15 сентября

Крупная багровая капля, смешавшись с дождевой водой, медленно скатилась от рассечëнной брови к виску. — Хëнджин... Мне больно. Хван покрепче сжал его ладонь и, стараясь сквозь слëзы и животный страх правдоподобно улыбнуться, дрожащим голосом ответил: — Всë хорошо. Я рядом. Смотри на меня. Не поверил. Феликс шумно и прерывисто выдохнул: — Я умру, да? — его грудь начала заметно подрагивать, взгляд туманиться от подступающих слëз, но, несмотря на это, он улыбнулся широко и лучезарно, как делал это всегда. — Нет! Нет! Всë хорошо, только не закрывай глаза! — Хëнджин прислонил его ладонь к своему лицу, зажмурившись, нежно поцеловал запястье. Феликс решил потратить последние силы на то, чтобы большим пальцем стереть с его щеки мокрую дорожку. — Я люблю тебя, — голос ослабел, перешëл на едва уловимый шëпот. Ли начал медленнее моргать, его шея расслабилась, отчего Хëнджину стало тяжелее еë держать. Глаза спокойно закрылись, а на лице замерла умиротворëнная улыбка. — Феликс! Нет, Феликс! Смотри на меня! Ответа не последовало. До этого учащëнное сердцебиение резко замедлилось. Дыхания нет, тело больше не дрожит, ладонь упала с лица. Хëнджин импульсивно обнял его, крепче прижимая к себе и разражаясь новым потоком рыданий. Пальцы одной руки нервно сжали одежду на его спине, другой — волосы на затылке, нос уткнулся в холодную окровавленную ключицу. Вокруг ничего не изменилось: та же беззвëздная ночь, тот же нещадный ливень, тот же яркий свет придорожных фонарей. Лишь воздух разрезают громкие, отчаянные всхлипы и одно единственное имя, так трепетно срывающееся с разбитых губ дрожащего всем телом парня. Феликс.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

15 сентября, 1:37 — Ты уверен, что не хочешь остаться? Как-никак это ваша маленькая традиция, я не хочу её нарушать, — Хёнджин завёл автомобиль, оставив двигатель немного прогреться, и вернулся к оживлённой компании, столпившейся у выхода из дома. — Всё в порядке. Я знаю, как для тебя важно это прослушивание, и хочу быть рядом, — Феликс взял его ладонь в свою и, широко улыбнувшись, слегка сжал её в знак подтверждения своих слов. — Ли Ёнбок, с самого нашего рождения мы неизменно отмечали этот праздник вместе, и после всего этого Вы готовы вот так просто оставить меня? Я не ожидал такого предательства от Вас, мистер! — Джисон, друг детства Феликса, наигранно надул щёки и скрестил руки на груди, вызывая тем самым громкий всеобщий смех. Неужели он действительно думал, что кто-то поверит в его безнадёжную игру в, как выразился Чанбин, "обиженку"? Феликс перевёл взгляд на друга и, едва сдерживая смех, как можно более серьёзно ответил: — Как официально, Хан Джисон. Увы, планы меняются. Потому, к сожалению, в этом году у нас не получится совместно отметить наши с Вами именины, — смех уже подвыпивших парней резко заполнил всё пространство вокруг, даже самому Джисону не удалось скрыть своей улыбки. Хан быстро взял себя в руки и, театрально приложив руку ко лбу, почти пропел: — О времена, о нравы! Какой-то Хёнджин дороже лучшего друга! Несмотря на то, что тон вчерашнего именинника ясно дал Хвану понять, что обида остаётся только в рамках шутки, он немного виновато улыбнулся. — Вам лучше уехать прямо сейчас: вот-вот пойдёт дождь, дороги может размыть, — серьёзность Чана, хозяина дома, немного остужает весёлый настрой компании, потому все спешат попрощаться. — Есть с собой зонтик? Я могу одолжить свой. — Спасибо, не нужно. — отвечает Хёнджин, выпутываясь из крепких объятий Криса. — Валите уже! — снова "обижается" Джисон, драматично отталкивая парочку в сторону машины. — Больно нужны вы тут нам! Парни садятся в салон и открывают окна, чтобы ещё раз помахать на прощание друзьям. Минхо, дабы заглушить всеобщий гогот, складывает руки наподобие рупора и кричит что-то вроде: "Удачи на прослушивании" — и все с энтузиазмом подхватывают пожелание, провожая удаляющийся автомобиль. — Нам стоило уехать раньше, вставать рано, — ворчит Феликс сразу после того, как дом Чана пропадает из виду. Хёнджин на это лишь усмехается и в примирительном жесте кладёт свободную руку на бедро Ли. — Не хотелось портить тебе праздник. Посидели зато подольше. Как только они выезжают из коттеджного посёлка, начинается дождь. — Повезло: через пару минут будем уже на шоссе, не успеет разойтись. — Ты важнее, чем день рождения. К тому же, и так часто все вместе собираемся, — не унимается Феликс. — И ты обещал вечером сходить в ресторан. Считай, сразу два повода. — Два повода будет, только если я успешно пройду прослушивание, — улыбается Хёнджин, перекладывая обе ладони на руль. — Если? Джинни, ты танцуешь лучше всех, кого я когда-либо знал! Если они не оценят твой талант, то они просто слепые тупицы! — возмущённо твердит Ли. Улыбка Хвана становится ещё шире от таких приятных слов: — Спасибо тебе. Спасибо за всё, Феликс. Спасибо, что ты со мной. Феликс густо краснеет и переводит смущённый взгляд на Хёнджина, которого настолько сильно забавляет каждая подобная ситуация, что он сразу же разражается заливистым смехом, как только видит округлившиеся глаза младшего. — И когда ты прекратишь так делать? — шуточно дуется Феликс, отворачиваясь обратно к окну и пытаясь ладонью содрать со своего лица яркий розовый оттенок. — Только когда ты прекратишь так сильно смущаться, — Хван всё ещё смеётся, выезжая на ровный асфальт трассы. К сожалению, он ошибся — дождь довольно быстро разошёлся, начался настоящий ливень, дворники едва успевали вытирать капли до того, как они полностью застилали обзор. — Серьёзно, Ликси, мы встречаемся уже больше двух лет, а ты каждый раз краснеешь так, будто мы на первом... — Хёнджин, машина! — громкий крик Феликса, рвущий нежную атмосферу в салоне, заставляет Хвана обратить внимание на встречную полосу дороги: буквально в десяти метрах от них автомобиль с выключенными фарами, не справившийся с управлением и на огромной скорости несущийся в их сторону. Ли инстинктивно хватается за локоть старшего. Хёнджин давит на газ и резко выворачивает руль вправо, в сторону обочины, непроизвольно поворачиваясь к столкновению левой стороной машины. Не успевает. Удар. Голова раскалывается, перед глазами всё плывёт, кажется, Хван чувствует запах дыма. Он осторожно поднимает голову и осознаёт, что с момента столкновения едва ли прошла минута. Он лежит на руле, левая щека и обе губы отзываются тупой саднящей болью. Все руки в мелких порезах: большинство осколков лобового стекла влетело внутрь. Его отвлекает едва слышимый стон слева от него, Хёнджин резко поворачивает голову и видит то, отчего сердце мгновенно сжимается до размера атома, а все внутренности переворачиваются с ног на голову: Феликс лежит, облокотившись на него и сжимая пальцы на животе, из которого торчит крупный кусок стекла и обильно сочится кровь. На его брови и шее сияют глубокие порезы, гораздо глубже, чем царапины Хвана. Бо́льшая сила удара пришлась на Ли, большее количество осколков полетело именно в него. Хёнджин обнаружил, что может открыть дверь. Он выскакивает из машины и тянет Феликса на себя за подмышки: его дверь всмятку, открыть явно не получится. Младший жмурится и стискивает зубы от боли, но помогает вытащить себя. Хван садится на обочину и кладёт спину тяжело дышащего Ли себе на колени, правой рукой придерживая его шею, а левой сжимая его ладонь в своей. Хёнджин с опаской осматривается: вторая машина стоит чуть поодаль, из неё никто так и не вышел. Через пару секунд рядом резко тормозит ещë один автомобиль, из него выходит явно удивлëнный высокий мужчина средних лет, который, встретившись глазами с напуганным взглядом Хвана, сразу же тянется в карман за телефоном. Парень, мысленно благодаря так вовремя появившегося господина, снова возвращает всё своё внимание тихо стонущему Феликсу. На его толстовке расплывается большое красное пятно, вся шея тоже в крови. Он дрожит и тяжело дышит, устремив взгляд в тучное небо, старательно пытающееся смыть боль ливнем. Смотря на него, было просто не замечать собственных ран. Крупная багровая капля, смешавшись с дождевой водой, медленно скатилась от рассечëнной брови к виску. — Хëнджин... Мне больно...

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

22 сентября, 13:48 Неделя. Чёртова неделя бесконечно копошащихся в голове мыслей. Неделя непрерывных "а что, если бы" и "почему я не". Хёнджин был готов проклинать правый руль своего японского автомобиля, ведь если бы он был слева, Феликс остался бы жив. Первые три дня он винил во всём водителя встречной машины, которым оказался подросток без прав, к тому же ещё и пьяный. Дальше он винил себя. Это он не смог вовремя заметить опасность, это он не убедил Феликса остаться у Чана с ночевой, в конце концов это он записался на прослушивание. Если бы он был внимательнее, он бы увидел приближающийся автомобиль в тот же момент, что и Феликс, он успел бы вывернуть руль и уйти из под удара. Вся неделя так и проходит: внутри собственной головы. Днями напролёт он почти неподвижно сидит на диване, обвив колени руками, уставившись в стену и переживая этот момент снова и снова. На руках около десяти слоёв бинтов, на щеке аккуратно приклеенный Чаном пластырь, но все эти раны не идут ни в какое сравнение с тем, насколько истерзана душа, которую не заштопаешь никакими швами. Хёнджин не помнит, как быстро приехала скорая, не помнит, как доставали водителя второй машины, не помнит, как обо всём узнали друзья. Он не помнит даже как очутился дома, где всё, абсолютно каждая деталь, напоминает о Феликсе. Был ли он вообще в больнице? Этого он тоже не помнит. Он забывает поесть, спать не ложится, иногда непроизвольно засыпает прямо там, на диване, буквально на два часа, просыпаясь от очередного всплывающего в воспоминании крика "Хёнджин, машина!" Он едва ли находится в здравом уме. На звонки не отвечает, просто не слышит их за толстым слоем собственных мыслей. Раз в день приходят либо Чан, либо Джисон, возможно, только благодаря им он ещё не потерял сознание от голода. Остальные занимаются тем, чем вообще-то должен был заниматься он сам: Чонин позвонил и родителям Феликса, и матери Хвана, занялся организацией похорон с Минхо, который оформил Хёнджину в университете академический отпуск, Сынмин нанял хорошего адвоката, того подростка через две недели ждал суд, Чанбин обратился в страховое агентство и начал ремонт машины. Один Хёнджин сидит на месте и, как ни странно, не находит себе этого самого места. Жизнь продолжается, время идёт дальше, но только не в его квартире, где вот уже как неделю в гробовом молчании застыли сотни воспоминаний и едва уловимый шлейф цитрусовых духов Феликса. Он больше не плачет: то ли слёз уже не хватает, то ли больше не чувствует ничего, кроме щемящей в груди пустоты. — Ты снова не поел? — сегодня Джисон. Ужасно непривычно видеть его без улыбки, хотя что вообще привычно последнюю неделю? Не дождавшись ответа, он поджимает губы и разворачивается в сторону кухни. — Я приготовлю токпокки. Возвращается быстро. А может, и нет, Хёнджин потерял счёт времени: то секунды бесконечно долгие, то час истекает по щелчку пальцев. Хан протягивает ему тарелку и он, едва реагируя, нехотя принимает её. Джисон аккуратно опускается рядом и, глубоко вдохнув, тихо произносит: — Чан оплатил тебе курс у психолога, так больше не может продолжаться. Хёнджин кивает, но не потому что согласен, а потому что нет сил возражать и спорить. Под пристальным взглядом друга он всё-таки направляет первую порцию токпокки в рот. Возможно, впервые за всё это время он решается задать вопрос: — Как у тебя это получается? Ты знал его с рождения, — фраза выходит какой-то скомканной, а голос дрожит, не в силах выдержать тяжесть слов, но Хан рад и этому. — Я не знаю, правда не знаю, — Джисон быстро вытирает с глаз подступившие слёзы. — Но я знаю, почему у тебя не получается: ты любил его гораздо больше, чем я. Дальше сидят молча. С горем пополам Хёнджин возвращает ему пустую тарелку и Хан нервно кивает. Тишину разрезает звонок. Сынмин. Хвану всё же придётся присутствовать на суде, нужно будет дать показания прямо на заседании. Джисон разражается гневом: — Зачем?! Он же уже всё рассказал! Мы же передали им запись видеорегистратора, чёрт возьми! — он в бешенстве вешает трубку и бормочет себе под нос, не сразу замечая то, как внимательно на него смотрит Хёнджин. — Твари. Безмозглые, богатенькие, избалованные... Не волнуйся, адвокат у нас хороший, его посадят. Господин Пак говорит, что мы можем даже рассчитывать на максимальный срок. Хван снова безучастно кивает. Сейчас-то какой смысл? Кому вообще теперь есть дело до справедливости? Без Феликса больше ничего не имеет смысла: нет смысла ложиться спать в холодную кровать, нет смысла по вечерам включать торшер, под которым Ли часто читал книги, нет смысла вообще говорить кому-то о том, что в самом нижнем ящике прикроватной тумбочки уже неделю лежит нетронутая бархатная коробочка с кольцом, которое Хёнджин планировал подарить Феликсу за ужином в ресторане. Так есть ли после этого хоть какой-то смысл в справедливости? Нет. Без Феликса его нет. Поток размышлений прерывает голос Джисона: — Мне пора. Завтра в десять за тобой заедет Чан, отвезёт тебя на первый сеанс, — в который раз не дождавшись ответа, Хан аккуратно положил руку Хвану на плечо и уточнил, — Ты слышал, что я сказал? Хёнджин медленно перевёл на него свой взгляд и спустя пару секунд тихо произнёс: — Знаешь, я как-то читал, что шанс смерти в собственный день рождения гораздо выше, чем в любой другой день. Может, это действительно так? Джисон зажмурился, поджал губы и слегка опустил голову. Он не знал, что ответить, ему самому хотелось винить во всём несправедливую судьбу, может, даже и жестокую статистику, но он решил, что лучше промолчать. Попрощался и закрыл за собой дверь. Хёнджин сам не заметил, как горячие дорожки вновь бесшумно заструились по его щекам. Больно.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

