Triumph der Besessenheit

***

Когда первоначальные шок и оцепенение прошли, Германия, тяжело дыша, вновь подался вперёд, но уже куда более осторожно и боязливо. Медленно к нему возвращался разум, исчезал первоначальный аффект, окончательно приходило истинное понимание произошедшего, а невыносимые терзания измученной совести настигли его куда раньше ожидаемого. Он не мог смотреть на стремительно «расцветавшие» синяки, оставленные им, не мог смотреть на фиолетово-синие кровоподтёки на чужой шее, что уже чётко проявляли очертания его собственных пальцев, не мог смотреть на… На то, что натворил с, считай, единственным близким, что у него остался. Честно, в этот момент ему самому захотелось удушиться. Но вместо этого немец подошёл ещё ближе, безнадёжно стараясь унять дрожь в голосе и ногах. Россия тут же поднял на него озлобленный взгляд, но не издал ни звука, не считая тяжёлого и прерывистого дыхания, срывающегося на хрип. Скорее всего, он пока просто физически не мог сказать что-то. — Прошу, я… — Германия присел и склонился над русским, протянув руку к нему с таким трепетом, словно теперь боялся даже лишний раз прикоснуться, чтобы не навредить ещё больше. — Позвольте… — немец знал, что сейчас извиняться будет бесполезно, но он должен оказать хоть какую-то помощь, а уж затем пытаться замолить грехи. Но для начала нужно… Нужно осмотреть всё. Оценить масштаб сотворённого им кошмара. Он едва успел отодвинуть ворот чужого мундира, как его руку резко и с силой оттолкнули, а мигом позже Германия пошатнулся и едва не упал навзничь от последовавшего прицельного удара в челюсть и яркой вспышки боли, пронёссшейся стреляющей молнией по всему телу. Раздался громкий хруст костей. Схватившись за лицо, он, будучи ненадолго оглушённым, еле успел уйти в сторону от следующего удара, нацеленного уже в живот. За те доли секунды, пока он пребывал в растерянности, Россия смог дотянуться до меча, что в пылу их беспорядочной борьбы упал на пол ранее. — Прочь! — голос русского был сиплым и говорить ему удавалось с большим трудом, ровно как и нормально стоять на ногах, но адреналин мог с лихвой компенсировать это в случае, если немцу захочется напасть вновь. Тем более, в его руках теперь меч и воспользоваться эффектом неожиданности Германия больше не сможет. — Я… Простите. Я сейчас же пришлю к вам врача… — прикрывая кровоточащий рот рукой, медленно и с усилием проговорил немец, едва шевеля языком, который он, кажется, случайно прикусил при ударе. Только сейчас он заметил, что из его носа всё это время тоже капала кровь. Но он заслужил это по праву. Отшатнувшись от русского на несколько шагов, он сразу же метнулся к выходу из кабинета, оставляя Россию одного. В тот момент он не думал ни о чём конкретном, мысли лихорадочно проносились одна за другой в его голове. Там же, в полутьме коридора, его глаза почти сразу выцепили знакомый силуэт, который тотчас попытался спрятаться за ближайшей колонной или слиться со стеной. — Königsberg! Ärzte, schnell! Und ruf Prokofjev sofort an! — рявкнул германец. Ещё утром он велел городу сидеть, заперевшись у себя в покоях и не высовываться, но сейчас его ослушание было даже на пользу. Прокофья же была той, кому он всё ещё доверял и был уверен, что она точно сможет проследить за тем, чтобы Россия был в порядке. Тем более, она ведь когда-то служила при его дворе и должна знать его. Быть может, знать даже лучше, чем сам Германия. Не задавая лишних вопросов (не зря ведь он всё это время стоял под дверью и подслушивал), Кёнисгберг тут же убежал за помощью, мысленно кляня Германию на чём свет стоит. Неразумный и неисправимый ребёнок, Пруссия всегда был прав насчёт него, ровно как и Берлин. Они всегда говорили о том, что делать Германию наследником — ужасная затея, за что и поплатились. Один — жизнью, второй — свободой. И только благодаря своему умению вовремя замолкнуть, Кёнигсберг всё ещё оставался в относительной безопасности… Ничего, с таким подходом Германская Империя не задержится на престоле надолго, уж в этом город был уверен. Если выпадет шанс, то он даже посодействует этому, хотя бы в память об убитом Пруссии. Прошло много лет, но его вера в то, что прусса погубил собственный сын, лишь укрепилась, а раз представился такой случай, стоит поговорить об этом и с Россией. Насколько ему самому казалось, русский император тоже мог прийти к такому выводу, но попросту отрицать, как что-то совершенно невозможное. Нужно только добиться личного разговора с ним. — Прокофья. «Твой царь» вернулся и нуждается в тебе прямо сейчас, — сквозь зубы выдавил Кёнигсберг, беспардонно ворвавшись в комнату бедной женщины, чем перепугал её до полусмерти. — Что? Рос- — Да. За мной, живее.

