"Украденное счастье"

      «Жизнь — интересная штука».        Эта мысль постоянно возвращалась к Харучиё — простая по форме, но на деле служившая последним психологическим щитом, который не давал ему сорваться и закричать посреди белого дня.       Время — странная вещь. Его трудно сохранить в первозданном виде, но легко растерять среди узких, холодных улочек города.       Страх. С самого рождения юношу преследовали несчастья, резко выделяясь на фоне обычных событий. Но он продолжал идти вперёд, надеясь найти что-то ценное, что-то настоящее. Мир вокруг казался ему чужим, полным новизны и опасностей. Каждый день разрушал веру в людей и подтачивал внутреннее спокойствие.       В пять лет юноша с лазурными глазами уже сравнивал людей с куклами, в которые играла его младшая сестра. Пустышки: безэмоциональные, хрупкие, легко заменимые. Он чувствовал себя такой же — маленькой, брошенной куклой, неспособной двигаться самостоятельно.       Хитрость и холодный рассудок — вот что позволяло выживать. Но даже этому он учился с трудом, шаг за шагом, день за днём.       Парень, чье беспристрастное выражение лица отражало только холод, был ужасным актером. Единственный зритель, который самозабвенно верил его игре - это он сам. Для собственного выживания Акаши доводилось насильно выдавливать ненавистную ухмылку, с такой силой, что порой наворачивались слезы. Если сможет убедить себя, значит, сможет убедить и остальных.       "Показывая излишнюю слабость, будь готов разбираться с последствиями" — Вот чему его научила суровая реальность в возрасте 5 лет.       Хару хотелось расти беспечно, довериться кому-то старшему, сильному, кто мог бы оберегать его от мира. Но взрослых, на которых стоило бы положиться, в его окружении не было. Акаши презирал слабых — людей вроде его родителей. Они стали первой ступенькой, с которой парень упал. Даже спустя много лет боль и горечь все так же слабо томились на даже его остывшего сердца. Хару почти не помнил отца. Тот появлялся дома так редко, что никто и не заметил, когда он окончательно исчез из их маленькой квартиры. И, если честно, юноша почувствовал облегчение: исчезновение этого человека словно стерло из комнаты его запах — перегар и табак, которые давно пропитали стены, остались лишь в воспоминании.       Иногда, невольно принюхиваясь к себе, Хару ощущал, как его собственная кожа продолжает впитывать остатки этого токсичного облака, отдавая слабым мускусным ароматом. И в этом запахе скрывалась горькая память: о пустоте, о забвении, о том, что детство, которое он мечтал прожить беззаботно, никогда не было его. Он хотел доверять, но доверие казалось слишком хрупким — как стекло, которое можно разбить одним неверным взглядом. И всё же в глубине души Хару тихо надеялся, что однажды появится кто-то, кто сможет согреть его страхи, хотя этот кто-то пока оставался лишь призрачной мечтой.       Харучиё знал своего отца только пьяным или избитым до полусмерти. В трезвом виде он словно исчезал из жизни семьи, изредка мелькая в памяти словно призрак. Когда появлялся, то только за деньгами — чтобы беззаботно тратить их в клубах и казино. День сурка превратился в удавку на шее. Очередной проигрыш, очередная банка пива, очередная пощечина за неосторожное слово. Любовь к азартным играм не знала границ, и их семья, едва сводившая концы с концами, живя от одного пособия до второго.       Мгновение — отец, раскинувшись на диване, выкуривает очередной косяк.       Секунда — он бьет мать, потому что та осмелилась вырвать из его рук пустую банку.       Минута — громкий крик из гостиной, разрывающий барабанные перепонки ребенка.       Час — захлопнувшаяся входная дверь, с такой силой, что осыпается потолок.       День — мать горько плачет, взмывая взглядом к потолку и отчаянно выкрикивая имя ушедшего мужа.       Неделя — входная дверь пустует, тишина давит на каждый уголок квартиры.        Месяц — долгожданная тишина заставляет уголки маленьких губ Хару неуверенно растянуться, словно пробуя улыбку впервые.       В их доме впервые за долгие годы поселилась тишина. Но мнимое затишье было не утешением — оно пугало, переворачивало внутренности ребенка, оставляя странное ощущение тревоги. Их счастье длилось ровно полгода, пока почтовый курьер не принес долговую расписку. Количество долгов, перешедших на жену и детей после ухода отца, поражало разум. Островок хрупкого счастья, на котором они отчаянно держались, мгновенно разрушился. Теперь каждый день снова казался битвой: не с отцом, но с миром, который безжалостно показывал свою истинную сторону.       Мать ушла из дому, как только Сенджу научилась ходить. Женщина больше не могла жить в постоянном страхе, в бесконечных криках и непосильных обязанностях. Харучиё наблюдал, как с каждым днем её глаза теряли блеск, а плечи опускались всё ниже, словно под тяжестью невидимого груза. Иногда казалось, что она растворяется в воздухе, оставляя после себя только шёпот ветра и слабый запах утреннего кофе, давно остывшего в чашке.       