23 сентября, 9:52 Он так и не ложился. Чан приехал чуть раньше и застал его на том же самом месте, в том же самом положении. Хëнджин никак не реагировал, казалось, даже не заметил присутствия кого-то ещë в квартире. Крис подошел и медленно сел на корточки напротив дивана, заставив Хвана слегка вздрогнуть и наконец обратить на себя внимание. — Привет, как ты? — дежурно, но искренне волнуясь, спрашивает он, тут же одëргивая себя за глупый вопрос. Хëнджин молчит, лишь сверлит взглядом. — Так больше не может продолжаться, ты должен отпустить. Не сразу, но должен. Госпожа Чунг хороший специалист, она поможет тебе. — У вас с Джисоном одни слова на двоих. Хван продолжает сидеть неподвижно, поэтому Чан, решаясь на более радикальную меру, довольно медленно, но уверенно хватает его под локоть и тянет на себя, тем самым заставляя подняться с дивана. Заглядывает удивлённому парню в глаза, вкрадчиво уговаривая: — Надо что-то делать, Хёнджин. Ты думаешь, Феликс бы этого хотел? Крис ведёт его к шкафу с одеждой, сам уходит ждать в машину, предоставляя другу чуть больше ответственности за самого себя. С тяжëлым вздохом парень отодвигает дверцу. Взгляд мгновенно падает на их с Ли парные футболки, подарок младшего на два года отношений. Хван дрожащими руками берёт ту, что носил Феликс, и с трепетом притягивает к себе, оседая на пол. Кажется, что он вполне свободно может вспомнить счастливую улыбку Ёнбока в тот момент, когда Хёнджин рвал упаковочную бумагу. Его яркое, светящееся веснушчатое лицо навсегда останется незаживающим рубцом на сердце. Футболка пахнет его духами, на ощупь кажется такой же мягкой, как его кожа. Хван крепче сжимает её, представляя его в своих объятиях. В воспоминаниях невольно всплывает его холодное от дождя и потери крови тело, медленный и слабый стук его сердца. К глазам снова неожиданно подступает влага. Из раздумий вытаскивает настойчивый гудок автомобиля. Хёнджин снова смотрит на футболку и нехотя кладёт её обратно, натягивая на себя первый попавшийся свитер. Молча сел к Чану, совсем не заботясь о застывших на щеках мокрых дорожках. Крис не будет спрашивать, в очередной раз понимающе кивнёт и нажмёт на газ. Проезжают мост над рекой Хан и почти сразу же паркуются. Частный центр психологической помощи. Хёнджин мысленно задаётся вопросом, сколько же стоит хотя бы одна консультация, начинает задумываться над тем, откуда у Чана деньги на целый курс. Чувствует вину. Всё сейчас крутится вокруг него: друзья стараются помочь, постоянно находятся рядом, решают за него проблемы, а всё, что он может дать взамен — это редкие и односложные ответы на вопросы о самочувствии. К сожалению, идущий впереди Бан не видит искреннего благодарного взгляда себе в спину, адресованный не столько лично ему, сколько всем парням. Внутри просторно и светло. Крис подходит к стойке регистрации и консультируется с вежливой девушкой за ней, затем снова берёт Хёнджина под локоть, ведёт за собой по широким витиеватым коридорам и раскрывает перед ним нужную дверь, заводя внутрь. В кресле сидит улыбчивая женщина средних лет, жестом приглашает Хвана присесть на диван напротив. Оставшийся в дверном проëме Чан, предупредив, что будет ждать младшего снаружи, выходит за пределы кабинета. — Доброе утро, Хёнджин, меня зовут Чунг Сумин. Я буду Вашим психологом на протяжении пяти недель, если, конечно, Вам не понадобится больше времени на восстановление. Можете, пожалуйста, рассказать о своей ситуации хотя бы общую информацию, без деталей? — мелодичный голос женщины наверняка должен был располагать к открытому диалогу, но Хван отреагировал на него довольно равнодушно. — Общую информацию Вы наверняка и так уже знаете. — Вы правы, но я должна услышать это от Вас. Мы будем говорить только о том, что Вы посчитаете нужным мне доверить. Я понимаю, что это больно, но Вы должны через это пройти, чтобы излечиться, — Хёнджин закрыл глаза и шумно выдохнул, готовясь впервые заговорить о том, что он чувствует. Ведь, как сказал Чан, Феликс именно этого и хотел бы, да? — Мой парень погиб в автомобильной аварии неделю назад. Я был за рулём... — дрожащий голос едва ли громче шёпота, однако Чунг, кажется, без труда его слышит. — И поэтому Вы вините себя в случившемся? Хван сжимает ткань брюк на коленях, отчаянно заставляя себя не молчать. Только не сейчас, не когда у него появился шанс выбраться из этого кошмара, наконец сдвинуться с мёртвой точки: — Я виноват. Сумин быстро делает какую-то пометку в своём блокноте и продолжает: — Вы наверняка и сами догадываетесь, что у вас ПТСР. Пока будем работать, отталкиваясь от этого предположения. Я дам Вам знать, если посчитаю, что этот диагноз окажется ошибочным. Прежде всего знайте, что подобная реакция мозга на утрату нормальна, Вы в силах с этим справиться. — а Хёнджин чувствует, что не в силах даже ответить на её взгляд. Как он собирается справиться со всем этим? Чунг, видя его замешательство, резко меняет тему, осторожно спрашивая: — Тот юноша, который Вас сюда привёл... Он Ваш близкий друг? — Хван едва заметно кивает. — Он был знаком с Вашим парнем? — очередное неуверенное движение головы. — Я полагаю, Вы окружены поддержкой: записывал Вас ко мне не он один. Её слова звучат больше как утверждение, но, наверное, только на них Хёнджин в состоянии ответить. Он поднимает голову и уверенно произносит: — Да. Психолог лучезарно улыбается и продолжает говорить: — Вам определённо повезло с друзьями. Могу я спросить, какое имя у Вашего парня? — всю уверенность Хвана как рукой снимает, но он пытается подавить в себе тревогу, сглатывая подступивший к горлу ком. — Феликс. — Расскажите мне о нём. Что угодно, Вам не обязательно возвращаться сейчас к плохому. Парень молчит, не зная, что конкретно ответить, поэтому госпожа Чунг аккуратно подсказывает: — Были ли у него какие-то характерные черты, которые Вы можете вспомнить? Может, у него было хобби? Хёнджин честно пытается перешагнуть через себя, даже начинает, вспоминая какие-то, казалось бы, незначительные детали. Может и незначительные, но не для него: — У него широкая улыбка, всё лицо в веснушках, мягкие волосы и тонкие запястья, — Сумин одобрительно кивает, стимулируя продолжить, — Он любит по вечерам... Любил. — он прерывается, как будто только что осознал, что всё происходящее вокруг на самом деле. Любил. Раньше любил. Больше нет. Его больше нет. Парень начинает заметно дрожать, его глаза бегают по всему кабинету в попытке зацепиться хоть за что-то. Он непроизвольно начинает зарываться пальцами в волосы и грубо сжимать их. Он дрожит сильнее, но вместе с этим не может пошевелиться. — Хёнджин! Хёнджин! Хван не замечает, как голос зовущей его госпожи Чунг сменяется хриплыми встревоженными нотками голоса Чана. Он сидит рядом, накрыв его руки своими крупными ладонями, и пытается поймать его взгляд. Сумин всё ещё сидит в своём кресле, быстро записывает что-то на цветной стикер и протягивает его Бану: — Я боюсь, мы не сможем обойтись без препаратов, в аптеке на первом этаже Вас проконсультируют по поводу приёма. И на сегодня придётся закончить. Вы сможете привести его сюда послезавтра? Крис встаёт, кланяется, принимая бумажку с незнакомыми названиями, и тихо произносит: — Послезавтра похороны. — фраза не ускользает от ушей Хёнджина, он резко поднимает голову, всё ещё слегка подрагивая, но наконец-то находясь в сознании. Психолог замечает это и сочувствующе, участливо кивает. — Тем более будет полезно. Я запишу Вас на восемь вечера. Чан снова берёт Хвана под локоть и, вежливо поклонившись на прощание, выводит его из кабинета. — Ты как? Может, пить хочешь? — произносит старший, когда они подходят к машине. Взгляд Хёнджина устремлён вниз, он отрицательно качает головой и собирается открыть дверь автомобиля, но Крис опережает его своим вопросом. — Давай прогуляемся вдоль берега? Ты неделю сидел дома, тебе нужен чистый воздух. — не дожидаясь ответа, он тянет младшего на себя, в сторону небольшого сквера, расположенного рядом с рекой Хан. Хёнджин может только подчиниться, еле волоча за собой ноги. Идут молча, но один лишь факт того, что младший идёт самостоятельно и больше не смотрит в пол, сосредоточив своё внимание на водной глади, дорогого стоит. Кажется, Крис доволен. Хван помнит это место. Здесь Феликс, густо краснея и заламывая руки, спросил, нравятся ли ему парни, тогда они были всего лишь одногруппниками и хорошими друзьями и Ли решился сделать первый шаг навстречу. Здесь он впервые оценил красоту и нежность его смущённого лица. Здесь их дружеская прогулка впервые повесила на себя ярлык свидания. Хёнджин прерывисто вдыхает воздух, что не ускользает от слуха Чана. Однако он продолжает молчать, боясь пошатнуть умиротворённое настроение друга. Им навстречу идёт большая шумная компания, гомон в которой по мере приближения подозрительно стихает. Даже Хвана настораживает это, потому он отрывает взгляд от бурлящей реки и смотрит прямо перед собой. Студенты с его потока. И каждый шепчется, прикрывая рот рукой и косо посматривая в его сторону. Бан тоже это замечает и предлагает свернуть на другую тропинку. Хёнджин почти успевает согласиться, как одна из девушек этой компании отделяется от остальных и идёт прямо на него. "Они уже знают, наверняка все уже всё узнали" — тревожным эхом проносится в голове у него. Он даже не знает, почему этот факт так пугает его. Не успевает он задуматься над этим, как она останавливается прямо перед ним и нахальным, почему-то требовательным голосом спрашивает: — Вы расстались? Феликс не ходит на занятия, потому что страдает из-за тебя, в то время как ты берёшь академ, чтобы гулять с новым парнем? — у Хвана просто пропадает дар речи. Он не знает, что следует ответить на подобное заявление, поэтому не может вымолвить ни слова. Крис, кажется, тоже пребывает в замешательстве. Однако девушка приняла молчание обоих парней за подтверждение своих слов и гневно продолжила, — То есть сначала ты убеждаешь его в том, что он гей, а затем бросаешь его ради нового увлечения?! Да ты просто последняя сволочь! Так вот какие слухи про него ходили. "Убеждаешь Феликса в том, что он гей". Никто не воспринимал их отношения всерьёз, никто не верил в то, что Ли действительно нравятся парни. Младший говорил о том, что многие девушки пытались флиртовать с ним, несмотря на то, что они никак не скрывали свои отношения, но Хван и подумать не мог, что это из-за того, что они просто не верили в то, что он гей. Хёнджин открыл рот от удивления, начал думать над тем, что ему следует сделать, но девушка среагировала раньше него и неожиданно дала ему звонкую пощёчину, от которой на едва зажившей щеке парня начался проявляться красный след. К глазам подступили слёзы, но не от боли и даже не от обиды. Никто не верил, что Феликс был с ним счастлив, все считали, что Хван навязал ему ориентацию. Ровно так же, как и... Неужели он настолько редко обнимал его, неужели действительно никто не замечал того, как ярко сияют глаза Ли рядом с ним? Неужели и вправду никто не видел того, как сильно Хёнджин его любил?.. Любил. Раньше любил. И всë по новой. Тело снова начало дрожать, больше не было ни смысла, ни сил сдерживаться. Он начал задыхаться. Шокированный этой сценой Чан снова попытался обратить внимание Хвана на себя, взяв его за локоть, но тот в нервном припадке оттолкнул его. Девушка, явно довольная собой, презрительно улыбнулась и развернулась на пятках, чтобы вернуться к наблюдающей за всем этим компании. Гневу Чана не было предела — Хёнджин ведь только успокоился. Он снова предпринял попытку взять его за локоть, и на этот раз парень никак не отреагировал на прикосновение, поэтому Бан быстро повёл его обратно, в сторону машины, и напоследок крикнул, не стесняясь грубости выражения: — Безмозглая мразь! Феликс погиб! Он отвернулся, не успев застать реакцию студентов на эти слова. Одно было понятно точно — Крис, в отличие от Хвана, всё ещё видел смысл в справедливости.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

