Triumph der Besessenheit

***

Август 1915г. — Что значит «мы не можем найти его»? — То и значит, Россия. Из штаба никаких вестей. Поиски продолжаются, но ты сам должен понимать, что в нынешних условиях это дело небыстрое. Конечно, если бы мы могли так просто во всеуслышание объявить, что наследник российского престола сбежал на фронт и, пожалуйста, помогите его найти, то поиски явно бы ускорились. Как и падение нашей репутации прямиком в Тартарары, — Москва с деланным спокойствием распутывала клубок пушистой пряжи, даже не поднимая взгляда на царя или на сидящего рядом нервно сгорбившегося Петербурга, чьи глаза беспокойно бегали по всему кабинету. — Я это к тому, что сейчас нет смысла дёргаться. Остаётся ждать донесений с фронта. — Я и не дёргаюсь, неужели по мне не видно?! — сквозь зубы скомканно пробормотал Россия скорее себе под нос, чем в ответ экс-столице, которая наконец отвлеклась от своих копошений и бросила на него скептичный взгляд. — Нет. В последние месяцы Российская Империя ненадолго завязал с вылазками к линии фронта. Дела внутри страны накалялись, а ещё здесь он не рисковал наткнуться на Германию в кустах, что было скорее неплохим бонусом, чем полноценной причиной отсиживаться во дворце. В перерывах между работой он вновь пытался наладить отношения с сыном, домашний арест которого был наконец снят, но все их разговоры неизбежно сводились к тому, что Союз хочет отправиться на войну, чего бы ему это не стоило. Обладая недюжинным упрямством, он привык добиваться исполнения своих желаний от самых мелких до куда более грандиозных, тем самым прибавляя головной боли как родителям, так и городам. Стремление сражаться плечом к плечу с обычными солдатами, защищая родные земли, несомненно, очень похвально, но и столь же опасно. Несмотря на военную службу, которую Союз нёс с раннего юношества, он всё же не был готов к настоящей войне, да и подвергать единственного наследника смертельной опасности никто не собирался. Однако помимо упрямства у него хватало и терпения. Он специально подгадал день, когда отец и мать отлучатся из дворца на несколько часов, прихватив с собой и Москву с Санкт-Петербургом, а там уж в ход пошли ловкость рук, быстрые ноги и ничего более. Он давно готовился к побегу, пусть в глубине души ему и было жаль родителей, которых он такими выходками скоро сведёт в могилу. О, матушка точно будет рыдать навзрыд несколько дней подряд!.. Но и они должны его понять: Союзу невмоготу сидеть сложа руки, пока где-то там миллионы его соотечественников погибают под градами пуль. Это ведь и его народ. — Я не могу понять, почему ты так спокойна, — Россия неустанно мерил свой кабинет шагами, то и дело останавливаясь у угла, в котором теперь располагалось несколько иконок и зажжённых свечей. До этого происшествия он предпочитал не устраивать красных углов у себя вовсе. — Ещё раз, я не вижу смысла дёргаться сейчас. Если он жив, то скоро найдётся, и тогда его тут же отправят домой. — А если нет? — Если нет, то нет, — Москва чувствовала тяжёлый взгляд царя на себе, но стойко игнорировала его, с головой сосредоточившись на вязании. Она тоже переживала. Россия уже миллионный раз проклял себя за то, что оставил сына без присмотра. За то, что не принял меры сразу же, как только понял, что решение сына отправиться воевать не шутка. За то, что не предвидел такого исхода. Если Союз вернётся, то царь сначала крепко его обнимет да расцелует, но затем точно как следует оттаскает за уши, чтоб больше неповадно было изводить и без того слабые сердца родителей. — Несмотря на свой юный возраст, он хороший боец. Я не думаю, что он позволит… одолеть себя так просто… — как бы в нелепой, но искренней попытке утешить тихо произнёс Петербург, хотя и сам мог лишь надеяться на то, что Союз ещё не сгинул где-то в грязи тёмных окопов. Или что не погиб по дороге туда. Москва и Россия синхронно тяжело вздохнули.

