость. — Нам нужно идти, — предупредил он, почесав крышку гроба. Трусость сама выбрала ему роль: заяц никогда не обернётся, чтобы побежать за волком. Так не лучше ли придерживаться сценария и продолжать игру, пока актёры не поменялись ролями? Волочась вдоль скромной лавки с цветами, Лоча ухмыляется своим мыслям и не замечает, как поддевает пальцем белый цветок. Хозяйка прилавка тоже, увлечённая бурей в сердце от картины большого гроба за его спиной, не замечает, как прояснившейся взгляд Лочи останавливается сначала на ней, а потом на цветке. Красивом и нежном, похожем на застывшую в инее морось дождя. Вдохнув его аромат, Лоча чувствует, как по его венам вновь побежала горячая кровь. Он забывает об огорчениях и вежливо улыбается: — Госпожа…не сочтёте за грубость мою своевольность? Я был бы признателен узнать, что это за цветы. Откашлявшись в кулак, он скромно добавляет: — Если вы продаёте их. Невзрачно одетая «госпожа» вздрагивает от голоса, ворвавшегося в её сознание. Она прижимает торчащие уши к голове, прежде чем просиять: в синеву её глаз плеснулось закатное золото, только отведи она их от гроба. — Господин любезный, это белый ликорис! — она упирает руки в боки и никак не упрекает Лочу за «своевольность». — Эти цветы — символ преданной любви, заключённой в вечной разлуке. Обычно его дарят до вынужденного расставания с любимым человеком. Вам приглянулся один, не так ли? Светлый заляпанный платок на её голове в копне тёмных волос выглядел уместно и ничуть не портил впечатление. Она приговаривала, бросившись поправлять разбитые ветром букеты: — Если захотите подарить что-то своей возлюбленной, то лучше выбрать другие цветы…я могу подсказать какие. Лоча ни разу не оторвал взгляд от цветка. Стебель меж его пальцами ощущался так, будто занял место, которое было ему предназначено. Разве мог он отказаться? Лоча поднимает на девушку серьёзный взгляд. — У вас другие цветы, госпожа. Возможно, теперь вам интересно узнать, как ликорис выглядит на самом деле? — он запускает свободную руку за воротник. — Я странствующий торговец, поэтому, прошу, вам не стоит сомневаться в том, что я говорю. Хозяйка прилавка приходит в замешательство от слов Лочи. Её пышный хвост медленно закачался, а всё внимание с цветов тотчас перешло на руки этого любезного господина. Под таким пристальным вниманием от её глаз не укрылся оказавшийся в руке Лочи уже поникший, но такой же яркий и белый цветок, каким он был и на клумбе, с которой его бесцеремонно сорвали ранее. На лице хозяйки замерло странное выражение. Кого он хочет обмануть? — Возьмите, — он протягивает ей вялый цветок, который та взять не возражает. — Будем считать это обменом во имя ваших знаний. И уходит с белым ликорисом, оставив озадаченную девушку с простым сорняком и вопросом на душе: зачем ему было сочинять такую историю ради одного цветка? Хозяйка прилавка с тяжёлым сердцем макнула подаренное в вазу.