23 сентября, 22:04 Чан провëл с ним весь оставшийся день: успокоил, отвëз домой, проследил за тем, чтобы он поел и впервые за всë это время лëг спать в кровать. Хëнджин молчал, даже не попрощался, когда Бан уходил. Он, очевидно, был где-то далеко в собственных мыслях, глубоко внутри своих кошмаров и тревог. Наверное, окончательно не сойти с ума помогал резко разрывающий тишину и разрушающий плотную дымку раздумий голос Криса, который периодически задавал ничего не значащие вопросы, например, добавить ли Хвану в рамëн яйцо. И вот он лежит и пытается заснуть. Не получается. Сон не идëт. Голова забита нескончаемым потоком мыслей. Взгляд Хëнджина скользит по простыни. Это бельë выбирал Феликс, купил его прямо на новоселье, когда они только въехали в эту квартиру. Яркий переливающийся красный цвет только что заправленной в тот день кровати заставил Хвана усмехнуться и слегка выгнуть бровь, и только тогда младший понял, какой подтекст мог крыться в выборе именно такого постельного белья, сразу же закрыл лицо руками, в смущении густо покраснев, прямо под цвет пододеяльника. Тогда было просто невозможно не умилиться излишней невинности Ли, но Хëнджин титаническими усилиями заставил себя подавить нежный, ласковый смешок, чтобы не смущать его ещë сильнее. Он обнял его тогда со спины, ткнулся носом в шею и успокаивающе произнëс: "Мне нравится красный." Ладонь сжалась на мягкой ткани, там, где должен был лежать Феликс. Хван привык спать на правой стороне кровати, поэтому и сегодня по этой же привычке он оставил место слева для того, кто занимает все его мысли последнюю неделю. Но вместо Феликса теперь там лежит холодная, одинокая пустота. Больно. Чертовски больно. На наволочке неожиданно начинает темнеть мокрое пятно. Все эти дни слëзы приходят так тихо и бесконтрольно, что Хëнджин замечает их только после того, как становится тяжелее дышать. В попытке сморгнуть влагу он всë-таки закрывает глаза и усталость наконец-то берëт своë. Ночью Хван просыпается, сам не понимает от чего. Ничего не снилось, даже жуткие воспоминания той аварии не пришли к нему в очередном кошмаре. До этого устремлëнный в потолок взгляд скользит вниз. Сердце мгновенно замирает то ли от страха, то ли от необъяснимого счастья. На левом краю кровати сидит Феликс, сложив руки домиком и пристально смотря на Хëнджина. Плевать, что это: сон, галлюцинация или загробный мир — хочется броситься прямо к нему и обнять так крепко и нежно, как не обнимал никогда, но парень с ужасом осознаëт, что не может пошевелить и пальцем. К горлу снова предательски поднимается ком. Хван читал о сонных параличах, и абсолютно каждый источник твердил о том, что это всегда что-то страшное, что-то, что отзывается неприятной тяжестью в груди. Но ничего такого не было, если, конечно, списать учащëнные дыхание и сердцебиение на невыносимо жгучее волнение. Хëнджин намеревался было открыть рот, сказать хоть что-нибудь, но и этого не получилось. От безысходности хотелось заплакать. И только сейчас он заметил мокрые струи на красивом родном лице. В них отражался и лениво поблëскивал ночной лунный свет, пробивающийся через незашторенные окна. Глаза Феликса были слегка красными, большими пальцами он нервно теребил край своей футболки, точно так же, как делал это раньше. Он глубоко вдохнул, будто в его лëгких до этого вообще не было воздуха, и заговорил: — Извини, что разбудил, — голос серьëзный, низкий. Невольно всплыло воспоминание о том, как старший впервые услышал его. Кажется, это был вопрос "Тут не занято?", который он задал на их первой совместной паре. Хëнджин тогда не спеша поднял по-утреннему сонную голову, но буквально потерял дар речи сразу после того, как увидел обладателя этого глубокого тембра. Очевидно, возникшая в голове картинка не совпала с улыбчивым веснушчатым лицом напротив, поэтому Хван в немом изумлении продолжал бесстыдно пялиться, сомневаясь в здравии своего всё ещё наполовину спящего рассудка. Ли позабавила такая реакция, признаться, ему даже нравилось заводить новые знакомства подобным образом, чтобы наверняка запомниться, но в тот день он даже и подумать не мог о том, во что перерастëт это знакомство. Хëнджин смотрел на него, не в силах ответить. А хотелось. Ужасно хотелось. Хотелось сесть рядом, большими пальцами стереть с его нежных щëк слëзы и, крепче прижимая себе, зарыться ладонью в мягкие, шелковистые волосы. Хотелось снова уверить в том, что всë хорошо, что он рад ему как никогда, что подобное не стоит извинений. Хотелось, как и раньше, в успокаивающем жесте уткнуться носом в шею и вдохнуть такой родной и сладкий запах. — Ты не можешь меня отпустить, поэтому я здесь, да? — Феликс смотрел так пристально, что, казалось, заглядывал в саму душу. Хëнджин не мог ответить, но его чуть более громкий вдох был для Ли гораздо красноречивее, чем все возможные слова. Младший, прерывисто выдохнув, прикрыл глаза, из них по старым мокрым дорожкам полились новые ручьи. В попытке остановить их он задрал голову наверх. Безуспешно. Хван не заметил, как и сам начал плакать. От безысходности, от отсутствия возможности приблизиться и успокоить, от осознания того, что это всего лишь плод его воображения, и даже к нему он не может прикоснуться. Как же больно. Феликс, заметив его слëзы, неожиданно сам пододвинулся, нагнулся над его лицом, заправил выбившуюся прядь за ухо и, слегка касаясь носом волос Хëнджина, невесомо поцеловал его в лоб. На мгновение, на одно жалкое мгновение Хвану показалось, что его горячее дыхание приятно обожгло кожу. Как раньше. Ли любил такие нежные поцелуи, любил поддерживать и проявлять заботу именно так: слегка касаться губами лба, кончика носа или щëк. И только сейчас старший понял, как же ему этого не хватало, как же сильно он скучал именно по таким проявлениям его искренней, трепетной любви, как же всë-таки снова хотелось ощутить его руки на своей шее, когда он в очередной раз покрывает его лицо этими быстрыми, но просто до невозможности ласковыми поцелуями. Феликс отстранился, всхлипнув, положил ладонь на щеку Хëнджина, ровно так же, как и после аварии, большим пальцем стëр с неë влажную дорожку и прошептал: — Ты обязательно справишься. Пожалуйста, не отказывайся от помощи. Ты должен жить дальше. Я люблю тебя. Хвану не хотелось закрывать глаза, ему казалась, что, едва он это сделает, образ любимого и тепло его руки исчезнут. Пелена слëз заставила взгляд помутнеть, он сморгнул еë, чтобы ещë хоть немного насладиться видом нежного, красивого лица перед собой, но, как и боялся Хëнджин, Ли пропал. К мышцам вернулась сила, сердце до боли знакомо сжалось. Он закрыл рот ладонью и разразился новым громким потоком рыданий. Он снова потерял его, так неожиданно обрëл и так быстро потерял. Жить дальше? Без него это больше не жизнь.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

24 сентября, 14:17 Ему снились его нежные руки, его красивая широкая улыбка, его яркие, светящиеся счастьем глаза. Его голос, его потрясающий низкий голос, пробуждающий сотню мурашек по всему телу. А потом снова истошный, отчаянный крик: "Хëнджин, машина! Хëнджин!" — Хëнджин! Хëнджин! — Хван резко проснулся и увидел перед собой напуганное лицо Джисона. Он порывисто прижал всë ещë немного сонного парня к себе и зажмурился, чуть ли не плача, — Хвала небесам! Ты спал. Я думал уже... Прости. Просто уже два часа дня. И ты долго не реагировал, я думал... Хан продолжал оправдываться, извиняться, иногда задыхаясь от волнения и собственных слов, а Хëнджин явно ощущал, как быстро колотится его сердце. Действительно испугался. Хван ответил на объятия, положив руку на слегка подрагивающее плечо. Он действительно так долго спал? Наверняка сказалась усталость всех этих дней. "Не отказывайся от помощи" — слова колоколом гремят в голове и щемят где-то глубоко в сердце. За него действительно переживают, переживают все шестеро, и он видит эту заботу, видит желание помочь выкарабкаться. Спустя время Джисон отстраняется, набирает в грудь воздуха и на одном дыхании выдаëт не самую приятную новость: — Твоя мама приехала. Я сказал, что спрошу, можно ли ей зайти. Я знаю, у вас не лучшие отношения, но, мне кажется, она отнесëтся с пониманием. Внутри всë сжалось. Хëнджин понимал, что рано или поздно это должно было случиться, но он не хотел этого сейчас. Однако бежать некуда, он неуверенно кивнул и проследил глазами за удаляющимся другом. Дальше взгляд упал на то место, где вчера он видел Феликса. Он сходит с ума, абсолютно точно сходит с ума, и уже никто не сможет ему помочь. Он всë ещë ощущает тепло его родных губ на своëм лбу, горячее дыхание на проборе волос и мягкую руку на щеке. Ночное наваждение стало полноценной частью его воспоминаний о Ли. Он сел на край кровати, свесил ноги и обхватил голову руками. "Ты обязательно справишься." А точно? — Милый, боже мой, как ты? — миссис Хван бесцеремонно врывается в комнату, прерывая поток тревожных мыслей, и садится рядом с сыном, крепко обнимая его. Раньше Хëнджин предпочëл бы отодвинуться, но он не видел мать уже больше года. Он определëнно не собирался забывать то, что произошло в прошлом, но сейчас еë тепло грело и успокаивало. "Она отнесëтся с пониманием." Может, Джисон действительно прав? В прошлом июле парни после года своих почти тайных отношений всë-таки решились рассказать родителям о том, что было между ними. Первой была семья Хвана. Он наконец-то признался ей в том, что ему нравятся не только девушки, но и парни. Отчим сразу же вышел из дома, не собираясь слушать дальше. "Противный гадëныш" — всë, что смог разобрать Хëнджин в его тихом, но очевидно раздражённом ворчании. Но на самом деле было плевать, с ним родственные узы никогда не ощущались в полной мере, гораздо важнее было то, что скажет мать. Парень отчётливо помнит, как с замиранием сердца он ждал еë ответа в то время, как она нервно перебирала пальцами скатерть и тщательно разглядывала слегка пригоревшую курицу, которую сама только что вытащила из духовки. Он помнит, как ладонь Феликса крепко сжималась на его плече в знак поддержки, как напоминание того, что он рядом. Всë оказалось даже хуже, чем Хëнджин мог себе представить. "Джинни, ты знаешь, что я всегда желаю тебе только добра. Ты можешь играться столько, сколько посчитаешь нужным, в конце концов ты ещë молод и неопытен. Но в будущем тебе нужно будет задуматься над тем, чтобы построить настоящую, серьёзную семью. Ты же сам сказал, что тебе нравятся и девушки тоже. Это просто такой период в жизни: ты постигаешь мир, экспериментируешь, но, согласись, не всë, что происходит сейчас, останется с тобой навсегда. Тебе нужна стабильность. Ты чуть повзрослеешь, я уверена, ты поймёшь, что я имею ввиду. Будь благоразумен, пожалуйста, это твоë импульсивное увлечение плохо скажется на твоей репутации и на всей твоей жизни. Задумайся уже сейчас, может, пора прекратить, пока ещë не поздно?" Она не злилась, не плакала, она просто-напросто не восприняла это всерьëз. Она говорила так, будто Феликса там и вовсе не было, будто он был для неë ничего не значащим пустым местом. Госпожа Хван не видела в их любви ничего, кроме "увлечения" и "эксперимента". То, что рождало в еë сыне желание улыбаться и пылать от счастья, не вызывало у его матери абсолютно никаких чувств. Ли тогда чуть не заплакал, он тоже ожидал чего угодно, но не этого. Гнев мелькал в глазах Хëнджина, как вообще может не оскорбить подобное отношение? Может, это и было похоже на поведение импульсивного подростка, но его намерения были куда серьëзнее, чем предполагала миссис Хван. Сын оборвал с ней все связи, не отвечал на звонки и сообщения. Гораздо предпочтительнее было забыть, чем хладнокровно выдержать такой разговор ещë раз. Но пришлось. Родители Феликса тоже были, мягко говоря, не в восторге. И их реакция была не менее странной. Они злились, кричали, но абсолютно каждая капля их гнева была устремлена именно на Хëнджина. Госпожа и господин Ли обвиняли его в том, что тот навязал своë собственное мировоззрение их сыну, совратил его, заставил его поверить в то, что он гей. Звучит знакомо, не правда ли? Хвану из раза в раз было всë больнее осознавать, что чаще всего он сталкивался не с ненавистью, к которой он был относительно готов, а с тем, что их отношения никто не воспринимал всерьëз, с тем, что именно его всегда считали ответственным за эту "несерьëзность". Чем они это заслужили? Хëнджин помнит слëзы Феликса в тот день, помнит собственную подавленность, помнит то, как отчаянно он пытался успокоить Ли, хотя сам уже был на грани. Их не принял никто. Младший тоже прекратил общение с родственниками. Они часто звонили, пытались "вразумить" и "снизить влияние этой сволочи" на него, в конце концов он просто сменил номер. Поддержку парни нашли только среди друзей. Именно они стали для них новой семьëй, именно благодаря им их отношения не превратились в череду бесконечных самокопаний и размышлений о собственной неправильности. На самом деле никто из них не помнит, как сформировалась такая разношерстная компания, однако каждый был готов благодарить судьбу за возможность иметь таких людей рядом. Поток воспоминаний снова прерывает голос матери. Хëнджин неожиданно осознаëт, что всë чаще погружается в себя настолько, что начинает не замечать ничего вокруг. — Мне звонил твой друг, рассказал, что случилось. Это просто ужасно, мне безумно жаль! Ты ничего не сломал? — она действительно переживала, Хван слышал это, однако в еë словах отчëтливо прослеживалась странная, неуместная наигранность. Парень слегка поëжился и отстранился. Что-то в еë интонации определëнно отталкивало, но он заставил себя ответить: — Всë в порядке, только мелкие порезы. Мать не дала отодвинуться, ещë крепче прижимая сына к себе: — Вот и славно. Всë будет хорошо. Всë к лучшему. Хëнджин аж подскочил с кровати, окончательно отпихивая женщину подальше от себя. К лучшему? Что к лучшему? Он пристально смотрел на неë гневным, непонимающим взглядом, требующим объяснений. Дежавю. Как и в тот день, она опустила взгляд вниз. На этот раз она теребила скомкавшуюся простынь. Как и в тот день, Хван выжидающе ждал ответа. И она как-то виновато начала: — Не подумай, пожалуйста, что я рада его смерти, это действительно ужасно. Но... — женщина выдержала паузу, зажмурилась, набрала в грудь воздуха и продолжила, — Пойми, теперь у тебя есть шанс начать сначала. Ты сможешь завести себе девушку, жениться на ней. Знаю, не сразу! Но со временем... Джинни, стой! "Она отнесëтся с пониманием." Чëрт, Джисон, как же ты ошибался! Хëнджин резко вышел из комнаты, не в силах выдержать ещë хоть одного слова своей матери. Она видела лишь выгоду, парень с ужасом осознал, что, что бы она ни говорила, она была рада смерти Феликса. Она никогда даже не попытается понять его. "Всë к лучшему." Наверняка звонок Чонина подарил ей надежду, именно поэтому она приехала — чтобы наладить отношения, создать видимость искренней поддержки. Хван опёрся руками на раковину на кухне, мать выбежала за ним. Хан вышел из ванной, застав именно эту картину. — Джинни, послушай, я не имела в виду ничего такого. Я сочувствую твоей утрате, правда. Давай поговорим, пожалуйста... — Джисон! — Хëнджин резко перебил еë, сжал пальцы, костяшки мгновенно побелели. Казалось, за всë это время он ещё ни разу не говорил так громко, и абсолютно точно так остро не ощущал гнев. — Я не хочу еë видеть, — завершил он, выделяя каждое слово. Хан, очевидно, тоже разозлился. Он вежливо, но уверенно и крепко положил руку ей на плечо и направил к двери: — Вам нужно уйти. Сейчас. Госпожа Хван сопротивлялась, звала сына, пыталась оправдаться, но парню всë-таки удалось выволочь еë за пределы квартиры. Ещë пару минут она простояла под дверью, настойчиво тарабаня в неë. Когда шум прекратился, Хëнджин медленно опустился на пол, обхватывая руками свои колени, и тихо заплакал. Джисон осторожно сел рядом с ним, едва ощутимо приобнимая за плечи. Он, как и Чан, не станет ничего спрашивать, просто будет рядом, пока другу это необходимо. А Хван будет ему за это безмерно благодарен.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