***

Несколько дней спустя поздно ночью царь получил долгожданное письмо из штаба, в котором говорилось, что очень похожего на цесаревича солдата нашли в одном из полков на территориях Царства Польского. Само собой, этот солдат всячески отнекивался, признаваться ни в чём не спешил и покидать позиции тоже. Штаб мог ошибиться, но Россия всё равно хотел незамедлительно отправиться туда лично. Указанная в письме позиция представляла собой крепость. Осовец. Немцы уже пытались захватить её почти годом ранее, но безуспешно. Через неё также удобно проходила железная дорога, что существенно упрощало задачу. Если он поедет прямо сейчас, то уже днём прибудет в крепость. Будить города посреди ночи русский не стал, ограничился лишь спешной запиской. Если Союз действительно там, то он просто заберёт его и тут же вернётся обратно в Петербург. Если нет, то тоже вернётся, но побыстрее. Всё просто. Пришёл, увидел, победил.

***

— О, отец меня убьёт. Точно убьёт, — Союз понял, что конкретно облажался ещё несколько дней назад. Он был морально готов и к холоду, и к голоду, и к смертям. Ну, он так думал. Впрочем, многие новобранцы так жестоко заблуждаются. Начитался себе мемуаров различных полководцев, писателей, которые лично прошли через войну, а может и не одну, и подумал, что легко повторит их подвиг (справедливости ради, Москва может гордиться тем, что её старания не прошли даром — привить Союзу любовь хоть к каким-то книгам действительно удалось). И всё-таки он был «тепличным ребёнком». Всю жизнь рос в идеальных условиях, оттого совсем неудивительно, что в первую же ночь в крепости он испугался стаи огромных окопных крыс, перепугав своим истошным воплем полроты. Этим-то он и привлёк к себе нежелательное внимание командира полка, который очень долго всматривался в его лицо с недоверием, но в итоге, так ничего и не сказав, ушёл. Конечно, Союз понимал, что за ним уже развернули целую охоту. Точнее, поиски. Только вот страшно представить, что сделает с ним отец, когда найдёт, а он уже был совсем близко. Союз чувствовал это, и ближе к позднему вечеру подозрения подтвердились, когда с улицы послышался скрип и скрежет останавливающихся колёс поезда. Цесаревич боязливо высунул голову в окно, но толком разглядеть ничего не смог — уже темнело, а у поезда толпились другие солдаты. Но на всякий случай он забился в самый дальний и тёмный уголок крепости, надеясь, что всё обойдётся. Несмотря на страх, его решимость сражаться с народом никуда не делась, как и желание поучаствовать хотя бы в одном бою. Он ещё докажет и отцу, и себе, что способен сражаться.

