Воскресенье был сложен. Но не как уравнение, а как…замысел, вложенный в слово. А даже если он и лгал, пытаясь казаться холодной формулой, его танцы на льду так безупречно лгать не могли. Особенно Авантюрину, такому же лжецу.

– В этом прогнившем мире, полном низкопробных душ, давно прогнил и я. Нет, я прогнил гораздо раньше. И этого мира, и этих душ. Я ничтожен и безобразен, но даже я... даже я надеюсь вцепиться во что-то, что сделает меня не одиноким в своём отличительном безобразии. – Значит я безобразен? – тихо спрашивает он. – Я думаю, – был жаркий выдох в губы, – в самой совершенной степени.

«Ваш ихоровый взгляд произвёл на меня впечатление: решительный и острый, как стрела Охоты, но тихий, словно ночная колыбель. Я думал что встретил рассвет в новой жизни, где могу быть спокоен, однако в конце концов испил яда, но не отравился. Вы такой же губительный человек как и я. Поэтому я понимаю Вас, а Вы понимаете меня. Поэтому Вы — отражение моё, а я — отражение Ваше» Воскресенье – фантазёр, а Авантюрин провожает его в самые неизведанные области фантазий.

Я до сих пор не жалею, Лоча. И о том, что был счастлив, тоже. Бессмертные сожалеют слишком о многом и постоянно собирают за собой всё больше потерь. Из росы скорбь превращается в глубокие моря...в конце концов ты учишься дышать под водой.

— Ходят слухи, — когда Сушан начинает говорить, Лоча поворачивается на её голос, — что бессмертие Сяньчжоу, защищая биение сердца от гибели, распространяется и на любовь, которую то хранит. Обречённые страдать от…ма…марамы…ах, мары — жители Сяньчжоу, пострадавшие от мук неразделённой любви. Как вы думаете, это правда? — Да. Сушан подскочила. — В самом деле?!