24 сентября, 21:40 Хан пробыл у него до самого вечера. Заставил поесть и взял с него обещание лечь в кровать не позже десяти. Завтра важный день и Хёнджин не уверен, что сможет его пережить. Наверняка приедут и родители Феликса, как минимум ненавидящих взглядов в свою сторону ему точно не избежать. "И я их заслужил" — мрачно проскальзывает у него в голове. Хван решает, что пора идти спать, он выключает свет и выходит из гостиной. Но что-то внутри него отчаянно просит обернуться. И он повинуется. Сердце снова мгновенно набирает скорость, перед глазами всё плывёт, ноги становятся ватными. Только не снова. Или, наоборот, он невольно начинает радоваться таким моментам? Феликс сидит в кресле и как ни в чём не бывало читает, поджав под себя ноги и укрывшись пледом. Торшер горит и освещает его лёгкую улыбку. Всё как раньше, будто ничего и не изменилось. В его руках "Убить пересмешника", которую он так и не успел дочитать. Маленькая цветная закладка всё ещё на той странице, на которой она была вечером тринадцатого сентября — единственное напоминание о том, что всё это ненастоящее. Хëнджин облокотился о дверной косяк, резко почувствовав слабость во всëм теле, и продолжил в непонимании разглядывать родное, любимое лицо прямо перед собой. По опыту прошлого раза он непроизвольно старался моргать как можно реже, лишь бы смотреть на него столько, сколько это вообще возможно, лишь бы хоть на пару минут ощутить, что он всë ещë рядом. Феликс неожиданно поднял на него взгляд и, широко улыбнувшись, спросил: — У меня что-то на лице? Почему так смотришь? — словно ничего и не случилось, словно не было всех этих слëз и всей этой бесконечной злости на себя, словно сегодня действительно всё ещë тринадцатое сентября. Хван понял, что не может ответить — если попытается, абсолютно точно заплачет. Но молчание не помогло ему избежать этого: первая слеза медленно скатилась по щеке. Улыбка резко сошла с лица Ли, он закрыл книгу, отложил еë, свесил ноги с кресла и выпрямился, готовясь встать и подойти. Искреннее, нежное волнение читалось в его глазах, — Джинни, что случилось? — Не вставай, — с трудом смог прохрипеть Хëнджин. Он слегка оттолкнулся от косяка, чтобы найти в себе силы сделать первый шаг навстречу этому родному образу. Неуверенный второй. Феликс всë это время сидит и в смятении наблюдает за его попытками идти на дрожащих, негнущихся ногах. В конце концов Хван садится на пол перед креслом, чуть ли не падая. Ли хватает его ладони, отчего у старшего всë переворачивается в желудке: — Почему ты плачешь? Что случилось? Слëзы градом катятся по щекам, но Хëнджин улыбается, улыбается просто невероятно ярко и лучезарно. Он чувствует тепло его мягких ладоней, видит обеспокоенный взгляд и понимает, что в этой жизни у него уже никого не будет ближе Феликса. Будет только вечная тоска по нему. Но он улыбается, всхлипывает и улыбается. Он целует костяшки его пальцев, одну за другой, и замечает на его лице лëгкий румянец. — Всë в порядке. Читай дальше, — выдавливает он из себя, сглатывая подступивший к горлу ком. Хван кладëт руки и подбородок ему на колени и смотрит так нежно и влюблëнно, что Ли не остаëтся ничего, кроме как обхватить его лицо ладонями, слегка приподнять и быстро поцеловать в лоб. — Не сиди на полу. Если хочешь обниматься, давай пересядем на диван, — выражение всë такое же взволнованное, но голос звучит ощутимо мягче. — Нет. Ты любишь читать здесь, — Хëнджин смаргивает ещë несколько слëз и глубоко вздыхает. Любишь? Любил. Но этого он не посмеет сказать. Не сейчас, не когда Феликс прямо перед ним, пусть он и всего лишь его собственная галлюцинация. Младший проводит пальцами по его волосам и мягко уговаривает: — Иди спать. Я закончу главу и тоже пойду. Хëнджин едва заметно качает головой, отказываясь: — Я подожду здесь. Ли всë ещë в смятении, но он тянется одной рукой за книгой, второй продолжая гладить старшего по голове. А Хван смотрит. Смотрит и не может отвести взгляд. Внимательно наблюдает за тем, как его блестящие глаза просматривают строчку за строчкой, как длинные, изящные пальцы перелистывают очередную страницу. И сам не замечает, как засыпает, уже сквозь дымку полудрëмы слыша тихий, вкрадчивый шëпот: — Ты сможешь. Пожалуйста, живи.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