***

С расчётами во времени Россия самую малость ошибся. Прибыл он не днём, а уже почти под следующую ночь, бонусом знатно утомившись и изведясь в пути. С собой он всё-таки взял двоих адъютантов, но больше для того, чтобы они помогли ему усмирить сына, если тот будет сопротивляться. И если он вообще здесь. После краткого, насколько это было возможно, приветствования солдат, Россия попросил командира гарнизона привести к нему того самого «подозрительного боязливого юнца», как в письме описал его сам командир. Но Союз не зря всё детство выигрывал у Петербурга в прятках. Вот и сейчас он забился в какую-то щель да так, что командир уж начинал нервничать, когда солдаты всё рыскали и рыскали по крепости, но ничего не находили. Уже и бегающие рядом крысы с выпученными красными глазёнками пугали далеко не так же сильно, как перспектива испытать на себе отцовский гнев. Или сначала милость, а потом гнев, сути не меняло. Он просидел так четверть часа, полчаса… час… Уже успел обрадоваться, что его правда не найдут, пока наконец какой-то низенький и щупленький солдат с нелепо длинными руками не догадался заглянуть в щель между несколькими сгнившими деревянными ящиками от боеприпасов. Союз не задумываясь дал дёру, мысленно желая нашедшему его человеку всего самого плохого. Бегать по крепости долго не получилось — уже за следующим поворотом он врезался в кого-то и хотел уж было оттолкнуть помешавшего прочь и побежать дальше, но был схвачен за шкирку. — Ну и что ты сделал со своими волосами? — раздался грозный голос над ухом. О, Союз никогда не верил в Бога, но сейчас, медленно поднимая голову, почти наверняка уверовал. — Не гневайтесь, царь-батюшка родимый. Безгрешна душенька моя, ибо служил верою и правдою Отчизне я своей, — затараторил юноша, как заведённый, с виноватой улыбкой вглядываясь в лицо отца, надеясь смирить его гнев. За этим последовал тяжкий, полный усталости вздох, а сразу после — тёплые объятия. От отца слегка пахло ладаном и церковными свечами. И ещё совсем немного табаком. — Так что с волосами? И с лицом? Думал, вымараешься в краске, намотаешь бинты, и никто не узнает? Только не говори, что думал, будто я не узнаю сына родного. А вот одежда Союза уже пропахла сыростью, порохом и землёй. Его некогда светлые волосы теперь были каштановыми, и сама причёска стала куда короче. Видать, перед побегом наследник не поленился выкрасить волосы хной да подстричься в придачу, чтобы меньше походить на себя самого. Похвальная смекалка, ничего не скажешь. Плюсом ко всему, привычка скрывать один глаз то за повязкой, то за бинтами, начавшаяся ещё в детстве, как милое подражание отцу, теперь предстала как полноценный элемент всё той же маскировки, что тоже позабавило Императора. — Не думал, — Союз покаянно опустил голову, тыкаясь лицом в родное плечо. — Зато другие ничего не подозревали. Почти. — Через пару часов поедем домой, как только поезд дозаправят и починят. По дороге что-то заклинило, — Россия не вдавался в подробности, но Союзу это было и неважно. Он не хотел возвращаться домой ни сейчас, ни через пару часов, но бежать уже некуда. Пришлось смириться с тем, что уж там его наверняка отругают по полной. Ничего, ему ещё выпадет шанс показать себя, и он точно более не упустит его. Цесаревича оставили в сопровождении двух адъютантов и пары солдат, пока Российской Империи нужно было переговорить с начальником гарнизона. Союз скучающе наматывал круги во внутреннем дворике крепости, то и дело поглядывая на приставленных к нему «надзирателей». Что же, зато дома будет много вкусной еды, тёплая сухая постель и никаких крыс. Только вот отец подозрительно долго не появляется. Видимо, они обсуждают что-то важное, как же иначе. Отец всегда занят. Но он бросил всё и приехал за ним. На улице давно стемнело. Ночь была тиха. Даже слишком. Лишь попутный ветер трепал волосы и колыхал жухлую траву. Союз вскинул голову к небу, всматриваясь в луну и редкие звёзды, будто ожидая, что они прямо сейчас так и свалятся на него. К счастью или к сожалению, этого не произошло, и он продолжил уныло бродить по двору, отмечая про себя, что не слышит даже вошканья назойливых крыс. Кажется, стоявшие неподалёку солдаты и императорские адъютанты тоже заметили эту неестественно давящую на уши тишину. Один из них торопливо скрылся внутри крепости, по всей видимости, намереваясь предупредить командира. Кто-то пустил осветительную ракету, которая ненадолго озарила поля и траншеи перед крепостью тусклым светом. Союз проследил за ней взглядом. Когда ракета почти потухла, земля под ногами едва заметно затряслась. Пресловутые крысы, до этого момента будто провалившиеся сквозь землю, вновь дали о себе знать, с противным пищанием разбегаясь в разные стороны. Адъютанты тут же подхватили Союза под руки и потащили в крепость. Кажется, атака. Но было что-то странное. До сих пор не прогремело ни одного выстрела или взрыва.