Сэйери имела прекрасные лазурные глаза. Когда-то Харучиё любил их больше всего на свете. Теперь же они постепенно теряли свой свет. В них еще оставалась слабая успокаивающая искра, но вместе с ней нарастала пустота, всепоглощающая и холодная, как зимняя ночь без звёзд. Эта пустота пробиралась под кожу, оставляя в душе Хару огромные вмятины, глубиной с футбольное поле. Он хотел кричать, разрывать грудь воплем, но звук застревал в горле. Попытки достучаться до неё терпели неудачу — никакой реакции, никакой отдачи.       Сколько бы Харучиё ни всматривался в зеркальные хрустали её глаз, он видел только одно — равнодушие. Первозданный огонь, что когда-то согревал их дом любовью, погас слишком рано, не успев разгореться. Его слабые вспышки оставляли ожоги, которые тянулись по душе как длинные шрамы. Вдыхая дым от потухшего костра, лёгкие ребёнка обдавалась густым, обжигающим чадным газом, от которого внутри всё сжималось и холодело. Сколько бы он ни пытался насытиться им, всё было мало. Каждый раз он натыкался на те же острые осколки пустоты, что вонзались в сердце, не давая передохнуть.       В те моменты он видел мать такой, какой она была не должна была быть — усталой, сломленной, с кожей, поблекшей от бессонных ночей и слёз. Она шла по дому, оставляя после себя след из тишины и горечи, словно вся её жизнь была сжата в тихом стоне, который слышал только он. И Хару понимал: любовь матери больше не может согревать, она сама нуждается в спасении. И в этой бездне, где боль и пустота сплелись воедино, он впервые осознал своё одиночество — не просто отсутствие родителей, а полное отсутствие опоры. Его маленькое сердце стучало в такт чужого равнодушия, и каждый удар оставлял кровавый отпечаток на душе.       Бывали редкие случаи, когда Сэйери вела себя странно: она обнимала детей, расспрашивала о самочувствии, играла с ними, смеялась и казалась живой. Настоящей. Почему же это казалось странным? Потому что подобное поведение было ей чуждо — словно она примеряла роль, в которую сама не верила. Эти мгновения были одними из немногих воспоминаний, где мать действительно улыбалась. В такие дни от неё исходил приторный запах лечебных трав, перемешанный с едва уловимым шлейфом жжёной соломы и мокрого асфальта. Запах, который цеплялся за одежду так же крепко, как и ложная надежда, что он приносил детям.       Даже будучи ребёнком, Харучиё прекрасно понимал источник этой внезапной эйфории матери. Он быстро научился различать настоящую радость и искусственно созданную иллюзию. Лгать самому себе смысла не было — слишком часто мир уже показывал ему правду, от которой хотелось спрятаться под пол или раствориться в пустоте.Он видел, как зрачки матери расширялись до пугающей черноты, как движения становились слишком плавными, а слова — слишком ласковыми. Он чувствовал фальшь в каждом прикосновении, в каждой попытке изобразить любовь. И чем сильнее мать старалась выглядеть хорошей, тем явственнее проступала обратная сторона — холодная, язвительная пустота, что грызла её изнутри.       Когда действие препаратов иссякало — улыбки тускнели. Хрупкая иллюзия разбивалась о реальность, оставляя острые осколки. Любовь, вызванная дешевыми наркотиками, обнажала свою истинную сущность — ненависть. Ненависть к себе. К детям. К жизни. И каждый раз, когда её руки переставали дрожать от искусственного счастья, они снова превращались в тяжелые камни, готовые раздавить всё, что хоть как-то напоминало о её провале как матери.Хару видел это. Помнил каждый взмах, каждый выкрик, каждую тень, накрывающую лицо женщины, когда «чудо» переставало действовать.       Он понимал: их счастье — иллюзия, тонкая плёнка на поверхности воды. Стоило дотронуться — и всё вновь превращалось в мрак. И самое страшное — он продолжал ждать этих иллюзорных мгновений. Продолжал надеяться, что на этот раз она улыбнётся по-настоящему. Что любовь не исчезнет. Что мать останется. Но надежда — жестокий наркотик, куда сильнее тех, что принимала Сэйери. И именно он ломал маленькое сердце куда болезненнее.       Реальность матери была не столь красочной, как представлял себе Хару. Сэйери изо всех сил пыталась удержать возле себя мужа, порой переходя границы дозволенного. Отчаянная любовь женщины способная поистине на многое. В поисках спутника в огромной солнечной системе, ей не посчастливилось наткнуться на Фаэтон. Даже после своего ухода, погибшая планета оставила ей на память огромное количества космического и семейного мусора, которое впилось в саму ее суть, вставая вместо жизненно необходимых органов. Рождение Такеоми, внушило женщине надежду, что дети смогут вернуть их семье былое счастье, но с рождением Хару все стало только хуже. Кохэку позволил детям появиться на свет лишь по одной простой причине - детское пособие, которое он тут же спускал на азартные игры.       