25 сентября, 10:34 Хëнджин просыпается от звука поворота ключа в замочной скважине. Он действительно проспал так всю ночь — облокотившись руками и подбородком на кресло. В нëм больше никого нет. Торшер не горит. Пыльная книга с цветной закладкой всë так же покоится на тумбочке. А он сходит с ума. Настолько сильно, что уже не может дождаться того мгновения, когда ему снова выпадет шанс увидеть эту желанную галлюцинацию. В прихожей звучит голос Чана: "Ты уже проснулся?" и Хван с тяжëлым вздохом поднимается с пола. Крис входит в гостиную и осторожно интересуется: — Ты помнишь, куда мы сегодня идëм? Хëнджин смотрит вниз и изо всех сил старается сохранить спокойное выражение лица, но понимает, что перед Баном бесполезно храбриться и притворяться — раскусит. Поэтому зарывается руками в волосы и обречëнно кивает. — Тогда собирайся. Мы сняли небольшой зал для прощания, — Чан прикрывает глаза и шумно выдыхает, будто в очередной раз пытается смириться с реальностью происходящего. — Я жду в машине. Он ушел, а Хëнджин безучастно побрëл к шкафу с одеждой. На глаза попался классический костюм, который он купил специально к их с Феликсом первому свиданию в ресторане. На самом деле он всерьëз считал, что Ли по-доброму посмеëтся над его излишней чопорностью, однако воспоминания содержат в себе совершенно иную реакцию: младший заметно покраснел, как только увидел его. "Ты выглядишь... Горячо" — всплывает в голове у Хвана его голос. Он помнит его лëгкую улыбку, его руки, прикрывающие лицо и отчаянно пытающиеся скрыть подступившее смущение. Признаться, старший тогда тоже смутился. На глаза наворачиваются слёзы. Всё вокруг кажется неправильным, каким-то ненастоящим, будто Хёнджин все эти дни просто спит и видит самый страшный в своей жизни кошмар. Неужели его действительно больше никогда не будет рядом? Неужели теперь единственным счастьем Хвана будут моменты безумных наваждений, когда он видит галлюцинации? Сейчас он плачет скорее от отчаяния и чувства безысходности, чем от горя. К Чану в машину он садится уже с красными, чуть опухшими глазами. Крис видит это и понимающе кивает. Знает, что в данный момент он вряд ли может чем-то помочь, поэтому всю дорогу молчит. Но Хёнджин сам решается на тихий вопрос: — Сколько людей вы позвали? — Будем только мы и... — словно собираясь с силами, Бан резко выдыхает воздух, — И его родители. Как и ожидалось. Пусть Феликс и не общался с ними больше года, было бы жестоко не позволить им присутствовать, Хван это понимает. Понимает и всё равно боится. Боится не того, что они будут обвинять его в смерти Ли, а того, что ненавистный голос внутри него абсолютно точно будет согласен с их обвинениями. Приехали. Хёнджин входит в светлый зал небольших размеров. В глаза сразу бросаются белые цветы, небольшая урна с прахом и портрет Феликса с тёмной ленточкой наверху. Он, как всегда, мягко и лучезарно улыбается ему, будто высмеивает саму смерть, будто убеждает Хвана в том, что смерти вовсе нет. А он охотно верит. Ли просто не мог умереть, ведь старший даже и представить не может, что этой улыбки больше никто не увидит, что она просто исчезла с лица земли. Нет, Феликс не мог просто исчезнуть, загробный мир наверняка существует, он улыбается сейчас именно там, и улыбается точно так же широко и ярко, как на фотографии. Размышления прерываются большой ладонью Чана, которая неожиданно легла ему на плечо. Хёнджин и не заметил, что уже добрую минуту внимательно рассматривает человека за стеклом рамки, в то время, как все присутствующие в зале обратили своё внимание на него. Взгляд Хвана неожиданно встречается с заплаканными глазами госпожи Ли. Сердце мгновенно падает в пропасть. Она крепко держит мужа за локоть, очевидно, опираясь на него, чтобы не упасть на дрожащих ногах. Её кисти рук тоже заметно подрагивают, а по мокрым щекам, не переставая, катятся слёзы. Она действительно любила сына. Сынмин стоит рядом с ними, видимо, они разговаривали о чём-то, но появление Хёнджина прервало их беседу. Дальше произошло то, чего Хван никак не мог ожидать. Никто не кричал, никто не обвинял его, никто даже не кидал в его сторону гневные взгляды. Госпожа Ли буквально бросилась ему в ноги и разразилась новым потоком громких рыданий: — Хёнджин! Хёнджин, молю тебя, прости нас, если сможешь! Прости за все те грубые слова, за все оскорбления в твою сторону! — парень был в шоке, он ждал откровенной ненависти, может быть, холодного игнорирования, но он и предположить не мог, что родители Феликса начнут извиняться перед ним. Он попытался взять женщину под руки и поднять её с пола: — Госпожа, встаньте! Встаньте! — но она не унималась и продолжала навзрыд причитать. — Ты понимал его лучше, чем мы! Мы знаем, ты любил его, любил сильнее, чем мы! И он любил тебя! Безумно сильно любил! — Хёнджину всё-таки удалось поднять её, но лишь благодаря тому, что она обвила руками его шею и продолжила громко плакать в его плечо. Он чувствовал её боль, её до невозможности большое горе, её искреннее сожаление, поэтому он, не задумываясь, ответил на её крепкие объятия, с удивлением замечая и на своих щеках слёзы. Господин Ли подошёл чуть ближе, вытер влажные глаза, и, кажется, не в силах произнести ни слова, участливо кивнул, соглашаясь со словами жены. Его никто не винил, его больше не ненавидели, ему сочувствовали. А Феликс всё так же мягко улыбался со своего портрета, будто бы заранее знал исход сегодняшнего дня, будто для него всё с самого начала было очевидно. Хёнджин не помнит, как урна с прахом оказалась у него в руках, как они все вместе вышли из прощального зала. Он думал о том, смог бы Ли помириться со своими родителями, если бы остался жив, приняли ли бы они их отношения, если бы не этот несчастный случай? В своих размышлениях он так и не нашёл ответов. Машина Чана остановилась около небольшого загородного сада. Хван сразу понял, зачем они здесь. Ещё весной они всей компанией обсуждали то, как хотели бы распорядиться своими телами после смерти. Все шутили про жуткие семейные захоронения и склепы, но Феликс отнёсся к теме разговора серьёзнее остальных. "Погребение — полная чушь" — заверил он тогда, — "Зачем собственноручно возводить памятник своей смерти, если всё самое прекрасное заключено в одной лишь жизни?" И как бы абсурдно это ни звучало, Ли хотел продолжить жить, пусть и не как человек. В тот день он рассказал о практике, в которой прах умершего закапывают в землю вместе с саженцем дерева. Смерть человека даёт начало новой жизни. И это было именно тем, о чём он мечтал. Хёнджин увидел в руках у госпожи Ли ровный, аккуратный саженец вишни. Пальцы почему-то ещё крепче вжались в урну. Неужели всё на самом деле? Неужели у них не было и шанса на банальные "долго и счастливо"? Почему судьба распорядилась именно так? Почему именно Феликс, который полной грудью дышал жизнью, который, казалось, любил всё и всех в этом мире, как чёртов святой, почему именно он погиб в тот день? Почему только Хван остался жить? Губы предательски задрожали. Неожиданно всё ещё еле стоящая на ногах миссис Ли протянула ему стебель: — Я думаю, это должен сделать именно ты. Отпускать действительно тяжело, может быть, это поможет? Хёнджин пару секунд простоял в ступоре, но, когда до него окончательно дошёл смысл её слов, он с тихой, безучастной благодарностью принял саженец из её рук. Отпускать не хотелось. Хотелось продолжать помнить мягкость его ладоней, хотелось снова и снова зарываться в его волосы, хотелось навсегда сохранить в памяти запах его любимых духов. Хотелось продолжать видеть галлюцинации с ним. Но Феликсу наверняка хотелось бы, чтобы он продолжал жить, так ведь? А ещё ему хотелось дать новой жизни почву для расцвета. И кем будет Хван, если не исполнит его последнюю мечту? На негнущихся ногах он неуверенно побрёл к уже выкопанной лунке. Кто же знал, что будет так больно открывать крышку урны? Кто же знал, что Хёнджин невольно начнёт плакать, когда будет равномерно распределять прах около корней будущего дерева? Но никто, кроме него самого, определённо точно не знал, что во внутреннем кармане его пиджака лежит та самая бархатная коробочка. Хван трясущимися руками достал её и, обращаясь то ли к только что посаженной вишне, то ли к самому небу, тихо заговорил: — Знаешь, я хотел сделать тебе предложение, — за спиной слышится парочка резких удивлённых вдохов. — В тот самый день, вечером, в ресторане. Хотел, чтобы всё было, как в самых банальных и слащавых дорамах — я бы встал на одно колено, ты бы покраснел и закрыл лицо руками. — он попытался сдержать слёзы, задрав глаза к небу. Не вышло. Сдаваясь, он обречённо вздохнул и попытался продолжить, — Я скучаю, Феликс. Мне тяжело без тебя. Без тебя всё как-то... Неправильно. Без тебя пусто. У меня нет никого дороже тебя. — громкий, прерывистый всхлип рассёк вдруг образовавшуюся тишину, но Хёнджин не хотел останавливаться, — Я люблю тебя. Я люблю тебя больше жизни. Я бы всё отдал, только чтобы иметь возможность умереть вместо тебя. — он достал кольцо из коробочки и закопал его в прах, — Без тебя нет смысла, без тебя нет счастья. Я скучаю... Хотелось сказать ещё много, хотелось выразить всё, что он когда-либо чувствовал, но вряд ли для всего этого найдутся слова. Хван уронил голову вниз, совсем как тряпичная кукла, лишившаяся опоры, вот только он лишился выдержки и стойкости. Влажные струи на щеках медленно скатывались и собирались на подбородке. Всё закончилось. Его уже не вернуть. Бан вёз Хёнджина на сеанс с психологом. Молчал, в этот раз скорее для самого себя, чем для него, но, собравшись с мыслями, вдруг начал диалог: — Сынмин говорил с родителями Феликса о предстоящем суде. На заседании их не будет, но они предложили... Нет, даже не так. Они потребовали взять все затраты на себя. Они покроют расходы за похороны и за услуги адвоката. И ещё... За твою реабилитацию тоже. Хван просто не мог в это поверить. Они что?.. Из уст Чана всё звучало на первый взгляд так непринуждённо и просто, несмотря на то, что всё это было действительно недёшево. Госпожа и господин Ли вызвались оплатить его сеансы у психолога. Наверняка чувствуют вину, наверняка это для них ещë один способ извиниться. Парень вдруг решается на вопрос, который мучает его уже не первый день: — Крис... А откуда у тебя деньги на эти консультации? Старший слегка замялся, помолчал полминуты, но, когда понял, что ответить всё же придётся, глубоко вдохнул и на выдохе признался: — Я взял кредит. У Хёнджина резко упало сердце. Неужели Чан действительно влез в большие долги ради него, просто для того, чтобы он чувствовал себя чуть лучше? Он развернулся к Бану всем корпусом и тихим, дрожащим голосом спросил: — Зачем? Как парни вообще могли такое одобрить? — Они не знают. Я сказал им, что у меня есть сбережения. Но раз госпожа и господин Ли согласились всë оплатить, скрывать больше нет смысла. Я быстро выплачу этот долг. — Хван не мог поверить своим ушам. Чан продолжал говорить об этом, как о чëм-то абсолютно будничном, будто они просто обсуждали погоду или планы на выходные. — Адвоката и похороны тоже кто-то оплачивал "сбережениями"? — неожиданно и для себя, и для Криса съязвил Хëнджин. Он был зол, определëнно зол. На своë паршивое состояние, на невозможность справиться со всем самостоятельно, даже на излишнюю заботу друга. Бан слегка усмехнулся, но ответил, отводя взгляд в сторону: — Нет. На остальное мы скидывались. — Тогда какого чëрта ты решил поиграть в героя, Чан?! — гнев, вызванный осознанием того, что он — беспомощный груз на шее своих друзей, грубым упрëком выплеснулся наружу. Лишь через пару секунд Хван понял, насколько неблагодарно это прозвучало, — Прости. Прости, пожалуйста. Хëнджин стыдливо прикрыл лицо руками. Как он смеет так говорить с тем, кто всеми силами пытается спасти его, не дать утонуть в нескончаемых потоках сожалений? Крис делает всë возможное для него: навещает, заботится, берëт на себя обязательства. А он его упрекает. Но Бан прерывает его обвиняющий внутренний голос, отвечая на вопрос так, словно не заметил в нëм ни капли злобы: — Сам долго думал над этим. Знаешь, я ведь старше каждого из вас. Почему-то из-за этого я чувствую себя ответственным. Ответственным за всë, что происходит. Я чувствую, что должен позаботиться о всех вас. Хван не решается поднять на него взгляд, не решается что-либо ответить, но погружается в раздумья. В памяти всплывают моменты с Крисом: как он помогал им с Феликсом с переездом, соглашаясь запаковать и перевезти последнюю партию вещей, как он выбирал Чанбину новую машину, внимательно рассматривая каждый возможный вариант, в конце концов как он записывал ещë несамостоятельного малыша Чонина на обследование на другом конце города. "Ответственным за всë". В голове рождается догадка. Неужели он чувствует себя виноватым за?.. Хëнджин сразу начинает придумывать миллионы возможных мыслей друга: "это я поторопил их", "если бы не я, они бы разминулись с той машиной", "я мог предупредить о дожде ещë раньше, у них была бы возможность уехать". Вот почему он такой излишне заботливый, излишне волнующийся. Вот почему он так отчаянно пытается помочь, спасти. Он чувствует именно себя ответственным за всë произошедшее. Он не может по-другому и Хëнджин это знает. Чан паркует автомобиль и выходит из него, Хван следом. — Крис! — зовëт он его, Бан оборачивается и мгновенно попадает в его крепкие благодарные объятия, — Спасибо тебе. Старший устало улыбается и мягко похлопывает друга ладонью по спине. — Пошли. Опаздываем. Уже восемь, — осторожно отстраняется он, но не перестаëт улыбаться: теперь он наверняка уверен, что всë получится. Хëнджин заходит в кабинет, кланяется и садится в кресло. Сумин вежливо кивает, приветствуя его. — Добрый вечер. Как ты себя чувствуешь? "Какой глупый вопрос" — думает Хван, но тут же одëргивает себя, выдавливая что-то вроде "нормально". "Не отказывайся от помощи". Он не посмеет его разочаровать. — Как всë прошло сегодня? — осторожно интересуется мисс Чунг. Хëнджин смотрит вниз, не зная, что ответить. А как всë прошло? Не ожидает же она в очередной раз услышать равнодушное "нормально". Поэтому он решается на слово, которым, наверное, можно описать не только сегодняшний день, но и все дни после той роковой ночи: —Больно. Она сочувствующе кивает и продолжает: — Вам удалось отпустить? Хван снова не знает, какого ответа она ждëт. Возможно ли честно ответить на этот вопрос? Он пытается: — Я не знаю. Я не уверен, что хочу отпускать. Неожиданно дежурная улыбка спадает с еë лица, она начинает слегка хмуриться. — Вы продолжаете жить воспоминаниями. Но это не принесëт Вам счастья. Хëнджин, всë ещë не поднимая взгляда, ëрзает на месте и кивает, но где-то глубоко внутри себя яро отрицает эту простую истину. Счастья в целом уже ничего не принесëт, а забывать не хочется. Сумин видит, что еë слова не оказали на пациента ни малейшего влияния, поэтому продолжает говорить: — Ваш опыт действительно очень травмирующий. Я могу догадаться, что Вам снятся кошмары, ведь Ваши мысли постоянно заняты событиями того дня, Вы наверняка прокручивали их в голове десятки раз. Я также предполагаю, что Вы часто уходите с головой в прошлое, вся Ваша жизнь сейчас состоит из сожалений, и Вы пытаетесь ухватиться за последние крупицы счастья, что у Вас остались. "Хороший специалист"? Да она видит его насквозь! На этот раз Хван не решается кивнуть, однако его пальцы от этих слов начинают подрагивать, что не ускользает от внимательного психолога. — Скажите, пожалуйста, Хëнджин, бывает ли такое, что Вам кажется, что воспоминания уходят за пределы Ваших мыслей и проникают в реальность? Может, Вы в какой-то момент более отчëтливо слышите некоторые фразы? Или, может, иногда Вы видите что-то, чего точно не могли увидеть? Хвана как прошибает током. Он абсолютно точно понимает, на что она намекает. Будто действительно знает его как облупленного. Если рассказать ей о галлюцинациях, она наверняка скорректирует курс препаратов, а это значит, что он перестанет видеть Феликса. Он просто не может этого допустить. Светлый образ Ли — единственное, что сейчас может подарить ему хотя бы мимолëтное ощущение былого счастья. Он не готов попрощаться с ним. Остаëтся одно. Врать. Врать бессовестно и бесстыдно. И плевать, что с ним будет. Хëнджин думает, что, если он наконец-то ответит на еë взгляд, ложь прозвучит куда более правдоподобно. Он поднимает глаза выше, продумывая убедительное дополнение к лаконичному "нет", но все слова застревают в горле, как только он замечает за еë спиной ещë одного человека. Глаза округляются, рот приоткрывается в немом шоке. Ну почему именно сейчас? Прямо перед Сумин! Феликс смотрит на него как-то сердито, облокотившись сильно сжатыми кулаками на письменный стол госпожи Чунг. — Не смей ей врать! — снова его серьëзный низкий голос проникает прямо внутрь сознания Хвана, обволакивает и оказывает особое воздествие. Стоп. Он просит признаться ей? Какую злую шутку играет собственное воображение! Сердце рвëтся к нему, просит остаться, но разум без ведома своего хозяина, кажется, отчаянно кричит о помощи. — Хëнджин? Всë хорошо? — осторожно спрашивает психолог, которая, очевидно, не могла не заметить такой странной реакции на вопрос. А Хван молчит и продолжает смотреть только на Феликса. Ли сводит брови и поджимает губы: — Скажи ей! Скажи, Джинни, прошу! Ты обязательно выкарабкаешься, просто позволь себе помочь! — он с жаром стучит кулаком по столу, что немного не сходится с его уговаривающим, даже молящим тоном. Сумин следует за его взглядом, недоверчиво оборачиваясь. Догадка резко приходит в еë голову, она забавно пучит глаза, чего Хëнджин, конечно, не замечает, смотрит на пациента в упор и тихо, чтобы ненароком не напугать, как в прошлый раз, спрашивает: — Он сейчас здесь? Он просит Вас не рассказывать мне ничего, да? Оба парня резко переводят свой взгляд на неë: Хван — определëнно шокированный, Ли — немного оскорблëнный, но, кажется, довольный. Видимо, даже фантом Феликса оценил еë профессионализм. А Хëнджин в ступоре. Догадливая, даже слишком. Как же он облажался! — Джинни. Скажи ей правду, пожалуйста. — его взгляд тëплый, успокаивающий, голос до невозможности мягкий и родной. И он повинуется ему, просто потому что не может не. Просто потому что Ли всегда был таким заботливым. Хван смотрит прямо на психолога и сдаëтся. Сдаëтся и не смеет произнести больше ни слова лжи. Нет смысла дальше скрывать, она и так всë поняла. — Нет. Он, наоборот, просит признаться Вам. Просит принять Вашу помощь. Глаза госпожи Чунг округляются, неожиданно она издаëт едва слышимый удивлëнный писк. — Такое... Такое бывает действительно редко. В моей практике такого ещë не было. Феликс победно, но как-то по-особенному ласково ухмыляется. Хëнджин разглядывает его лицо и слегка раздражëнно язвит: — Да. Мне наверняка несказанно повезло. И Сумин, и галлюцинация хмурятся от его слов. Психолог старается объяснить: — Вы же наверняка и сами осознаëте, что всë, что Вы сейчас видите, не на самом деле. Это игра Вашего разума. И Ваш разум стремится излечиться. — она слегка подаëтся вперëд и вкрадчиво, убеждающе продолжает, — Хëнджин, это очень хорошо. Это явный знак того, что Вам по силам справиться со всем, с чем Вам пришлось столкнуться. Это будет непросто, но Вы определëнно сможете. Вам стоит послушать его, или, точнее, самого себя. Доверьтесь мне и я смогу Вам помочь. Ли скрещивает руки на груди и, всë ещë улыбаясь, довольно смотрит на неë. В комнате висит молчание и прервать его спешит именно он: — Джинни, я всегда буду рядом. В твоëм сердце, в твоих воспоминаниях. Ради меня... Прошу, пообещай, что ты позволишь ей помочь тебе, что ты будешь жить дальше. Хван не в силах сдержать слëз. Ему больно, ему страшно. Ему не хочется жить дальше. Без него определëнно не хочется. Но он кивает. Всхлипывает, задыхается, но кивает. Феликс смотрит на него нежно-нежно, а затем пропадает. Словно и не было ничего. Хëнджин разражается новым потоком рыданий, закрывая лицо руками. Он не хочет его терять. Но он уже потерял. Ещë ночью пятнадцатого сентября. Госпожа Чунг видит, что диалога не получится, поэтому выходит в коридор и зовëт Чана в кабинет. Тот, замечая состояние друга, стремится подойти и успокоить, но Сумин останавливает его жестом руки. — Ему это нужно. — она грустно смотрит в пол и, делая глубоких вдох, спрашивает, — Он говорил Вам, что у него галлюцинации? Глаза Криса мгновенно округляются, он, кажется, хочет ответить, но не может, слова застряли где-то в горле. Конечно, у него не было и шанса заметить что-то необычное в поведении или состоянии Хвана, но он всë равно сжимает кулаки и мысленно проклинает себя. Бесконечно ругает за глупость, за невнимательность... Винит за безответственность. Психолог видит его замешательство, вздыхает и тянется за новым цветным стикером: — Я пропишу новые препараты. Они пойдут вместо одних из тех, что я попросила взять в прошлый раз. Поможет против видений. — она передаëт бумажку Бану и сочувственно смотрит в сторону пациента, обхватившего себя руками за плечи. — Начните курс с завтрашнего дня. Боюсь, сегодня снова не удастся продолжить, однако мы сделали большой прорыв. Сумин улыбается Чану немного вымучено, но обнадëживающе. Он вежливо кланяется, берëт Хëнджина под руку и выводит из кабинета, всë ещë находясь в некотором ступоре. Он облажался. Определëнно облажался. Не уделял достаточно времени, мало с ним разговаривал. Да плевать, что именно он сделал не так! Из-за него Хвану хуже.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