***

До чего же неудобными были эти противогазы. Германия в который раз уже чертыхался и психовал, пытаясь надеть его так, чтобы и нормально дышать, и хоть что-то видеть. Всё без толку, но уж лучше так, чем надышаться хлором и полечь заодно с русскими. Метафорически, конечно. Полечь он не поляжет, но возиться с последствиями тяжелейшего химического отравления не хотелось. Таки совладав с масочными креплениями, Германия начал обход газовых батарей. Вентили баллонов откручивались с противным скрипом, за которым следовало тихое шипение газа, выбиравшегося наружу. Словно змеи, тонкие струи хлора начали ползти в направлении окопов противника. У лестниц толпились солдаты, тоже надевавшие противогазы. Ещё несколько минут, и они бросятся в атаку, хотя атакой это назвать можно с трудом. Больше похоже на избиение младенцев, ведь газ скоро выкосит всю оборону крепости, оставляя её на произвол судьбы. Мысленно уже смакуя будущую победу, Германия наблюдал за тем, как его солдаты стали выбираться из окопов, направляясь прямиком на вражеские позиции. Одновременно с этим его сердце болело за Россию, который наверняка расстроится, узнав о падении столь важной крепости, но и поступить иначе немец не мог. С другой стороны, возможно, эта победа заставит царя считаться с ним, воспринимать как равного себе стратега, а не как бесхребетного юнца, коим он был несколько лет назад. Быть может, именно ему уготована великая судьба, которая затмит все былые заслуги отца. Осторожно преодолевая колючие заграждения, немецкая армия продвигалась всё дальше. Скоро на их пути стали встречаться первые тела людей, поражённых газом. Но триумф быстро поутих, когда со всех сторон начали раздаваться тихие хрипы вперемешку с булькающим кашлем, а за ними и первые выстрелы, которые постепенно переросли в полноценную канонаду. Германия в замешательстве выглянул из окопа, вооружившись биноклем, и лишь для того, чтобы увидеть свою армию позорно бегущей с поля боя. В панике солдаты толкали и затаптывали друг друга, а кто-то мёртвым грузом повисал на проволочных заграждениях. — Was für Idioten sind das… Германия не смог увидеть, что же так сильно напугало его бойцов, но зато услышал залпы русских батарей. План с газом явно сработал не так хорошо, как ожидалось. В спешке нацепив шлем и схватив винтовку, он выбрался из окопа, надеясь вразумить этих трусов. Продираясь сквозь колючие препятствия и тела, он громогласно призывал солдат прекратить бегство и достойно принять бой, но кто бы его послушал! Будучи вне себя от злости, он продолжил идти дальше, не прекращая выкрикивать призывы продолжать сражаться, но уже с добавлением угроз военного суда и расстрела. Не многих это убеждало, и армия неотвратимо рассыпалась. В раздражении Германия пнул один из вражеских трупов, однако тот внезапно зашевелился и даже медленно поднялся на ноги! Разинув рот от изумления (чего всё равно не было видно под противогазом), Германская Империя отшатнулся назад, на секунду полностью теряя дар речи. Низкий, тощий солдат, извергая мерзкую кровавую пену изо рта, двинулся прямо на него. Покрасневшие глаза непрерывно слезились, а из горла доносились нечеловеческие хрипы вперемешку с бульканьем и едва уловимыми попытками вдохнуть. Его непропорционально длинные руки дрожали, будучи не в силах удержать тяжёлую винтовку, но он всё равно упрямо шёл на врага, переваливаясь с одной негнущейся ноги на другую, будто изломанная деревянная кукла. Выйдя из ступора, Германия почувствовал непреодолимый порыв удрать как можно дальше и быстрее от ожившего мертвеца, но рефлексы сработали вовремя — палец машинально нажал на спусковой крючок винтовки. Пуля мгновенно прошила тело солдата, обрывая нечеловеческие мучения. Только что немец своими глазами увидел то, чего не смог разглядеть из окопа. Тем временем «живых мертвецов» вокруг становилось больше, но, в отличие от своих людей, Германия взял себя в руки и методично стрелял в каждого «восставшего», надеясь, что остальные последуют его примеру, чего, естественно, не произошло. Поняв, что атака окончательно сорвана, а патроны кончились, он стал возвращаться к своим позициям, но обернулся, чтобы напоследок взглянуть на непокорившуюся крепость. Не зря. Глаза невольно зацепились за мелькнувший всего на секунду знакомый силуэт, который тут же исчез, запрыгнув в ближайший окоп. Не поверив своим глазам (и правильно, ведь запотевшие стёкла противогаза едва ли позволяли увидеть что-то), Германская Империя остановился, не зная, что делать. Пойти и убедиться, что ему показалось? Из оружия у него по сути остался только нож. Рискованно, но…