Ребенок с лазурными глазами ненавидел взрослых. В его глазах все они были пропащими людьми, которые заботились лишь о собственном благополучие. Взрослые видели в них вещи, расходный материал. Харучиё же хотел видеть в них поддержку, но встретил лишь морозное безразличие.       На противовес всему пережитому, мальчик восхищался сильными. Но что такое «сильный человек»? Детский разум Хару не мог найти ответ. Сила казалась ему чем-то осязаемым и простым — телами, которые не дрожат, руками, которые способны защитить, голосами, что умеют заставить мир замолчать. Для шестилетнего мальчика физическая мощь была единственным критерием силы. Тот, кто не падал и не плакал — был героем. И таким героем неожиданно стал Такеоми. После исчезновения родителей на подростка рухнула вся ответственность за двух маленьких детей.       Год — всего год — он носился с ними, терпел истерики, ночные кошмары и бесконечные вопросы, пока Сенджу не исполнилось пять и её не отправили в начальную школу. Но чем старше становился Такеоми — тем сильнее в нём проявлялось сходство с их отцом. И дело было не во внешности. Взгляд — стал острым и пустым. Походка — тяжёлой и раздражённой. Привычки — опасно знакомыми. Он нервничал по пустякам, мог сорваться, закричать, швырнуть предмет о стену, а потом сделать вид, что так и должно быть. Его руки уже знали путь к дешевым развлечениям. Его голос стал слишком громким, слишком уверенным в своей непогрешимости.       Такеоми почти не опекал младших. Он избавлялся от ответственности, как от рваной одежды: «Сходите к бабушке».       На другом конце города. Ночью. Без сопровождения. Скомканный листок бумаги с адресом — их единственное руководство. Тёмные улочки — их единственное испытание. Хару запомнил эти прогулки наизусть: холод, что кусал за пальцы, дождь, превращающий асфальт в грязное зеркало, редкие фонари, бросающие угловатые тени, и зловещий смех пьяных компаний вдалеке. Сенджу, сжимавшая его руку изо всех сил, дрожала так, будто могла рассыпаться от малейшего звука. А он… Он шёл вперёд. Не потому, что был храбрее — просто кто-то должен был быть сильным.       В эти ночи образ силы начал мутировать. Сильный — это тот, кто не боится. Сильный — тот, кто кричит громче. Сильный — тот, кто никогда не падает, даже если поджилки трясутся. Такеоми стал его первым кумиром… и первой ошибкой. Хару смотрел на брата снизу вверх, не понимая, что восхищается тем, что однажды разрушит их всех. Чем взрослее становился Такеоми, тем реже он появлялся дома. Сначала — день, потом два, неделя… Время перестало иметь смысл, оно растягивалось и дрожало, словно прогнившая нитка, готовая оборваться.       Дом пустел. Молчание давило на стены так сильно, что казалось — они вот-вот треснут и разорвут пространство на части. Хару узнал правду случайно: Такеоми состоял в банде - Черных Драконах. Об этом мальчик догадался, когда к ним в дом нагрянули несколько хмурых подростков. Уверенная походка, громкие голоса, смех, который будто бросал вызов самому миру. Их форма — черная, как ночь — обтягивала худые тела, превращая ребят в опасных хищников. Тогда Хару впервые ощутил восторг. Сильный интерес, похожий на удар молнии.       Ему нравились эти ребята: их уверенные улыбки, независимость, сплоченность. Они выглядели как настоящая семья — та, которой у него никогда не было. Зависть жгла изнутри. Каждый раз, когда он видел, как они улыбаются своему «брату», в груди рвалось что-то острое, разрезая лёгкие. И если боль становилась невыносимой — из горла вырывался тихий, унизительный скулёж, который он ненавидел. Его собственная семья на фоне Черных Драконов выглядела карикатурой: сломленная мать, исчезнувший отец, брат, который стремительно превращался в монстра. И Хару сделал свой выбор: он стал следовать за Такеоми по пятам.       Он прятался в тенях, слушал, подглядывал. В надежде… В отчаянной надежде стать частью чего-то большего, чем пустой дом и тишина, что душила по ночам. Драки его не пугали. Он рос среди них. Отец пинал мать до тех пор, пока она не переставала шевелиться, а если братья вставали на защиту — доставалось им. Кулаки, кровь, слёзы — это было нормально.       Это было жизнью. Черные Драконы тоже дрались. Но между ними была разница: Они бились не за алкоголь, не из-за злости. Они бились ради друг друга. Они защищали свою семью. Настоящую. И Харучиё впервые позволил себе мечтать о том, что когда-нибудь он сможет стоять рядом с ними. Не в тени, не за спиной, не в роли мальчика, которого забыли…А как равный. Как тот, кого считают сильным. Такеоми было всё равно, что Харучиё таскался за ним хвостом. Младший не мешал его делам, ещё и следил за Сенджу — а это сильно облегчало жизнь подростка. Но вот глава Черных Драконов смотрел на ситуацию иначе. Банда — не место для детских игр. Шиничиро сам имел младшего брата, который только и ждал случая ввязаться в драку, и потому понимал, в каком тупике оказался Такеоми: между бандой и семьёй, между долгом и усталостью. Так было принято решение: пока шли собрания или крупные стычки, Такеоми может оставлять младших в доме Сано.       