***

Издалека доносится эхо: — Лоча-а-а! Господин Ло-о-ча-а! В сердцах он вздохнул. Лоча нежным движением ещё раз крутанул меж пальцев ликорис и спрятал его за воротник, а затем, натянув на лицо улыбку, оглянулся в ту сторону, где раздавался крик. С другого конца улицы сквозь лучи солнца виднелся тёмный силуэт торопящейся изо всех сил Сушан, по лицу которой можно было сказать, что она с нетерпением ждала повторной встречи. Внезапно Лоча ощутил сожаление о том, что прибыл в Лофу. Сушан подбежала ближе и едва не свалилась с ног, навалившись на колени. Её тяжёлое, почти собачье дыхание остервенело шумело, а сердце билось со скоростью тарабанившей заячей лапки. — Госпо… — вместе со вздохом с её щёк летят капли пота, –…дин Лоча! Она выравнивается как болванчик перед ним с таким усилием, что слышит отчётливый щелчок в пояснице, тут же сопроводившийся спазмом. Сушан с ног до головы покраснела и замерла в попытках сдержать болезненный вскрик — судя по всему, она посчитала такую картину постыдной для рыцаря. В глазах Лочи отразилось выражение мучения на её лице. Он не смог остаться равнодушным и утешительно улыбнулся. — Прошу вас…госпожа Сушан, чудо, что мы снова встретились. Должно быть, я обидел вас в прошлый раз? Позвольте объясниться, но для начала не заставляйте себя держать лицо, мы не чужие люди. Как только губы Лочи сомкнулись, Сушан мягкой кучей осела в собственном теле, как кожа без костей: она медленно сползла вниз на землю и, откинув голову, закрыла глаза. Ей потребовалось немного времени, чтобы привести хаос в собственной груди в порядок, как потерявшиеся части мозаики. Вскоре она с лёгкостью в голосе ответила: — Да…да! Ещё как. Вы, джентльмен, ушли, ничего не объяснив, — она поджала к груди колени, выразив разочарование. — Это было оскорбительно не столько ко мне, сколько к генералу, понимаете? Теперь Лоча почувствовал угрызения совести. Он виновато опустил глаза и подавил в душе внезапно появившийся дискомфорт. — Мне очень жаль, но то, что произошло, только наше с генералом общее дело, — его лицо приобрело сложное выражение. — Уверен, он не считает себя оскорблённым, мы, как никак, старые друзья, и это в порядке вещей. Внутри Сушан появился свет доверия. Она подняла голову к Лоче. То, как он поджал хвост пред тем, в чьих глазах звучал слаще любых подхалимств и крепче столетнего вина, не делало из него образец достойного трепета человека. Яд скатился вниз по горлу. Чего ему стоило с вызовом заглянуть в лицо ожидавшему его прошлому? Боялся ли он один? Остался ли он единственным, кто сохранил себя? Время — ничто для тела бессмертного, однако их сердца всё же утрачивают жизнь. На силу их чувств не распространяется проклятье, и это причина, почему они всё ещё называют себя людьми. Тела не изнашиваются, но души похожи на пропасть, в которой таятся крутые повороты и острые углы; любовь и ненависть, преданность и предательство. Действительно ли Лоча и Цзинь Юань по прошествии нескольких лет те, кого они некогда знали? Любовь каждому из них показала, что прелесть цветка в длительности цветения. Вопреки всему, прямо сейчас Лоча был вынужден проглотить этот яд. Мягкость черт его лица приобрела грубый контур, но голос оставался услужливым: — Кстати говоря о генерале, где он сейчас? Сушан потеряла свой прежний запал. Ею вела совершенно другая эмоция. — Генерал…он… — она прикусила ногтевую пластину, — на самом деле, господин Лоча…а-а-ах! Не закончила она говорить, как сорвалась на громкий чих, который стремительный эхом пронёсся по округе. На мгновение повисла тишина. Работающие и болтающие люди переключили своё внимание в одну конкретную точку рядом с ними, а затем улица взорвалась объявлениями: — Дремлющий ге…генерал облачных рыцарей здесь! — раздался первый крик. — Генерал Цзинь Юань идёт, уступите дорогу! — Неужели?! — На него не похоже! — возмущался один. — Тише… — шипел другой. Голоса всех мастей вступили в вихрь противостояний, и с каждым мгновением он становился всё штормяще и громогласнее. В гуще встревоженных воплей только на лице одного человека, того, кто должен был улыбаться последним, появилась улыбка — на лице Лочи. Ни грустная, ни отчаянная. Она была тёплой и долгожданной, как протиснувшийся сквозь тучи луч. Сушан изумилась. Внезапно Лоча отчитался: — Значит так обстоят дела, госпожа Сушан? Спасибо за ваше беспокойство, но я кое что понял и мне вдруг захотелось навестить старого друга. Вынужден так скоро попрощаться. Он поклонился с прежней сдержанностью и, сохраняя лаконичную улыбку, развернулся на каблуках. Шлейф золотистых волос растрепался в такт его движению. От глаз Сушан не скрылась перемена в поведении Лочи. Он что-то осознал? — Неужто вы..? — окликает. Лоча замедляет шаг и выдерживает задумчивую паузу. — К счастью, ничто так не радует, как вещи, со временем остающиеся неизменными. Сушан не видит его лица, но от прозвучавшего тона чувствует себя спокойнее и обнаруживает, что не хочет возмущаться. Она покорно молчит. — Нам пора, — говорит Лоча напоследок, обращаясь к гробу, и уходит, не разворачиваясь и не торопясь. А голоса тем временем не стихали, наперебой возникая в пространстве закатного неба.