26 сентября, 9:52 Чан приехал с самого утра, застав на диване свернувшегося калачиком Хëнджина. Видимо, так и не ложился спать. Младший удивлëнно смотрит на него: — Я думал, сегодня придëт Джисон. Крис сразу направляется в сторону кухни, привлекая этим внимание парня. — Не рад меня видеть? — чуть ухмыляется он. — Просто думал, что вы сменяете друг друга. — Хван видит, как друг достаëт из пакета маленький разноцветный прямоугольник, и в неожиданном порыве любопытства подходит, чтобы рассмотреть незнакомый предмет. — Забота о тебе — не работа на заводе. — "шутит, значит нервничает" — рассуждает про себя Хëнджин. Защитный механизм Криса всегда работал именно так. Всë ещë ощущает вину. Наверняка поэтому и приехал сегодня именно он. — Это таблетница. Я купил все необходимые препараты. Приëм немного отличается в течение недели, поэтому сейчас заполним еë, чтобы ты не запутался. Бан достаёт смятый блокнотный листок, полученный, очевидно, от аптекаря, и, нахмурив брови, пытается разобрать непонятный почерк. А у Хвана тем временем всё внутри рушится и падает. Вот и всё. Он больше не увидит Феликса. Он обещал ему не отказываться от помощи, он обещал жить дальше. Но как это возможно? — Госпожа Чунг посоветовала начать сегодня, — он аккуратно достал из баночек три разные таблетки, дважды сверившись с предписанием фармацевта, и протянул их Хёнджину. — Запей водой, я пока заполню ячейки. Чан, отвернувшись, занялся делом. А Хван в ступоре уставился на разноцветные капсулы, что неспокойно лежали у него на ладони. Неужели это действительно конец? На ватных ногах он подошёл к раковине, включил воду и достал стакан. Вдруг, замерев, остановился. Боковым зрением он увидел едва заметное движение слева, в дверном проёме спальной комнаты. Это был Ли, вне сомнений. Парень не видел его лица, он не успел даже рассмотреть его очертания, но был абсолютно уверен в том, что это фантом Феликса снова напомнил о себе. Хёнджин косится на Криса, он, кажется, очень сосредоточен на раскладывании таблеток. Бан верит ему. Бан не будет проверять и контролировать. С роем тревожных мыслей в голове и бешено стучащим от задуманной авантюры сердцем Хван всё же решается. Он показательно громко глотает воду из стакана, ссыпая содержимое своей ладони в карман домашних штанов. Он обещал? Что ж, впервые в жизни ему придётся нарушить данное Ли обещание, впервые в жизни придётся обмануть и Феликса, и Чана. Тем временем Крис поворачивается к нему, победно улыбаясь: — Готово! Пей каждое утро в одно и то же время. На следующей неделе я снова тебе её заполню. — Хёнджин кивает, пытаясь спрятать стыдливый взгляд от излишне проницательного друга. — Мне нужно идти: хотел сегодня заняться своим кредитом. Я купил тебе еды. Справишься сам? — он указывает на всё ещё полный пакет на столе. Хван активно кивает: то ли рад тому, что на Чане больше не будет висеть долг, то ли действительно собирается приготовить себе что-то приличное, заставив заткнуться во всю глотку орущую на него совесть. Бан уходит, а он всё ещё с каким-то животным страхом дрожащими руками достаёт спрятанные в кармане препараты. Сначала смотрит на них долго и напряжённо, а затем без тени сомнения смывает их в унитаз, утешая себя тем, что так он будет счастливее. И наплевать, что это счастье мнимое, ложное, недолговечное. Наплевать. Последствия бессонной ночи настигают его уже к восьми вечера. Незаметно для самого себя он закрыл уставшие глаза и заснул, благо в кровати. Но за час до рассвета проснулся, кажется, от странного ощущения. С трудом разлепив веки, он увидел в нескольких сантиметрах от своего лица Феликса. Он нависал сверху и как-то по-хитрому улыбался. От неожиданности Хёнджин слегка подскочил, сел и облокотился на изголовье кровати, постепенно смахивая с себя наваждение сна. Но наваждение сладкой галлюцинации не уходило. Ли хихикнул и подал голос: — Напугал? Извини. — он смело пододвинулся ближе, наклонился к самому уху и, понижая тембр, томно протянул, — Просто я соскучился. Подумал, ты тоже захочешь. Только сейчас Хван замечает его руку на своём пахе. Замечает и спешит шумно сглотнуть мгновенно подступивший к горлу ком. Феликс снова усмехается и припадает губами к его шее, слегка сжимая ладонь и вырывая из груди старшего полувыдох-полустон. Хёнджина ведёт, он понимает, что всё это — лишь видение, лишь желанный образ, но он не хочет останавливаться, не хочет задумываться о чём-то столь неважном в данную минуту. Он хочет отдать ему свою душу, отдать всего себя. И он отдаёт: он нежно целует его запястья, мягко ведёт пальцами по раскрасневшимся щекам, трогает там, где ему нравится, ловит губами его несдержанные, прерывистые стоны, шепчет трепетные слова любви, входит так, что он прогибается в пояснице, запрокидывая голову назад и невольно впиваясь ногтями в плечи Хвана. Наутро следов от ногтей не будет, наутро он поймёт, что, возможно, это был всего лишь сон, наутро он прижмёт колени к груди и, содрогаясь всем телом, тихо заплачет. Его уже никогда не будет рядом. Хёнджин уже никогда по-настоящему не услышит его голос, уже никогда по-настоящему не сможет обнять его, сжимая пальцы на его спине, уже никогда не получит робкий, благодарный поцелуй в уголок рта. Никогда. Никто не сможет заменить Феликса, никто не сможет занять его место в сердце Хвана, никто не сможет пробудить в его душе те чувства, что вызывал в нём Ли. Никто. Больно. Как же чертовски больно!

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

2 октября, 10:07 Хёнджин в очередной раз нажимает на слив, смывая препараты в унитазе. Он проворачивает это в тайне от всех уже на протяжении целой недели, но его совести спокойнее от этого не становится. С Сумин он видится почти каждые два дня, ей тоже врёт: говорит, что галлюцинации появляются всё реже, в то время как, наоборот, их частота вырастает с каждым днём. Но страшнее то, что он привык к ним, что он каждый раз ждёт их с нетерпением. Каждый раз понимает, что Феликса не вернуть, и вместе с этим каждый раз радуется минутным помутнениям сознания. Ли "приходит" по-разному. Иногда так, словно и не умирал, словно всё осталось ровно так же, как было тринадцатого сентября: Хван видит его у плиты, слышит из коридора голос, зовущий его, чувствует ласковые прикосновения пальцев к своим плечам и нежные объятия со спины. Но чаще всего Феликс понимает, что он мёртв. Он укоризненно смотрит на Хёнджина, бесконечно умоляет его прекратить обманывать друзей и психолога, со слезами на глазах напоминает ему о его обещании. Но бесполезно. Старший рад и таким его появлениям, он просит простить его за ложь, жмётся ближе, молит о большем времени вместе. И Ли просто не может отказать, просто не в состоянии оттолкнуть. Он с жаром отвечает на его поцелуи, касания и слова любви. "Тоже скучает" — обманывает уже сам себя Хёнджин. Понимает ведь, что всё лишь внутри его головы. Может, сознательно хочет быть обманутым? С течением времени реальность смешивается с фантазиями, он уже не видит грани, но понимает необходимость скрывать всë от других. Хван учится притворяться, что ничего необычного не происходит, когда кто-то ещë находится рядом. Он помнит, как Феликс снова появился во время разговора с мисс Чунг. По его щекам текли слëзы, он стоял на коленях, умолял не врать ей, но Хëнджин как только мог, скрепя сердце игнорировал его. Отчаянно ненавидел себя и игнорировал. Хотел обнять, извиниться, чëрт возьми, сделать что угодно! Но продолжал смотреть только на Сумин, отвечать только ей. Он помнит, как в один день пришëл Джисон, а ему пришлось делать вид, что в кресле в тот момент никто не сидел и не заканчивал читать всю ту же книгу. Нельзя. Нужно держать себя в руках, иначе всë вскроется. Иначе он вообще больше никогда его не увидит. Так и проходит неделя: Хван врëт, родной образ Ли осуждает, но оба безумно сильно любят. Чан и Джисон уже не приходят каждый день. Они рады, что друг теперь в состоянии позаботиться о себе. И ведь действительно. Со стороны кажется, что всë меняется, что ему и правда становится лучше, что он всеми силами старается излечиться. Но это не так, определëнно не так. Он всë ещë иногда с тревожным трепетом в груди брызгает его духи себе на запястье, всë ещë ложится только на правую сторону кровати. Даже меняет лампочку в торшере, когда замечает, что она перегорела, ведь всю последнюю неделю он с особенной частотой включает его. Может, он и выглядит чуть бодрее, но лишь потому что Феликс снова относительно рядом, лишь потому что Хëнджин продолжает жить в прошлом, там, где его любимый всë ещë жив. Однако сегодня и Крис, и Джисон решают, что пришло время попрощаться с этим самым прошлым, хотя бы начать прощаться. Приходят вместе с парой пустых коробок в руках, неловко мнутся в прихожей и Бан берëт на себя ответственность осторожно начать: — Прошло уже довольно много времени... И мы подумали... Мы подумали, стоит убрать некоторые вещи... "Для начала" Чан так и не договаривает, но эта недосказанная фраза всë же остаëтся висеть в воздухе. Все трое понимают, что сегодняшние коробки — лишь начало. И Хëнджину больно. Он знает, парни хотят смягчить эту боль такими постепенными мерами, но от этого как будто только хуже. Феликс пропадëт из его жизни постепенно. Незаметно. Словно и не было. Ни счастья, ни боли. Он не хочет убирать его вещи, он не хочет отдавать их на благотворительность, как советует Джисон, он не хочет вытеснять Ли ни из души, ни из воспоминаний. Но он послушно кивает, стараясь скрыть мелкую дрожь во всëм теле. Хватит ли у него выдержки пережить сегодняшний день? Хватит ли стойкости не расплакаться? Не хватит. Ничего из этого не хватает, когда друзья подходят к шкафу с одеждой и молча перекладывают в коробки ту, что принадлежала Феликсу. Они как будто специально не встречаются глазами с окаменевшим в дверном проëме Хваном, будто боятся увидеть его слëзы. А он действительно тихо плачет, прижимая трясущиеся ладони к груди. Не в силах отойти или хотя бы отвернуться он с, кажется, остановившимся сердцем внимательно смотрит за механическими движениями парней. Не контролирует, просто безвольно смотрит. Смотрит за тем, как Чану в руки попадается та самая футболка. Бан на секунду сбивается с темпа, который уже успел набрать, и смотрит на неë, тщательно обдумывая решение. В груди у Хëнджина всë трепещет слабой надеждой, гул в потяжелевшей голове становится громче. Словно сейчас стоит на кону его судьба. Но Крис жмурится, едва заметно стискивает зубы и слегка сжимает ткань в руках, как-то немного нервно перекладывая футболку в коробку, к остальным вещам. Что-то внутри Хвана с шумным треском ломается и падает. "Может, сердце наконец-то отвалилось?" — иронично надеется он. Но смеяться не хочется. Хочется умереть. Сегодняшняя "уборка" не заняла много времени. Друзья забрали только одежду, подавляющее большинство личных вещей остались лежать на своих местах. И Хëнджин почему-то готов бесконечно благодарить за это небеса. Понимает, что это ненадолго, что настанет день и ему придëтся со всем этим расстаться, но всë равно мысленно произносит чуть ли не молитвы, запрокинув голову кверху. Он никогда не верил ни в богов, ни в пророков, так к кому же сейчас обращена его благодарность? Он не знает. Вряд ли кто-то знает. Чан и Джисон уходят, тихо попрощавшись, но даже после того, как за ними захлопывается входная дверь, Хван так и остаëтся стоять безмолвной статуей, облокотившись виском о дверной косяк. По его лицу стекают крупные капли, руки заметно трясутся, он едва держится на ногах. Он вздрагивает, неожиданно чувствуя, как на его талии крепким кольцом смыкаются чьи-то руки. Чьи-то? Он определëнно знает чьи они. Феликс обнимает его со спины, положив голову на его плечо. Он жмурится, шумно вздыхает и шепчет: — Я знаю, Джинни. Знаю, это больно. Но так надо. Отпусти меня, прошу... Хëнджин горько улыбается сквозь новый поток слëз. Ему даже почти смешно слышать это. Его просит отпустить тот, кто сам сейчас всем телом прижимается к нему? Какая злая шутка. Неожиданно он теряет силы и падает на колени, закрывая лицо ладонями. Ли уже не рядом, уже не обнимает его, но он всë ещë чувствует тепло его нежных, заботливых рук. Неужели это действительно всего лишь игра воображения? Хвану отчаянно не хочется в это верить. Но приходится. Забыть события ночи пятнадцатого сентября невозможно: каждый кусочек воспоминания, каждый фрагмент, каждый осколок навсегда останется у него в голове тяжëлым грузом вины. Кажется, ему вечно будут сниться последние слова любимого, его громкое предсмертное дыхание, его боль, которую Хëнджин с особым энтузиазмом забрал бы себе. Без Феликса жизнь не ощущается в полной мере, без него счастье вообще не ощущается. Без него не получается даже дышать как раньше. Он не сможет без него. И он понимает это уже сейчас.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