Так началось первое настоящее знакомство Хару с Черными Драконами — не снаружи, а изнутри. Знакомство с их лидером. И их силой.       «Одной силы недостаточно». — Именно эта мысль пронзила Харучиё, когда он впервые увидел Манджиро Сано — Майки, младшего брата Шиничиро.       Харизма. Тяжелая, ощутимая, давящая. Это качество текло в крови каждого из семьи Сано — но Майки будто вобрал её в себе слишком много. Он не должен был быть страшным. Он не должен был выглядеть как лидер. Он был просто ребёнком — и всё же, от его присутствия воздух вокруг становился гуще. Так у Харучиё появился новый идеал — не просто сильный, а недостижимо сильный. Не просто герой, а лидер. Тот, кому подчиняются не по приказу — по желанию. Даже будучи ребёнком, Хару чувствовал давление, исходящее от младшего брата Шиничиро. И это давление не пугало — оно завораживало. Он мог часами наблюдать, как Майки движется, как говорит, как смеётся — будто у него есть всё, чего нет у Хару. Он внимал каждому слову, ловил каждую интонацию. Готов был выполнить любое желание — просто чтобы оставаться рядом. Сильные притягиваются к сильным. Эту простую истину Харучиё выучил слишком рано. И слишком глубоко. С тех пор он почти поселился в додзё. Полы, пропитанные потом, кровью и мечтой о силе, стали для него новым домом. Семьёй, которой он так отчаянно искал. И впервые в жизни Хару начал верить, что может стать не брошенным мальчиком… а кем-то большим. Кем-то, кого уважают.       Кем-то, за кем идут. Кем-то, кто умеет защищать. Кем-то сильным. Вскоре к их небольшой компании присоединился Баджи - мальчишка из соседнего двора. Акаши совсем не нравилась его вспыльчивость — этот громкий, клыкастый хулиган будто жил на коротком предохранителе. Его движения — резкие, голос — колкий, взгляд — дерзкий. Но именно это позволяло ему быть ближе к Майки. Он знал Манджиро дольше. Он смеялся рядом с ним свободнее. Он имел то, чего жаждал Харучиё — место у самого сердца лидера. И пусть Баджи бесил его своей дерзостью, сражаться с ним было восхитительно. Каждый удар обжигал, каждый захват заставлял сердце биться чаще. В этих схватках была жизнь — настоящая, острая, громкая. Харучиё нравилось идти за Майки. Нравилось препираться с этим соседским мальчиком, слышать в ответ громкий хохот, а не раздражённый рык, как дома. Впервые мир вокруг не был враждебным. Впервые звук шагов рядом не вызывал страха. Он перестал видеть жизнь в оттенках тлена — будто кто-то щедро раскрасил его вселенную яркими мазками. Серые, давящие стены дома больше не казались клеткой.       Мальчик просыпался с желанием жить. У него появилась цель — идти за Майки. И мотивация — заслужить его доверие. Майки назвал его другом. Друг. Это слово ударило в грудь сильнее любого кулака. Значит, он был кому-то нужен. Значит, его существование имело смысл. Жизнь вокруг кипела — звонко, шумно, даже красиво. Хару позволил себе поверить, что проклятие мрака, что будто липло к его коже, исчезло окончательно. Он почти забыл, что притягивает несчастья.       …Почти.       Пока однажды всё не изменилось. Резко. Жестоко. Как удар ножа в спину — без предупреждения, без права на защиту. И весь его хрупкий, такой долгожданно яркий мир… рухнул в одно мгновение.Играя с самолётиком, подаренным старшим братом, Майки сорвался с лестницы. Обычная детская шалость. Обычный шаг не туда. Тот самый случай, где судьба ухмыляется в лицо, толкая жизнь под откос. Повреждения головы редко проходят бесследно. Но то, что случилось с Манджиро, оказалось куда страшнее, чем просто ушиб. Врачи говорили умными, ледяными словами, которые ранили больнее кулаков: нарушение кровообращения… ишемия… отёк… риск некроза… То, что должно было быть лёгким испугом — превратилось в войну внутри черепа маленького мальчика. Медленную, мучительную, беспощадную.       Шли годы. Но состояние Майки застывало, словно время остановилось. Его руки по-прежнему были тёплыми. Грудная клетка всё ещё ритмично поднималась. Но глаза… глаза не светились. Манджиро был здесь — и его не было одновременно. Харучиё практически жил возле больницы. Сначала часами, потом днями, потом годами. Санитары ругались, пытались выгонять — но что им до ребёнка, который боялся даже моргнуть, чтобы не пропустить момент чуда?       Шиничиро же так и вовсе перестал отходить от больничной койки, наплевав на друзей, семью или работу. Баджи жёг себя истерикой и яростью, чтобы не сгореть от беспомощности. А Хару… Хару метался со стороны в сторону не зная что ему делать. В наше время дети бывают слишком жестокими. Стоило местным ребятам узнать о том что Майки - глава всех хулиганов младшей школы, оказался в инвалидной коляске, как ситуация резко поменялась. Насмешки полились словно водопад из грязи, переходя все границы. Этого Харучиё простить не мог. Он начал все чаще ввязываться в драки. За имя Майки. За его честь. За его право жить. Каждый, кто смел шепнуть хоть слово плохое — получал кулак в лицо. Не важно — левый, правый, богатый или нет. И однажды — он ошибся в выборе жертвы. Слишком звонкий удар. Слишком высокий статус пострадавшего. Так, за свою самоуверенность, Акаши оказался в детской колонии.       — Ничего. Когда я выйду, Майки уже поправится. И мы снова будем вместе…       Эти мысли были единственным, что удерживало ясность в детской голове. Колония оказалась обыденностью, знакомой с детства. Тот же холод. Та же мерзкая еда. Та же боль — физическая и внутренняя. Словно мир говорил ему: «Ты не ошибся. Это твой дом». В очередной драке в стенах колонии, ему не посчастливилось схлопотать особо сильно. Шрам на правом глазу — память о том, как доверять нельзя никому. Теперь он стал ещё больше похож на Такеоми: тот же взгляд хищника, тот же вкус к дракам и бессилию. А старший брат? Он даже не пришёл. Не попытался. Не поинтересовался. Сенджу сказала, что Такеоми отказался от него. Громко, на людях. С гордостью.       «Позор семьи».       Харучиё впервые понял: он и есть тот самый лишний ребёнок, о котором забывают специально. Но он всё равно верил. Как идиот. Как верный пёс. Верил, что Майки ждёт его. Верил, что их прошлое можно вернуть. Но мир уже давно принял решение за них. И оно было жестоким. Для старшего Акаши репутация в банде была всем, он не мог себе позволить дабы в округе судачились о том, что его кровный родственник сидит в исправительной колонии для проблемных подростков. От подобной новости, юноша с лазурными глазами лишь разразился громким смехом. Это было настолько забавно, что он на мгновение даже забыл где находиться. Его первый кумир — слишком быстро упал в его собственных глазах. Повзрослел. Теперь Такеоми был взрослым — человеком, что живет основываясь лишь на мнении других.       — Сенджу, если я однажды стану таким же, как наш брат, тогда лучше перережь мне глотку во сне, чтобы меня не стошнило от собственной никчемности.       Девушке было нечего ответить. Комната для свиданий вновь наполнилась тихими, рваными всхлипами — словно кто-то безуспешно пытался зашить дыру в собственном сердце. Эти звуки пропитывались в бетонные стены, отражались обратно, становились громче, чем должны быть. От них мутило. От них хотелось выть. Сенджу оставалась единственной, кроме Шиничиро, кто всё еще считал его человеком, достойным внимания. И от этого становилось особенно мерзко. Она не должна была сюда приходить — не должна марать свои нежные руки о его ошибки. Слухи разносятся быстро. Особенно, когда речь идёт о девушке, которая ещё могла выбрать жизнь, отличную от той, что выбрали её братья. Хару не хотел быть тем якорем, что потянет её на дно. Он слишком хорошо знал, как выглядит это дно. С годами Сенджу стала похожа на ту — на женщину, которую они когда-то называли матерью.       Та же линия губ. Та же хрупкость в плечах. Та же опасная пустота в глазах, что может однажды затянуть, как трясина. И именно это пугало сильнее всего. Женщина, которая по ночам удерживала в руках шприц вместо собственных детей. Харучиё не мог позволить себе увидеть, как история повторяется. Он решил отдалиться — жёстко, хладнокровно. Пусть лучше она думает, что брат её презирает. Пусть считает его чудовищем. Это лучше, чем наблюдать, как любовь в её глазах превращается в ту же серую, удушающую апатию. Боль от одиночества — терпима. Боль от разочарования — смертельна.       Время шло тягуче, как ржавчина по металлу. Но срок закончился. И вот — день свободы. Он не ждал никого. Слишком рано он понял: ожидание — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Но они всё-таки пришли. Шиничиро и Баджи. Стояли на холодном ветру, будто два призрака из прошлой жизни. Сначала сердце защемило от радости. Но чем дольше он смотрел — тем сильнее ужас скользил по позвоночнику. Кейске изменился. Его вечная дерзость растворилась, будто выжженная кислотой. Взгляд — зрелее, темнее, опаснее.        Смех исчез — осталась лишь злость. Шиничиро выглядел ещё хуже. Его худоба пугала. Лицо — словно маска, натянутая на череп. Глаза — две чёрные дыры, где когда-то горел огонь мечты. Словно за этот год он сражался не с людьми, а с самыми демонами ночи. У Хару свело живот в ледяной узел. Что-то произошло. Что-то, о чем они не решались говорить. Мир замер на грани — готовый рухнуть в очередную пропасть. И Акаши наконец понял: тот, кто ушёл в колонию, и тот, кто вышел сейчас — два совершенно разных человека. Но самое страшное — из-за его отсутствия изменилась не только он. Изменился весь их маленький мир. Беспокойство расползалось под кожей, как яд. Он чувствовал — дальше будет хуже. Гораздо хуже.       