***

Когда они точно поняли, что началась атака, ещё и химическая, бежать уже было поздно. Адъютанты, защищавшие Союза, надышались ядовитыми парами газа и погибли, пока пытались найти безопасный способ вывести его. Однако они успели снабдить цесаревича хоть какой-то защитой в виде мокрых повязок на лицо и всучить в руки карту местности. Они предполагали, что тот сможет самостоятельно добраться до более отдалённых позиций и укрыться там, но вместо этого Союз остался в крепости. Во-первых, он не знает, где отец. Во-вторых, бросать людей на смерть он не намерен. Во всеобщей суматохе найти родителя едва ли представлялось возможным, но он не оставлял попыток, постепенно чувствуя себя хуже с каждой минутой.

***

Перешагивая через трупы двоих адъютантов, Россия лихорадочно оглядывался по сторонам в поисках сына. Зная безрассудство Союза, царь сразу предполагал самые худшие исходы. Тот вполне мог выбраться из крепости и уйти в траншеи перед ней, чтобы помочь тем, кого и так не спасти. Россия выбежал из форта, щурясь от разъедающих глаза дыма и попутно отшатываясь от тянущих к нему руки обезображенных солдат. Пусть выносливость и здоровье стран куда сильнее человеческих, но и их явно не хватит надолго. В горле уже начинало невыносимо першить, а взгляд помутился. Он спустился в первый попавшийся окоп, надеясь обнаружить сына там, но его встретили одни лишь трупы. Некоторые, правда, ещё шевелились. Едва ли они протянут долго. По мере продвижения картина не менялась, и царь решил было уходить, однако услышал отчётливые шаги позади себя и обернулся. — Это правда вы, — глухо раздался восторженный голос из-под жуткого вида противогаза. Вражеская фигура тут же набросилась на Россию, загребая в объятия и пугая до чёртиков. Вместе с тем действие ясно дало понять, кто сейчас перед ним. Только Германии ему и не хватало для полного счастья. — Вам нельзя здесь быть. Почему же вы не предупредили меня? Вместо предполагаемого гневного ответа Россия смог издать только хрип, после чего зашёлся в приступе надрывного кашля. — Вы отравлены. Рядом есть река, нужно промыть глаза и рот как можно быстрее, — он попытался потянуть пострадавшего за собой к выходу из окопа, но тот явно не был намерен принимать его помощь. Он без особых раздумий зарядил Германии локтём по рёбрам и самостоятельно выбрался наверх, пусть и не без проблем в виде слезящихся глаз и усиливающегося кашля. Ему нужно найти Союза как можно быстрее. — Стойте! — немец довольно быстро оправился от удара и теперь преследовал его. Германская Империя действительно не понимал, что или кого так отчаянно ищет Россия посреди поля боя, усыпанного трупами, ещё и в таких условиях. — Да постойте же! — он нагнал русского почти сразу же, в этот раз повалив на землю, чтобы не дать убежать. — Вы бредите, нужно уходить отсюда. Я помогу вам, только давайте без резких движений, пожалуйста, — Германия склонился над ним, тревожно вглядываясь в побледневшее лицо. Чем быстрее они выйдут из зоны поражения, тем лучше. Каждая секунда на счету, потому-то он так и переживает, а царь совершенно не ценит ни его, ни себя. — Мне не нужна… ваша помощь, — новый удар не достиг своей цели, ведь теперь немец был готов и успел перехватить чужую руку. Зато он не учёл другого аспекта, о чём очень скоро пожалел, когда взрывная боль от пинка ниже пояса пронзила его тело. — Scheiße! — Германия болезненно согнулся пополам, едва не свалившись набок. России теперь не составило труда сбросить помеху с себя и вернуться к поискам Союза под аккомпанемент немецкой брани позади. Однако его собственное состояние неумолимо ухудшалось с каждой минутой, идти дальше было всё тяжелее. Он спотыкался чуть ли не на каждом шагу, а подниматься становилось всё труднее. Лающий кашель раздирал горло, каждые несколько метров приходилось останавливаться, чтобы сплюнуть кровь. — Простите меня, — вдруг раздалось позади. Глухой удар в затылок. Приклад винтовки с тяжестью опустился на землю. Одновременно с этим Россия без чувств рухнул прямо в руки Германской Империи, который оклемался куда быстрее, чем ожидалось. — Господи.