***

Лоча делает визит в обитель божественного предвидения. Как ни странно, иногда заяц готов развернуться, чтобы побежать в логово волка. Он проходит сквозь лунные врата³ в сад, усыпанный слоем листьев гинкго. Каждый шаг расталкивал их как толщу воды, нарушая воцарившийся в каждой травинке сонный покой. Здесь пахнет не так, как в эпицентре Лофу, но нет сомнений, что он, этот сад, его часть: окружённый гордым бамбуком и дикой зеленью, он располагал ажурными нефритовыми изделиями и…генералом Цзинь Юанем, дремлющим, как и всегда, пригревшись на камне. Первый вдох, сделанный здесь, оставил Лоче ощущение желанности и любви. К нему ластился блеск и рядом с ним расступались тени. Вдоволь насладившись моментом, Лоча принялся действовать: — Генерал, я знаю, что вы не спите, — говорит он укоризненно и медленно двигается к Цзинь Юаню. — Вы слишком часто притворяетесь. Только сейчас Лоче открылся вид на шахматную доску, на которой вместо фигур покоился раскрытый узорчатый гобелен. Его как будто ужалило до приятной щекотки в задней стенке горла. Лоча сглотнул. Его отвлекает самодовольный смех. Цзинь Юань перекатился с одного бока на другой и теперь с ленивой кокетливостью разглядывал Лочу. Пух его волос расползался пышными клоками по весьма бодрому и весёлому лицу. — В твоих ли полномочиях обижать меня, мой старый друг? Ты убегал так быстро, что у меня не было времени среагировать, — посетовал генерал. Лоча не сдерживает вздоха. Он со сложными чувствами к Цзинь Юаню присаживается на подушку напротив. — Вам не надоело выставлять то, что случилось, как «вас», генерал? Цзинь Юань выгибает бровь. Он приподнимается с такой откровенной невинностью во взгляде, что Лоча приходит с собой к согласию объяснить лучше: — Вы так умело водили меня за нос, заставляли бегать от своей тени, но совершили большую ошибку в своей же игре. Не так легко управлять ситуацией, находясь в полудрёме от места событий, не так ли? — он спокойно улыбается. Цзинь Юань медлит с ответом. Вместо этого он подпирает щеку рукой и молча разглядывает с чистой любовью Лочу, отказывая себе в аргументах и спорах. Ни один не упрекает другого. Увлечённость моментом воссоединения слепит глаза, и каждый позволяет себе ослепнуть. Лучи закатного солнца оголяют на их лицах то, что прежде было скрыто за тенью. С самого начала никаких Цзинь Юаней не появлялось. Ни в пекарне, ни на улицах города. Это стало хорошо понятно с того момента, как прежде равнодушная к своему генералу публика сделала то, чего не делала никогда — восклицала. Цзинь Юань славился своей беспечностью, но он ни в коем случае не был безответственным, чтобы вместо исполнения обязанностей прохлаждаться таким вычурным и некрасивым способом. Лоча мог поклясться, что эти ошибки Цзинь Юань совершил преднамеренно. Он хотел создать о себе впечатление дурака. Но остался собой. Цзинь Юань выдёргивает Лочу из размышлений: — Только подумать…имела ли вся эта церемония смысл? Молись, чтобы в Лофу о тебе не насудачили как о сбежавшей невесте или как о торговце-халтурщике, ха-ха! — звучит безукоризненно и мягко. — В такие игры горазды играть разве что дети, а мы не можем даже предстать лицом к лицу с собственными страхами. — Ха-ха…потрясающий юмор, генерал… — Лоча срывается на неловкий смешок, когда его глаза снова цепляются за гобелен. — В вас столько неоправданного самоуничижения. Подумайте в другом ключе: возможно, чем больше проходит времени, тем меньшего ожидаешь от опыта. В конце концов сердце не бессмертно даже в Сяньчжоу. Вы на личном опыте убедились, что люди и их узы не поддаются проклятью. Только опасаясь себя можешь прийти к принятию. Но, похоже…на некоторые вопросы мы всё же нашли ответы, не так ли? Взгляд Цзинь Юаня смягчился. Он послал Лоче скромную улыбку, приглаживая шёлк гобелена под острое ощущение смущения с его стороны. В голове генерала возникло множество несвязанных воспоминаний, которые вспышками сменяли друг друга, пока, в конце концов, не рассеялись. — Росою утренней наш век переменчив. Но ты — не то, что может так легко рассыпать в пыль время. Теперь Лоча понимает. Цзинь Юань, как и он, испытывал страх перед