Все что ему нужно - это увидеть здорового Майки, чтобы тот в привычной манере надменно улыбнулся в ответ и как в былые временна затеял шуточную драку. Вот только реальность вновь решила бросить его неподготовленное тело с крутого обрыва, оборвав жалкие потуги вернуться к беззаботной жизни. Одного взгляда на живой скелет в инвалидной коляске хватило, чтобы тело юноши с лазурными глазами бросило в дикую дрожь. К горлу тут же покатился огромный ком, слезы стали заслонять собственные веки. Пальцы рук беспомощно дрожали, а ноги подгибались не в силах сделать хотя бы шаг.       — Это ... уже не тот Майки, которого я знал. - Его слова так и застыли в воздухе, прежде, чем тело самостоятельно двинулось с места.       В когда-то темных глазах не было ни единого проблеска или намека на жизнь. Хару не мог увидеть разницу между бракованной куклой и собственным кумиром. Возвёл фигуру Манджиро почти к божественному идеалу, он не смог смириться с реальностью, в которой все его сладкие грёзы разбились в пух и прах, при первой же возможности.       “Лучше бы я остался в детской колонии” — Это было последним, что он помнил перед тем, как сбежать. Через месяц, после этого, 20 июля Майки скончался. Харучиё не смог явиться на похороны, это было выше его сил. Он уже утратил смысл собственной жизни. Мир вокруг него мгновенно потускнел, даже солнце казалось настолько серым, что хотелось блевать.       Собственные мысли душили сильнее любого удара. Этот город был проклятием. Каждая улица — воспоминание. Каждый дом — могила надежды. Хару больше не мог дышать здесь. Он хотел уйти. Но прежде — хотя бы попрощаться. Извиниться. Сказать то, что не смог сказать на похоронах Манджиро — единственного человека, который подарил ему смысл. Путь к дому Сано тянулся бесконечно. Дождь лил, как из ведра, пробивая зонт насквозь. Холод впивался в позвоночник, но он почти не чувствовал тела. Шёл машинально. Привычными маршрутами. Тот же мост… Те же мокрые перила…Но одно не вписывалось в привычную картину. Чёрный силуэт на самом краю ограждения. Слишком знакомый. Слишком неподвижный.       — Ши… Шиничиро? — голос сорвался.       Ответом был пустой взгляд, не узнающий, не живой.       — Знаешь… — хрипло произнёс Сано, не шевельнувшись. — Течение сильное. Хватит, чтобы отправить меня следом за ним…       Холодок прошёл по спине.       — ИДИОТ! СЛЕЗЬ! — крик сорвал горло.       Хару отбросил зонт, бросившись вперёд — мокрый асфальт под ногами, дыхание сбивается, сердце стучит, как бешеное. Но Шиничиро говорил дальше, будто в бреду:       — Он упал из-за меня… если бы не этот дурацкий самолёт… Если бы я был рядом… Если бы я не был таким жадным… Эгоистичным… — голос ломался, превращаясь в тихий стон. — Я украл у него улыбку. Я лишил его будущего. А теперь… и жить больше незачем… Харучиё замер. Он впервые слышал такое. Слишком честно. Слишком страшно. Сано был пуст. Кожа — синюшная. Пальцы — цепляются за холодный металл, будто в последний раз. Дождевые капли и слёзы не отличить. Хару не сразу понял, что уже плачет. Он знал, что значит потерять смысл. Знал это чувство до боли.       Шорох. Лёгкий — почти незаметный. Скользкая подошва по мокрому металлу. Хару поднял взгляд…И мир сорвался вместе с Сано.       — НЕТ! — крик сорвал голос в клочья.       Тёмное тело рухнуло вниз — в ледяную, бурлящую чёрную воду. Все звуки исчезли. Осталось только: брызги, хлюпание, хриплый вдох… и отчаянный прыжок Акаши, спустя долю секунды. Он не думал. Тело прыгнуло раньше, чем мозг осознал.       Он не даст умереть ещё одному Сано.       Течение рвало руки. Вода хлестала в лицо, сбивая дыхание. Шиничиро уже уходил под воду, как тень, как потерянная надежда. Харучиё бросился вперёд, пальцы скользнули по мокрой ткани… и он из всех сил вцепился. Судорожно. Больно. До хруста в суставах.       — Ты не имеешь права… — прохрипел он, едва удерживаясь на поверхности. — …оставлять меня одного.       Мир вокруг тонул в бурлящей темноте. Но Акаши тянул. До крови в ладонях. До полного отчаяния. Он больше никого не потеряет. Никого.       Каждое вращение в водовороте — как попытка река вырвать его из мира живых. Он переоценил себя. Переоценил свои силы. Дурак. Он хотел спасти Шиничиро — и сам стал утопающим. Пальцы то и дело хватали пустоту. Вода увлекала вниз, всё глубже, туда, где нет ни света, ни меры времени. Лёгкие жгло — будто внутри зажгли паяльник. Грудная клетка отчаянно пыталась сжаться, чтобы удержать последние молекулы воздуха… Бесполезно. Слёзы, смешанные с речной водой, расплывались по лицу. Горло разрывало желание вдохнуть. Свет исчезал. Шиничиро пропал. Полностью. Словно его не существовало никогда.       В тот миг Хару понял — умирать страшно. Не из-за боли. Не из-за холодной пустоты в груди. А из-за осознания, что это конец. Не будет завтра. Не будет ещё одного шанса. Не будет Майки. Не будет семьи. Не будет его самого.Леденящий ужас сжал сердце: Он не готов. Ему нельзя умирать здесь. Не так. Но мысль сорвалась, как оборванная струна. Последнее, что промелькнуло в голове:       «Перед смертью все равны».       И затем…Жёсткий, оглушительный удар. Череп встретился с бетонной дамбой. Звук гулко прошёл через воду, как похоронный звон. Мир вспыхнул белым… и погас. Тело обмякло. Глаза закатились. Сердце дрогнуло в заминке между ударами. Харучиё Акаши ушёл на дно реки. Без звука. Без слов. Без свидетелей. Но смерть — такая же лживая, как и жизнь. Она не всегда приходит тогда, когда её ждут. Иногда она задерживается. Иногда — упускает добычу из когтей на одну-единственную долю секунды.И эта доля секунды способна изменить всё.