***

Лишь когда Германская Империя покинул кабинет, Россия смог в полной мере унять свои эмоции и вдохнуть полной грудью несколько раз. Вот, до чего его вновь довело чрезмерное доверие к другим. Горькое разочарование душило его не хуже рук немца. Оперевшись на стену, он смог медленно подняться на ноги. Удары Германской Империи не были настолько сильными, чтобы сломать что-то, но фантомная боль и без того мучившая его так долго, теперь останется с ним на ближайшее десятилетие точно. Далеко в таком состоянии он не уйдёт, остаётся лишь дожидаться доктора, если Германия и правда послал его к нему, а не просто трусливо сбежал, поджав хвост. Несомненно, русский нанёс ему серьёзные повреждения, намеренно вкладывая в удары всю силу, желая если не размозжить череп обидчика в кашу, то хотя бы расколоть на две части. Как раз в этот момент за дверью послышался быстрый топот, и в комнату ввалилась немолодая женщина, едва не спотыкаясь о полы собственного платья. — Ваше Величество! Ваше Императорское Величество! Российская Империя с удивлением и облегчением увидел перед собой Прокофью. Её-то он и искал в толпе германской свиты до этого… За последние месяцы он практически не получал от неё никаких писем и известий, потому уж начал волноваться, что немецкая сторона наконец смогла раскрыть его разведчицу, так искусно обводившую вокруг пальца весь их двор практически полвека. Секундами позже в комнату вошёл и Кёнигсберг, ведя за собой придворного врача. — Не нужно, — сразу же сказал русский, только увидев лекаря и одарив его тяжёлым взглядом. Он никогда особо не доверял иностранным врачам, а сейчас и подавно не доверится доктору Германии. Не после того, что случилось. — Вы уверены? — боязливо спросила Прокофья, по-матерински заботливо тронув царя за плечо. — Уверен. Я в порядке, — вздохнул он, затем поворачивая голову к городу, нервно шатавшемуся по комнате, подобно неприкаянной душе. — Кёнигсберг, рад видеть тебя в добром здравии. Можете оставить нас? — Россия кивнул в сторону женщины. Город нахмурился, будто глубоко задумавшись над чем-то. — Я бы хотел попросить вас о… — споткнувшись на полуслове, он ненадолго замолк, но продолжил уже через мгновение, посчитав, что его предложение сейчас будет неуместно. — То есть…конечно. Я подготовлю экипаж обратно в Санкт-Петербург, — он со скрипом натянул вежливую улыбку, и они с доктором поспешно направились вон из комнаты. — И передай Германской Империи, чтобы отныне не появлялся на моих территориях. — кинул ему вдогонку царь. Зная Кёнигсберга, тот его услышал. — Так… Что произошло? — Прокофья, видя, что Империи трудно стоять, мягко усадила его обратно на пол и сама села рядом, подминая под себя полы платья. — Германия навредил вам? — Скажи мне, почему ты перестала слать письма? Я уже подумал, что случилось худшее, — царь проигнорировал её вопрос, но на всяких случай поднял повыше ворот мундира. У них не так много времени на объяснения, сейчас важно совершенно другое — то, ради чего он изначально и приехал. И это далеко не для договора с германцем, что показался ему не лучшей идеей с самого начала. Какое-то плохое предчувствие всё это время грызло его, и, как оказалось, игнорировать его было ужасным решением. Служанка тоскливо вздохнула. — Обстановка накаляется, — она всплеснула руками. — Германия стал очень мнительным по отношению ко всем приближённым, мне не удавалось улучить ни одной свободной минутки, когда я была бы уверена, что он не уследит за мной и не узнает о том, чем я занимаюсь на деле. — Ты стара, пробыла здесь много лет совсем одна, а на твой век и без того выпало слишком большое количество горя и интриг. В который раз я говорю тебе уехать. Ты и твоя семья доблестно служили мне столько лет, работая на износ, но всему должен быть конец. Я считаю, что сейчас самое время для тебя уйти в отставку и просто отдохнуть оставшееся время. Прокофья опустила взгляд в пол. Её немолодое, испещрённое морщинами лицо помрачнело ещё больше. Она лихорадочно комкала в руках ткань собственной одежды. — Я не могу уехать. Вы ведь знаете, я сильно привязалась к этому ребёнку. Чересчур. Боюсь, без него даже на Родине мне не будет покоя… И моя бедная сестра… Германия так похож на неё. Только он и остался у меня. — Всё ещё надеешься заменить ему его настоящую мать? — чуть более тихо спросил русский. — Людская жизнь и без того коротка, а ты хочешь посвятить её остаток вечному оплакиванию мёртвой сестры. Женщина молча прикрыла лицо руками в приступе резко накатившей истерики. Дверь кабинета же вновь отворилась. — Экипаж готов, — Кёнигсберг, казалось, почти не удивился плачущей служанке. — Я всегда знал, что у вас талант доводить людей до слёз не хуже Пруссии. Прошло меньше пяти минут, что вы успели натворить? — Ничего серьёзного, простите, — женщина быстро смахнула слёзы и встала, поднимая за собой и Россию. — Я провожу Его Величество самостоятельно. Сходи, проверь состояние Германии, пожалуйста. Город раздражённо закатил глаза. — Я вам не посыльной.

***

Уже на улице Россия вновь попытался уговорить Прокофью как можно скорее покинуть территории Германии, но она опять категорически отказалась. — Боюсь, в ближайшее время ситуация может усугубиться. Я не думаю, что, узнав правду, Германская Империя простит тебе столь большое предательство, — высказал свои опасения Российская Империя, уже садясь в карету. — Простит или нет — покажет время. Я не смогу отречься от него и бросить. — Ты рискуешь собственной головой. Я не хочу в будущем приносить асфодели ещё и к твоей могиле. Слишком много ужасных потерь за последнее время преследуют меня по пятам. — Не стоит беспокоиться, я знаю, на что иду, — заверила его Прокофья, измученно улыбнувшись. В этой улыбке смешались горькая безысходность и тихое смирение. — Счастливой дороги, Ваше Императорское Величество. — Прощай.

***

Наблюдавший за ними из своего окна Германия нахмурился. Он, очевидно, не мог слышать, о чём они говорили, но на сердце всё равно неприятно скребли кошки. Кёнигсберг уже передал ему слова России, за секунду повергшие немца в ещё большие отчаяние и печаль. Конечно, он и не смел надеяться на прощение, но…

***