встречей, подозревая о необратимости изменений. Старые друзья не узнают друг друга — мёртвый сценарий, поселивший в его сердце семя одиночества, которое глубоко пустило корни. Потерять ещё одного значило бы укрепить проклятье, поглотившее всех, кем генерал когда либо дорожил. Поэтому он ходил вокруг да около. Лоча взглянул на него с новым чувством. — Я рад, что вы понимаете. Но Цзинь Юань неожиданно махнул рукой, состроив самое страдальческое выражение, какое только Лоче доводилось видеть. — Довольно. Оставь церемонии. Мы так близки, а ведём себя как неродные. Как ты можешь наплевать на мои чувства? — брюзжал он. Лоча прикрывает глаза в ответ на его детскую стервозность и неторопливо достаёт из воротника белый ликорис, который приобрёл нечестными способами ради Цзинь Юаня. Он с примирительной улыбкой потянулся к генералу через шахматную доску и вплёл цветок в пух его волос. Лоча не смог не восхититься этой картиной: золотыми брызгами на веках, переносице и губах Цзинь Юаня, а также скользящим по ликорису медным светом, как священная роса. — Искренне прошу прощения у своей дамы сердца, — в голосе Лочи действительно чувствуется укол совести. Сбитый с толку вид Цзинь Юаня заставляет его со смехом подобрать более подходящее выражение: — Я рад встрече с тобой, Юань. Ты хорошо выспался, пока меня не было рядом? Маски окончательно отбросились прочь. Видимость чужих людей распалась так же, как разбиваются о землю капли воды, и потаённое Цзинь Юаня нашло освобождение. Оно хлынуло буйным потоком: он изменился в лице, принежился щекой к ещё не ушедшей далеко руке Лочи с силой подавленной годами страсти. Она не ощущалась, как принуждение, но была сильнее жара ненависти. В глазах генерала заплескались волны из мокрых искр и искренней печали. Они ненароком обожгли кожу Лочи. От неожиданности он вздрогнул, не в силах противиться происходящему. И он не хотел, однако сейчас мог только давиться собственной беспомощностью пред видом брошенного генерала облачных рыцарей великого Сяньчжоу. Цзинь Юань раскаялся: — Когда-то я думал: «Солнце и луна пытаются догнать друг друга бесчисленные тысячи лет. Но когда встречаются, то в итоге мир опускается в кромешную тьму. Тогда, может быть, им лучше никогда не быть рядом?» Однако я был всего лишь юношей и совершал много ошибок, в числе которых и это суждение. Он сильнее сжимает ладонь Лочи своей. — Останься со мной, Лоча. Мне любимее свет, пока он спадает на тебя, и уютнее тень, пока твоя рука в моей. Расскажи мне историй со своего путешествия, и я обещаю не сомкнуть глаз, даже если на это понадобится целая ночь. Часы с тобой длятся быстрее, чем век сменяется веком в Сяньчжоу. Лоча захлёбывается болью от трещины, которую дало его чуткое сердце. Чем дольше он слушал Цзинь Юаня, тем шире она становилась и тем глубже отражалась в его внешнем виде: в раскрасневшихся веках, под которыми скапливалась влага, тяжело опущенных бровях и в складке поджатых губ. Он пытается успокоить Цзинь Юаня: — Позволь мне… Но не успевает договорить. Пух серебристых волос с ликорисом касается слезливо румяных щёк Лочи, теряясь в каскаде его стекающих прядей, как падающая вода растворяется в горном тумане. Простое, но возвышенное чувство пробивается в груди — тоска. Не та тоска, о которой поют разбитые сердца, и не та тоска, говорящая о сожалениях. Эта тоска откупоривает забитые в угол души чувства нежности и страсти, отложенные на потом и забытые, как старые мечты. Эта тоска — тоска по себе, которую непреклонной струёй пустило ленивое касание губ, проявляющее осторожность чувств того, кто его начал и завершил, — Цзинь Юаня. Брошенного генерала облачных рыцарей. Наложенные друг на друга чувства вдруг оказались полностью идентичны. Сквозь трещины на их сердцах сквозил холодный ветер, и сквозил он в унисон. Однако у них есть целая ночь, чтобы заполнить эти щели массой историй и признаний, которые они не успевали сказать друг другу на протяжении многих лет, вынужденные страдать от разлуки галактических пространств, пока один из них пребывал меж звёзд, а другой ежедневно загадывал желания, глядя на них. –…Позволь мне начать с самого начала.