***

Он не помнил, как они оказались в тени массивного дерева у реки. Самочувствие едва ли улучшилось даже после нескольких умываний в холодной реке. Более того, некоторые симптомы усилились — дышать было уже не то что больно, а почти невозможно. Германия безустанно хлопотал вокруг, заметно нервничая. То, что царь пришёл в себя довольно быстро, несомненно, радовало, но в остальном ситуация складывалась прескверно. Даже не видя его лица, Российская Империя мог точно сказать, что немец от страха ещё бледнее него самого. — Прошу, простите меня. Если бы я только знал, что вы там… Они отошли достаточно далеко, чтобы выйти из зоны поражения, но недостаточно, чтобы Россия прекратил попытки вернуться. Успокоился он лишь тогда, когда в принципе больше не мог стоять на ногах. Германия сидел рядом, не зная, чем помочь. Ещё одной проблемой был холод. У реки ветер дул сильнее, а нарушенная действием хлора терморегуляция заставляла царя и без того зябко ёжиться в перерывах между попытками не выкашлять свои лёгкие. — Поймите, я хочу вам помочь. Вы не можете вернуться обратно к крепости, там небезопасно. Мои врачи окажут вам медицинскую помощь, — в какой-то момент кайзер стал всерьёз задумываться о том, чтобы дождаться, пока Россия снова отключится и тогда уже забрать его на свои ближайшие безопасные позиции. — Вы так любите всё усложнять… — он вспомнил, что всё ещё находится в противогазе и поспешно стянул эту дрянь с лица. Как раз вовремя, чтобы заметить, что дыхание Российской Империи замедлилось, и он вновь впал в спасительное забвение.

***

«Мы видим людей, которые еще живы, хотя у них нет головы; мы видим солдат, которые бегут, хотя у них срезаны обе ступни; они ковыляют на своих обрубках с торчащими осколками костей до ближайшей воронки; один ефрейтор ползет два километра на руках, волоча за собой перебитые ноги; другой идет на перевязочный пункт, прижимая руками к животу расползающиеся кишки; мы видим людей без губ, без нижней челюсти, без лица; мы подбираем солдата, который в течение двух часов зажимал зубами артерию на своей руке, чтобы не истечь кровью; восходит солнце, приходит ночь, снаряды свистят, жизнь кончена.»