6 октября, 14:58 Сегодня день суда. И Хëнджин обязан присутствовать. Никто до конца не понимает зачем, но сторона защиты подсудимого потребовала этого. Господин Пак, адвокат стороны обвинения, заверил, что отвертеться не получится, но Сынмин пообещал, что много говорить не придëтся. С самого утра Хван не находит себе места. Феликс появляется, когда он уже, наверное, в сотый раз мерит комнату широкими, но неуверенными шагами. Старший не пугается и даже уже не удивляется — окончательно привык. Ли с ногами забрался в своë излюбленное кресло, чуть сжался, уместив ладони на коленях. Будто тоже волнуется. Он следит взглядом за Хëнджином и в какой-то момент всë же решается начать, пытаясь подбодрить: — Его точно посадят, иначе и быть не может. Хван не отвечает, но останавливается и как-то даже слишком резко кивает. Он тоже в этом не сомневается. Феликс чуть хмурит брови: — Тогда почему ты так волнуешься? Старший заламывает руки, открывает рот, набирает в лёгкие побольше воздуха, но неожиданно не находит слов. Он не знает. Он доверяет нанятому адвокату, определённо точно верит Сынмину. Просто почему-то ему необъяснимо страшно. Нет, он не чувствует злости, только страх. И лишь сейчас, в этом странном замешательстве, он ощущает то, как быстро и громко бьётся его собственное сердце. Ли видит это. Он в некоторой нерешительности поджимает губы, строит подобие улыбки и широко разводит руки, приглашая Хёнджина в свои объятия: — Иди сюда. Хван повинуется. Отказаться просто не является возможным. Он, чуть шатаясь, словно в бреду, подходит к креслу и снова встаёт перед любимым на колени, умещая руки и голову на его ногах. Феликс нежно гладит его по волосам, наклоняясь, целует в макушку, шепчет на ухо слова любви и утешения, но Хёнджин их уже, кажется не слышит за своими всхлипами. Спустя пару минут он поднимает заплаканное лицо и слегка сжимает бедро Ли, словно решаясь. — Я так сильно люблю тебя, — произносит он едва слышно. — Почему всё это именно с нами? Мне так плохо без тебя. Феликс обхватывает его лицо ладонями, медленно, закрывая глаза, целует в лоб и так же тихо отвечает: — Джинни, пожалуйста... Пожалуйста, попроси помощи. Расскажи обо всём Сумин сегодня вечером. Или Чану. Чан же должен приехать с минуты на минуту, расскажи ему! — но Хван лишь выпускает новый поток слёз и активно мотает головой. Он даже и слышать об этом не хочет. Ли чуть повышает голос, пытается достучаться, — Я прошу тебя! Ради меня, Джинни! Мне невыносимо больно смотреть на то, как ты мучаешься. Пожалуйста, расскажи Чану! Феликс заглядывает ему в глаза, ловит его руки, но убедить не может. Из прихожей слышится звук открывающейся двери, Хёнджин оборачивается на резкий звук, а когда поворачивается обратно, младшего уже нет. Он быстро встаёт с пола и опускается на диван, прижимая ноги к груди. Он не собирается ничего рассказывать Крису, он не собирается давать ему и повода заподозрить хоть что-то. Поэтому он делает вид, что сидит здесь уже довольно давно. Бан проходит в комнату, видит состояние друга, его влажные щёки и красные глаза, зажмурившись, вздыхает и бросает взгляд на таблетницу. Подметив, что сегодняшняя ячейка пуста, он чуть успокаивается. Если бы он только знал... — Готов? Тоже, очевидно, волнуется. Чан задаёт глупые, неважные вопросы, только когда ужасно нервничает. Хван не отвечает, лишь медленно поднимается на ноги и идёт обуваться, попутно вытирая лицо рукавом. В зале суда светло и просторно, но пугающе тревожно. Хёнджин садится рядом с Сынмином, чуть дальше господин Пак. Присяжные уже собрались. В глубине помещения сидит сгорбившийся юноша, заметно трясущийся от страха. Рядом с ним сидит статная женщина в дорогом деловом костюме. Она держит его руку и с непринуждённой улыбкой разговаривает с ним. Хван резко понимает, что до этого он ещё не видел преступника, поэтому начинает его разглядывать. Подросток замечает его взгляд, вздрагивает и пучит глаза от страха. "Жалкий" — думает Хёнджин. Думает без злобы, но и без тени сострадания. Без эмоций, будто смотрит на случайного прохожего на улице, будто всё происходящее вокруг никак с ним не связано. Ожидание прекращается звуком молотка. Все мгновенно затихают. Хван почти не слушает, он наконец понял, чего так отчаянно боялся весь этот день: он не хочет вспоминать, он не хочет вновь прокручивать в голове то, что случилось той ночью. Гораздо проще притворяться и врать самому себе. — Сегодня проводится слушание по делу Лим Лиёна, шестнадцать лет... Гораздо проще делать вид, что ничего не произошло, когда его галлюцинация ведёт себя так же, как и Феликс раньше. — ...Происшествие случилось ночью с четырнадцатого на пятнадцатое сентября... Гораздо проще было бы умереть вместе с ним. — ...Свои показания также дал господин Юн, прибывший на место аварии через несколько минут после столкновения... Гораздо лучше было бы умереть вместо него. — Господин Хван, во избежание неточностей мы просим Вас поэтапно пересказать все события. Он не сразу понимает, что обращаются к нему, но за него начинает отвечать адвокат: — В суд заблаговременно были переданы записи с видеорегистратора из машины моего клиента. Можем ли мы пересмотреть их во избежание неточностей? — Хёнджин безмерно благодарен. Ему не придётся говорить, не придётся вспоминать, но даже эта капля радости ускользает от него, когда он слышит знакомый, родной голос, разносящийся по всему помещению, отражающийся от стен и застревающий у него в голове. Он поднимает взгляд и, как и все в зале, смотрит на экран. "И когда ты прекратишь так делать?" — звучит мягко, нежно. И как-то болезненно. Хван слышит свой искренний, заливистый смех, всё в груди переворачивается и падает. Это был последний раз, когда он смеялся. Это был последний раз, когда Феликс покраснел — их лиц не видно на записи, но для него не составляет труда вспомнить его милое, веснушчатое лицо, залитое краской. Слишком уж запомнившийся образ. "Только когда ты прекратишь так сильно смущаться" — он уже и забыл, что он может звучать так звонко и ярко. На экране видно, как он поворачивает с просёлочной дороги на прямую трассу, переключая свет фар на дальний. Дождь бьёт по стеклу. "Серьёзно, Ликси, мы встречаемся уже больше двух лет, а ты каждый раз краснеешь так, будто мы на первом..." — Хёнджин знает, что сейчас произойдёт, что ему снова придётся услышать. Он стискивает челюсть, жмурится, непроизвольно сжимается, чувствуя подступающие слёзы. Только не здесь. Не сейчас, пожалуйста. "Хёнджин, машина!" — лёгкие, кажется, скручиваются в тугой жгут, ему определённо не хватает воздуха. Он слышит скрежет тормозов, глухой удар, звук бьющегося стекла. И дождь. Такой спокойный и некстати размеренный. Слушать всё это — словно пережить заново. Больно. Но на этот раз боль не на лице и не на руках. Она где-то глубоко внутри, она опухолью расползлась по всему его сердцу, загородила собой все счастливые воспоминания, оставив только это. Счастья нет. Феликса нет. Хван даёт волю слезам. Они тихо и медленно скатываются по его щекам. От сильной боли ведь принято плакать, да? Никто ведь не осудит, да? И никто действительно не осуждает. Он ощущает на себе взгляды присяжных, но они сочувствующие, точно не осуждающие. — На записи чётко видно, — начинает господин Пак, когда видео прерывается, — что подсудимый не только не справился с управлением на абсолютно ровной дороге, но и ехал с выключенными фарами, что не позволило моему клиенту вовремя заметить его и избежать столкновения. Прошу принять во внимание, что мы требуем дать подсудимому максимально возможный срок в связи ещё с двумя причинами. Первое: Лим Лиён — несовершеннолетний гражданин, не имеющий прав на вождение транспортных средств. Второе: медицинские обследования после аварии показали, что подсудимый на момент происшествия находился в состоянии алкогольного опьянения. В соответствии с законом, приняв во внимание все перечисленные факторы, суд должен приговорить Лим Лиёна к пятнадцати годам тюремного заключения. На несколько долгих секунд в зале повисает гробовая тишина. Пятнадцать лет. Для совсем юного мальчишки это бесконечно много, для преступника, забравшего чужую жизнь, ничтожно мало. Но Хёнджину плевать. Он пропускает все слова мимо ушей — в голове он всё ещё слышит голос Феликса. Теперь для него нет звука страшнее его напуганного крика. На ноги, деловито поправляя галстук, поднимается адвокат подростка: — Ваша честь, позвольте оспорить некоторые доводы стороны обвинения. Во-первых, хотелось бы опровергнуть то, что мой клиент был пьян. У нас есть официальный документ из больницы, в которую его привезли после столкновения. Господин Лим был трезв. Документ получен спустя двенадцать дней после происшествия.— боковым зрением Хёнджин замечает, что у Сынмина на шее выделяется напряжённая вена. Очевидно, всё сказанное — ложь. Очевидно, он отчаянно борется с желанием во всеуслышание заявить об этом, доверяя работу профессионалу. Челюсть сидящего справа Бана тоже сжата от злости. — Прошу заметить, Ваша честь, у нас тоже имеется документ из больницы. В нём указано, что содержание алкоголя в крови подсудимого было выше допустимой нормы. Всё заверено печатью главы отделения неотложной помощи Медицинского центра Асан. Документ получен спустя пять дней после происшествия. — Пак сохраняет невозмутимость. Но адвокат обвиняемого игнорирует его слова: — Во-вторых, фары господина Лима были сломаны. По словам моего клиента, они неожиданно выключились за пару минут до аварии. У нас также есть официальное подтверждение того, что они вышли из строя, от механика, который тщательно осмотрел транспортное средство через день после происшествия. Мой подзащитный был недалеко от дома, поэтому принял, признаюсь, опрометчивое решение продолжить путь, ориентируясь на свет придорожных фонарей. В-третьих, Лим Лиён действительно пока ещё не получил права, но это не отменяет того факта, что он полностью завершил своё обучение в автошколе и ждал возможности сдать экзамен на получение водительского удостоверения. Я считаю, что это должно послужить смягчающим обстоятельством при вынесении приговора. Документ, подтверждающий завершение полного курса как практики, так и теории, тоже, несомненно, имеется. — адвокат поправил очки и продолжил, — Перейдём к самому инциденту. Только что мы просмотрели запись с видеорегистратора из машины господина Хвана. На ней мы видим, как он, сворачивая на трассу, включил дальний свет фар. Это действительно является желательной мерой на дорогах в ночное время суток. Однако, всем известно, что дальний свет слишком яркий, потому он ослепляет водителей встречных автомобилей. Есть негласное правило, по которому водители на время выключают дальний свет, когда видят на встречной полосе другие транспортные средства. Очевидно, из-за досадной неисправности фар моего подзащитного, господин Хван не смог заметить его и заблаговременно выключить дальний свет, потому господина Лима неожиданно ослепило. Будучи новичком, а особенно в таких погодных условиях, он, конечно, не справился с управлением и произошло столкновение. Произошедшее нельзя описать никак иначе, как несчастный случай, в котором не виновата ни одна из сторон. Мой подзащитный ни в коем случае не претендует на полное освобождение от ответственности, однако с учётом всех формальностей ему положен только штраф в размере трёх миллионов вон. Хёнджин заметил, как Чан затрясся от гнева. В его глазах горела неприкрытая ярость. Сынмин же уже пятую минуту нервно теребил низ своей рубашки: пуговица на ней, кажется, вот-вот должна оторваться. Хван понимает, всё это ложь, все документы — последствия щедрых подкупов. Но он всё ещё почему-то не чувствует злости. Ни единой капли. Только тревогу, только жгучее желание уйти. Но господин Пак не выдерживает такого натиска несправедливости, потому вспыхивает, однако всё ещё сохраняя профессионализм: — Возражение! Сторона защиты пытается убедить суд в том, что всё произошедшее лишь весьма неудачное стечение обстоятельств. Однако мне удалось найти информацию о том, что Лим Лиёна уже уличали в вождении в нетрезвом виде около полугода назад. — женщина, сидящая рядом с подростком, резко округляет глаза. Кто-то излишне впечатлительный из присяжных громко и удивлённо вдыхает. — Подсудимый также стоял на учёте в полиции по этому делу, но странным образом через несколько недель с него были сняты все обвинения. Почему сторона защиты избегает упоминать тот факт, что нарушение является повторным? Дальше для Хёнджина заседание проходит как в тумане. Он мало что помнит. Самое яркое воспоминание — то, как все присяжные единогласно подняли руки. Но неожиданно он сквозь пелену раздумий слышит резкий звук удара молотка и обрывок фразы: — ...Признаётся виновным и приговаривается к лишению свободы на срок продолжительностью в пятнадцать лет. Хван видит слёзы Лиёна, опустошённый взгляд его матери. Краем глаза замечает прямую, гордую спину господина Пака, склонившегося в низком поклоне перед ним Сынмина, а также лёгкую улыбку Чана. Это всё? У них получилось? Ему действительно дали максимальный срок? Но от этого Хёнджин чувствует себя ничуть не лучше. Нет ни намёка на радость. Ни намёка на облегчение. Всё ещё больно, эту боль не заглушить справедливостью. Феликса не вернуть справедливостью. Бан аккуратно берёт его под локоть и, прощаясь с Кимом, выводит из здания. Он, кажется, счастлив, а если и не счастлив, то точно доволен. Хван в ступоре, в собственных мыслях. Когда они садятся в машину, часы показывают половину седьмого. Хёнджин помнит, что к восьми к психологу. У них есть время. Он решается неуверенно попросить: — Крис, мы можем... Можем поехать к той вишне? До этого молчавший Чан очень удивился. Явно не ожидал, что младший сам начнёт диалог. Но он сочувствующе кивает, заводит двигатель и выруливает в противоположную сторону от квартиры Хёнджина. Сегодня пасмурно. К ночи обещали ливень. Хван сидит на коленях перед тонким стеблем, задрав голову к знакомому тучному небу. Бан стоит за спиной, молчит, даёт ему немного времени. — Мне не легче, — признаётся вдруг Хёнджин уже чуть окрепшим веткам. — Я надеялся почувствовать хоть какое-то облегчение. Но ничего не вышло. Мне всё ещё больно. Мне всё ещё страшно. — Чан всё слышит, но не смеет прервать. К глазам младшего вновь подбираются слёзы. Он закрывает лицо ладонями и содрогается всем телом, — Как же я без тебя?.. Никак. Никак, без него просто невозможно. Как Хван ещё жив? Как он ещё не сошёл с ума? "Сошёл" — язвительно напоминает ему собственная совесть. Он помнит сегодняшний диалог с Ли, он помнит его отчаянные мольбы, помнит его нежный, ласковый взгляд, помнит волнение в голосе: — Крис, — Хёнджин медлит, решаясь наконец признаться во всём. "Ради меня, Джинни!" — эхом проносится у него в голове. Он жмурится, отгоняет воспоминания прочь, концентрируется на своих словах. Делает глубокий вдох и выдыхает короткое, — Поехали к Сумин. Он не может. Просто не может. Просто не хочет. Он не скажет ничего и госпоже Чунг. Не скажет ни сегодня, ни на следующем приёме. Он будет молчать. Будет видеть Феликса по нескольку раз на дню, говорить с ним чуть ли не каждые три часа, но будет молчать. Молчать до конца. Не понятно лишь одно: когда же наступит этот долгожданный конец? Хотя нет. Не понятно ещё кое-что: что же всё-таки будет в этом самом конце?