***

      — Кк…акого черта.       Звук упавшего предмета эхом прошелся вдоль узкого коридора. Тощие ноги в раз отказались выдерживать вес собственного хозяина, выказывая, впервые за долгое время хоть какое-то сопротивления, упрямо игнорируя вестибулярный аппарат и сигналы головного мозга, который вдруг затрубил очередную тревогу. Маленькое тельце безвольно упало на пол, не в силах сделать больше и шагу. На кроткое время, он потерял сознание, Харучиё понял это по тому, как затекли его конечности, из-за ужасного положения, в котором оказалось его тело. Несколько минут назад, парень беззаботно шагал по частному дому, в поисках уборной, сейчас же, разложившись в узком коридоре на половине пути, судорожно вдыхал воздух, в надеже успокоить собственное сердцебиение. Глухие удары сердца закладывали собственные уши, и отдавались мучительной пульсацией на шейных венах, что казалось, надулись словно воздушный шарик, переполненный гелием. Плотные крылышки его носа ж все время подрагивали, будто и вовсе забыли, как правильно вдыхать жизненно необходимый кислород.       Последнее, что он помнил, была вспышка. Тонкая, но одновременно до ужаса плотная световая волна, что прошла сквозь все его тело была настолько яркой, что просачивалась даже сквозь закрытые веки, отсвечивая слабой тенью изнутри. Холодная рука Шиничиро все ещё былой тенью соприкасалась с теплой шершавой ладонью Харучиё, фантомом преследуя юношу и в этой реальности. Тонки пальцы судорожно тряслись, как будто молодой человек переживал сильнейший приступ эпилепсии.       Он ведь прыгнул вслед за главарем Черных Драконов, прямиком в водоворот, разве нет? Акаши помнил наверняка, что в чудовищном подобии искусственного торнадо, внутри которого оказалось его ослабевшее тело, ему удалось слегка зацепить скользкой ладонью верхнюю конечность долговязого мужчины, прежде чем их тела одновременно влетели в бетонную дамбу.       Происходящее больше походило на кошмар, нежели реальность. Окружающий мир казался хорошо сделанной подделкой, от которой начинало тошнить. Соленые слезы, что без остановки выходили из лазурных хрусталей молодого человека, заслонили сбою весь обзор. Смутные вспоминания, слабо напомнили о том, что происходящее действительно не очередная сценка из лживого мира грёз, в который он перестал верить еще давным-давно. Согнувшись в позе эмбриона, горизонтально деревянному полу, он поближе прижал к себе согнутые колени, имитируя закрытое пространство, без входа и выхода.       Казалось будто, всего несколько минут назад, тело молодого человека плескалось в воде, отчаянно цепляясь за каждый доступный глоток воздуха, несмотря на то, что в данный момент перед глазами была отвратительная ясность, от которой млела голова. Теперь же он определенно был в каком-то жилом здании. Резко распахнув глаза он содрогнулся. Тяжесть, которая придавила его тело к земле подобно бетонной стене казалась невыносимой и в то же время правильной. Боль, которая беспощадно прошибла тонкую фигуру на вдохе была такой силы, что казалось вот-вот разорвет грудную клетку пополам. Вкус речной воды слишком ярко чувствовался на кончике языка. Приложив все усилия, чтобы согнуться и стать на колени, он попытался насильно вытеснить лишнюю воду со своего организма. Паника, что внезапно накрыла его словно цунами, поглощала.       От громкого кашля разболелась голова. Раздражение, что снежным комом прокатилось вдоль его горла, неприятно щекотало внутри, причиняя боль. Лишь спустя нескольких минут, безуспешного выталкивания жидкости из собственного организма, юноша с лазурными глазами, казалось, ненадолго пришел в себя. Вода так и не вышла. Его желудок был абсолютно пуст, так же как и лёгкие, которые постепенно, вдох за вдохом учились заново фильтровать жизненно необходимый кислород.       Трясущимися руками, он прикоснулся к собственному лицу, пытаясь определить степень повреждения, но к собственному удивлению ничего не нашел.       — Нн..о, как?       Собственный голос был до ужаса хриплым, и слишком звонким, как для взрослого человека. От испуга он подавился слюной, от чего вновь разорился противным кашлем. Харучиё не понимал в чем дело. Акаши точно помнил, как речная волна на большой скорости вогнала его тело в бетонную плотину, от чего его лицо наверняка превратилось в сплошной кусок человеческого фарша. Но сколько бы юноша не притрагивался к тонким чертам, не мог ощутить на кончиках пальцев даже малейших заусениц, ран, или шрамов. Как в бреду, он медленно провел правой рукой по левой стороне лица, в надежде вновь ощутить глубокую линию шрама, что протягивалась вдоль всего его фасада.       — Его … нет.       И вновь этот писклявый голос. На силу поднявшись, он постарался разглядеть место в котором оказался. Деревянные стены, низкий потолок и мебель в традиционном японском стиле, натолкнули на весьма интересные мысли. В его время не много семей были угодны селиться в подобных домах, когда уже существовали панельные квартирки и частные комплексы более современной наружности.       — Хаах..хах. - Надрывный смех, что невольно вырвался с его рта, оглушил.       Он находился в доме Сано. Ошибки быть не могло. Харучиё провел здесь слишком много времени, чтобы не узнать его с первого взгляда. На дрожащих ногах, молодой человек сделал несколько неуверенных шагов. Собственное тело ощущалось странно, будто и вовсе никогда не принадлежало ему.       Его мышцы сокращались с особой осторожностью, будто пробывали новые ощущения на вкус. Харучиё уже было плевать зачем он вышел в коридор, сейчас важно совсем не это. Впервые, юноша ощутил, словно время течет сквозь его пальцы. Все казалось столь медленным, что хотелось кричать. Короткий коридор в раз превратился в настоящий лабиринт, чей конец находился за несколько сотен километров от него. Акаши не знал, сколько он шел: 2, 3, 6, 10, 20 минут. Для него, все они были словно неумолимая вечность.       — Хару!       Стоило его белой макушке слегка показаться в дверном проеме, как что-то вцепилось в его бока. От неожиданности, он снова упал, но уже назад, оперевшись задницей об деревянный пол, прогибаюсь под весом чужого тела. Недоуменно проморгав несколько раз, он словно в трансе, поднял свою правую руку, едва ощутимо касаясь такой же белоснежной макушки, что и у него самого, но уже с более видным светлым пигментом на кончиках.        “ Почему она такая маленькая?” — Мысль, что проскочила в его голове, подняла очередную волну паники, но уже более умеренную чем предыдущее.        Будучи полностью увлеченной объятиями, Сенджу не заметила сколь сильно трясется рука над ее головою, или насколько побледнело лицо Харучиё. Сглотнув тяжёлый ком и прищурив глаза, он осмелился еще несколько раз пройтись вдоль коротких волос.        “Настоящая” — Сомнений быть не могло.       Девушка перед ним не была иллюзией. Все тот же взрывной характер, который еще не успел потухнуть в след за пропащей семейкой. Все те же лазурные глаза, что были точно такой же копией его собственных светлых хрусталей, что обычно прятались за густым веером белоснежных ресниц. Увидев бездействие, со стороны, Сенджу неуверенно поняла голову, при этом не разрывая объятий.        — Аники, ты в порядке? — Его маленькие глаза с беспокойством обвели фигуру под собою.        Поспешно встав на ноги, девочка приложила все силы, чтобы потянуть мальчика на себя, тем самым помогая встать.        — Больно? — Ее вопрос звучал настолько невинно, что у Харучиё свело желудок.        — Нне..ет, все хорошо.       — Ты так долго был в туалете, что я начала переживать. Пойдем лучше к Такеоми, если не уследим, то он вновь напьется с братцем Шиничиро, а вдвоем мы ни как не сможем дойти домой.        Не ведая, что происходит, он просто сдался в руки младшей сестренки, что уверенно схватила его за правую руку и повела в гостиную.        — Ой, кажись, мы не вовремя.        Они так и застили, наблюдая за тем, как Шиничиро отчаянно прижимал к себе Майки, утыкаясь при этом мокрым голосом в светлую макушку. Звуки рыдания, наполнили собою все пространство. Такеоми в растерянности махал руками, пытаясь отцепить друга от ребенка, от чего истерика второго лишь усилилась.        — Это правда не сон! Это правда не сон! — Словно в бреду, старший Сано, смеялся сквозь слезы, чем знатно напугал Манджиро. — Получилось, у меня действительно получилось!        Пока Сенджу, маленькими шажками стала подбираться к Такеоми, дабы разузнать в чем дело, Хару продолжал, не моргая наблюдать за сложившейся картиной.        “Шиничиро … Он действительно живой. И … Майки - это вправду он. Они дышат. Они двигаются. Они разговаривают ... Если это сон, то я не хочу просыпаться”       Рассмеявшись напоследок, он так же расплакался, чем вызвал большое недоумение в окружающих. Радостные вопли двух молодых людей вперемешку с соплями и другими телесными жидкостями, буквально облепили Манджиро во всех сторон, от чего ребенок с темными глазами лишь скривился от отвращения.        Завтра, Харучиё будет мучиться догадками, и насиловать свой же мозг в сотой попытке найти хоть какое-то объяснение происходящему, а пока, он будет крепко сжимать своими маленькими пальчиками двух представителей Сано, что уже давным-давно стали частью его “фальшивой” семьи.