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

25 октября, 19:40 Это не жизнь. Это определённо точно больше не жизнь. Дни пролетают незаметно, словно их и нет вовсе, даже несмотря на то, что для видимости Хёнджин понемногу возвращается к прежней жизни. Жизнь? Всего лишь жалкое существование. Он восстанавливается в университете. Теперь там точно все знают о произошедшем. Он принимает по несколько соболезнований на дню, вежливо благодарит и отходит, ненавистно проклиная весь мир и сжимая кулаки. Друзья обсуждали с ним повторное прослушивание. Говорят, что он всë-таки должен попробовать. И он соглашается, но лишь для того, чтобы больше не возвращаться к теме. Он всё так же регулярно видит своего любимого, тот уже даже и не надеется его переубедить. Оба смирились. Он видит его несколько раз на дню, обнимает, целует, разговаривает. Но счастья это не приносит. Он понимает, что Ли по-настоящему нет рядом. И не будет больше никогда. Хван опустошён, он устал от нескончаемых мыслей, ожиданий. Он устал видеть солнце, оно напоминает ему о веснушках Феликса. Кажется, его сердце бьётся сейчас только рядом с Ли, в остальное время, он готов поспорить на что угодно, он мёртв. Мёртв и пуст. Но он отчаянно давит из себя хотя-бы лёгкую улыбку: за посиделками с парнями, за разговорами с Сумин. Курс психотерапии кончается, курс приёма препаратов тоже. Это и есть конец? Интересно, не смывай он таблетки в унитаз, смог бы он обрести покой, смог бы по-настоящему восстановиться? Смог бы он... Жить? Всë вокруг постепенно возвращается на круги своя: парни снова начинают шутить и смеяться, проводить частые встречи. А Хëнджин не может отделаться от надоедливой мысли о том, что Феликса просто забыли. Он понимает, что время идëт, что вечная скорбь не сулит ничего хорошего, но не может каждый чëртов раз не задумываться о том, как бы Ли отреагировал, например, на очередную глупую шутку Чанбина. Почти все вещи Феликса уже убрали. Остались лишь уже упакованные в коробки книги. Джисон настоял на том, чтобы и их отдать на благотворительность, а Хван без тени сомнения согласился: всë равно он не сможет заставить себя взять в руки хотя бы одну из них. Единственное, о чëм он жалел, так это о том, что не решился оставить себе "Убить пересмешника", которая уже успела покрыться приличным слоем пыли вместе с цветной закладкой где-то на середине. Без его вещей в квартире так же пусто, как и в душе. Хëнджин чувствует себя так, словно он находится вне понятия времени, словно всë вокруг стремится куда-то с огромной скоростью, а он стоит на месте. Он каждый день ощущает неминуемое приближение чего-то, сам не до конца понимает чего именно. Будто скоро это самое время убежит далеко вперëд, а он так и останется стоять. Один, посреди темной пустоты. Ему ещё никогда не было так одиноко, несмотря на то, что он часто видится с друзьями. Мысленно он не с ними. Мысленно он в счастливом прошлом, рядом с Феликсом. Счастливом... На самом деле он уже и забыл, что такое счастье. Всë вокруг серое, безэмоциональное... Попросту никакое. Всë близится к финалу. Прямо сейчас Крис заклеивает скотчем последнюю коробку: — Вот и всë. Я сам отгружу и отвезу их, — завершает он, поднимаясь с пола. — Уверен, что доберëшься сам? Сегодня последняя встреча с Сумин. Единственное, что им действительно удалось проработать, это панический страх Хвана садиться за руль. Теперь он добирается до психолога самостоятельно: Чанбин справился с ремонтом машины на славу. Сказал, что завëл приятеля-механика. — Всë в порядке, — отвечает он. — Я хотел ещë немного прогуляться после. Не хочу тебя задерживать. Хëнджин слегка натянуто улыбается, чтобы успокоить друга, и тянется за ключами автомобиля. — Тогда поторопись. Не то в пробку попадëшь, опоздаешь. Квартиру я сам замкну, когда перетащу книги в машину, — подгоняет его Чан. Взваливает на себя самую большую и тяжëлую из коробок и просит, — Напиши, как будешь дома. Хван кивает. Они вместе выходят из здания, Крис провожает друга и машет рукой удаляющемуся автомобилю вслед. Затем возвращается в дом за последней партией вещей и замечает на диване телефон Хвана. "Ну что за растяпа!" — закатывает он про себя глаза. Крис относительно горд. Он видит, Хëнджину удалось восстановится. Он чаще улыбается и разговаривает, вернулся в университет. Всë налаживается. С этими воодушевляющими мыслями он перед тем, как уйти, напоследок заходит в ванную комнату, подходит к зеркалу, чтобы поправить выбившиеся кудри, но вдруг наступает на что-то маленькое и твëрдое. Слегка удивившись, он нагибается, чтобы рассмотреть это "что-то". Таблетка. Рядом с унитазом валяется ранее незамеченная капсула. Чан поднимает еë, в шоке рассматривает около секунды и тут же роняет из рук. Осознание приходит даже как-то слишком быстро. В голове мгновенно складывается цепочка. В воспоминаниях проплывают странные моменты, которым он раньше не придавал значения. То, как Хван пялился в одну-единственную точку около десяти минут во время их совместного похода в кафе. То, как он бросал частые косые взгляды на кресло Феликса во время очередной уборки. Тогда Бан списал это на то, что он не хотел расставаться с самим креслом. Как же всë-таки глупо! Как он был слеп! Идиот! Должен был заметить, что что-то не так! Должен был догадаться! Крис выбегает из квартиры, совсем позабыв про книги. На глаза наворачиваются слëзы, к горлу подползает ком, в груди растëт необъяснимый страх. Он едет за ним. Он обязательно застанет его у госпожи Чунг. Он обязательно заставит его пропить курс препаратов. Он обязательно будет ответственней. Он обязательно спасëт его. Так ведь, да?.. Чан начинает громко рыдать, проклиная чëртовы Сеульские пробки, способные собраться меньше, чем за пять минут. Теперь и он чувствует приближение чего-то неизбежного. И чувствует, что не успеет. — Добрый вечер, — здоровается Хëнджин с Сумин, слегка кланяясь. Она как всегда лучезарно улыбается в ответ и приглашает его опуститься на диван. — Сегодня последний день, помните? — Хван садится и уверенно кивает. — Можете как-то подытожить, может даже обобщить результаты нашей работы? Как Вы себя чувствуете? Он чуть мнëтся, тщательно подбирая правильные слова. Слова, которые она хотела бы услышать от него. Слова, которым она бы поверила. — Я скучаю. Всë ещë скучаю. Но мне легче отпускать. — он поднимает на неë полный уверенности взгляд. Каков актëр, только подумать, — Я наконец-то могу сказать, что справляюсь. Госпожа Чунг широко улыбается и впервые за всë время их терапии откладывает блокнот и ручку. — Вы молодец, Хëнджин. В таком случае мне больше нечем Вам помочь. Как Вы и сказали, дальше Вы справитесь сами. — она пожимает ему руку и, кажется, светится от счастья. А Хвана давит совесть. Она всем сердцем хотела его восстановить, хотела заново подарить ему веру в лучшее. А он обманывал еë на протяжении всего курса. Стыдно. — Конечно, Вам ещë нужно закончить приëм препаратов. Но на это уйдëт всего лишь неделя, не переживайте. Парень выходит из здания, вдыхая колючий холодный воздух осени. Изо рта выходит пар. Вот так просто? Последняя встреча действительно заняла ничтожные три минуты? Вот так всë и закончилось? Неужели это и правда тот самый конец, которого он всë это время ждал? Он смотрит на мост над рекой, сплошь усеянный машинами. Уже смеркается. Прохожих в такое время здесь нет. Хëнджин идëт вдоль берега, там, где он был в прошлый раз с Чаном. Там, где он часто ходил с Феликсом. Здесь они впервые поцеловались. Именно здесь, он помнит эту скамейку. Он помнит нежное, родное, улыбающееся лицо любимого, которое преследует его теперь везде, которое он не может выбросить из своей памяти уже на протяжении сорока дней. Он помнит его холодные от мороза руки, помнит, как силой заставлял его надевать варежки, а Ли игриво уворачивался, вынуждая себя догонять. Он помнит его красный нос, уши, торчащие из-под наспех надетой шапки. И такие тëплые губы. Неописуемый контраст. Незабываемый. Дурманящий. Феликс сам потянулся за поцелуем, вставая на цыпочки и ещë больше краснея, на этот раз не от холода. Больно вспоминать. Хван жмурится, по морозным щекам катятся тëплые капли. Он останавливается, запрокидывает голову, глубоко и прерывисто вздыхает и поворачивается к реке Хан. Сегодня она на удивление спокойная. Вода чуть шевелится. А в душе тем временем настоящая буря. Он помнит, зачем сюда пришëл. Хëнджин подходит к ограждению, отделяющему дорожку для пешеходов от холодной пропасти реки. Он весь дрожит. Он давно уже думал над этим. Никому не говорил, даже своей галлюцинации. Так не может продолжаться. Ему слишком больно. В груди слишком пусто и одновременно слишком тяжело. Как бы банально и приторно это ни звучало, он не может без него жить. Без него просто невыносимо. Это не жизнь. Без него это не жизнь. Парень кладëт свои руки на ограждение и неожиданно ощущает на себе чей-то взгляд: — Джинни, нет... — внутри все падает. Хван боялся именно этого. Феликс не должен этого видеть, пусть это и всего лишь игра его больного рассудка, — Джинни, я прошу тебя! Ли плачет, захлëбывается в слезах, чуть ли не задыхается, громко всхлипывая. Хëнджин смотрит на него и не может не чувствовать боли. Ветер гуляет в его волосах, его щëки покраснели, руки, прижатые к груди, заметно трясутся. Как же он красив. Как же хочется снова обнять его. По-настоящему обнять. — Пожалуйста! Я прошу! Я умоляю! — он запинается, не может отдышаться, — Позвони Чану! Он поможет, позво... — Я не брал телефон. — перебивает его Хван, едва сохраняя собственное самообладание, на грани сражаясь с желанием прижать фантом к себе. Ли молчит, делает глубокий вдох, снова собираясь разразиться потоком упрашиваний, но старший не даëт ему начать: — Я устал, Феликс. Мне плохо. Мне больно. — он снова запрокидывает голову, пытаясь контролировать слëзы, но не получается, — Я не могу так больше. Я не живу без тебя. Я хочу быть с тобой по-настоящему. Позволь мне сделать это, пожалуйста. Я обещаю, я клянусь, я найду тебя на той стороне. Чуть помедлив, Феликс осторожно спрашивает: — А если нет "той стороны", Джинни? Что если после смерти на самом деле ничего нет? Что тогда? — Ли не оставляет попыток, пытается спасти. — Ты должен жить дальше! Прошу, отойди от края. Он делает маленький, неуверенный шаг в сторону Хвана, но тот останавливает его жестом руки: — Я не верю. Я не верю, что ты просто исчез. Я не верю, что тебя больше нет. — он смотрит в его красные, заплаканные глаза, сдерживается, чтобы не подойти и не начать успокаивать, — Мы обязательно встретимся, Ликси. Я клянусь тебе в этом. Хëнджин с трудом отворачивается, снова хватается за перила. Руки дрожат, тело не слушается, но он заставляет себя перекинуть одну ногу за ограждение. Второй шаг даëтся уже проще. Он стоит на самом краю спиной к воде. Расслабит руки — наверняка упадëт. Ли тяжело дышит, плачет. Делает последнюю попытку: — Джинни, пожалуйста... А Хван улыбается. Тоже плачет, тоже задыхается, тоже не верит в то, что всë происходит на самом деле. Но улыбается. Ярко, нежно, успокаивающе. Ладони замëрзли, сердце бешено колотится. Но страха больше нет. Всë как-то... Правильно. Так и должно было быть с самого начала. — Я люблю тебя, Феликс. Слабые, трясущиеся пальцы отпускают ограждение. Он умиротворëнно закрывает глаза и падает, всë ещë лучезарно улыбаясь. Он не жалеет. Не жалеет во время падения, не жалеет, когда ледяная вода врывается в его лëгкие и выбивает из него остатки кислорода. Так правильно. Уже не больно, уже не страшно. Это и есть конец. Они снова вместе.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

29 октября, 20:03 В просторном кабинете светло, но холодно. За окном идëт первый снег и мерцают фары проезжающих автомобилей. Всë вокруг знакомо и от этого неприятно. — Добрый вечер, Кристофер, меня зовут Чунг Сумин. Я буду Вашим психологом на протяжении пяти недель, если, конечно, Вам не понадобится больше времени на то, чтобы окончательно восстановиться. Можете, пожалуйста, постараться рассказать о произошедшем с Вами, не вдаваясь в подробности? Она знает. Она собирается быть внимательней и ответственней, чем была до этого. Еë спина неестественно прямая, на лице больше не сияет яркая улыбка. Но голос такой же заботливый, как и раньше. — Мой близкий друг покончил с собой. Я не смог помочь, когда ему это было нужно. — говорить тяжело. Даже больно. Чан вздыхает и кладëт руку на лоб, прикрывая глаза, чтобы сдержать слëзы. Сумин чувствует и свою причастность, но остаëтся профессионалом: — И поэтому Вы вините себя в случившемся? Бан думает около секунды, открывает глаза, смотрит на неë в упор и уверенно отвечает: — Я виноват.