"Украденное счастье"

      Прошло всего несколько часов с тех пор, как Харучиё оказался в прошлом. Слезы сильно вымотали. Мягкие скулы свело от глупой ухмылки, что расцвела на лице молодого человека, словно первые подснежники, после поздней зимы. Он все еще не мог поверить в происходящее. Ощущение собственного тела постепенно приходило в норму, лишь изредка напоминая о своем дисбалансе легкими покалываниями на кончиках маленьких пальцев.       Никто, кроме Сенджу, не придал значение его странному поведению, все были слишком заняты Шиничиро, чтобы заметить изменения. Внезапный эмоциональный порыв мальчика списали на переходной возраст и бушующие гормоны, что в прочем могло послужить абсолютно любому проблемному состоянию у подрастающего молодого поколения. Харучиё еще никогда так не радовался недальновидности взрослых, как в тот момент.       Голова продолжала нещадно болеть. Воспоминания стали стремительно наполнять его черепную коробку, от чего к горлу незаметно стала подбираться тошнота. Виски неприятно пульсировали, время от времени давая достаточно сильные толчки, от которых резко темнело в глазах. Разум постепенно подстраивался под его тело, имитируя собою тягучую жидкость, что стала принимать форму нового сосуда.

      Он действительно оказался в прошлом.

      Но каким способом?       Поговорить с Шиничиро ему так и не удалось. Харучиё не был уверен на все 100%, он просто чувствовал наверняка, что мужчина тоже переместился. Сано, которого он знал, и тот, что сейчас стоит перед ним, это двое абсолютно разных людей. У этого Шиничиро, несмотря на всю видную живость и жизнерадостность, едва заметно виднелась тяжёлая тень в уголках темных глаз, которая была незаметна для окружающих.       Казалось, ее видел только Хару. Он видел, потому, что был точно таким же.       Пусть в зеркале и отражался 9 летний ребенок, но со дна лазурных хрусталей отвечал уже взрослый юноша, который поведал для своего возраста слишком многое, дабы считаться наивным ребенком. Тень постепенно разрасталась. Взгляд долговязого мужчины будто пожирал собеседника, втягивая во что-то действительно темное и вязкое. Несколько раз, Харучиё поймал себя на мысли, что пока не готов взглянуть старшему Сано в лицо. Не тогда, когда собственные поджилки тряслись буквально от каждого колебания воздуха, не говоря уже о чем-то действительно важном.       Что с этим делать парень не знал. Заводить беседу о подобном было заранее безнадежной затеей. В силу возраста и бредовости происходящего в целом, вероятность, что его дослушают хотя бы до половины была равна нулю. Подойти к Такеоми он не рискнул, ведь тот был всецело увлечен разговором с Шиничиро, от чего постоянно недовольно стрелял глазами, цвета бронзы, в сторону каждого, кто вставал на его пути.       Иногда, Харучиё даже завидовал.       Старший Акаши всегда ставил этого мужчину на голову выше всех остальных. Не просто уважал — возводил в ранг недосягаемого идеала, почти святого. Харучиё мог, пусть и не полностью, понять его чувства. Для него самого образ Майки тоже был чем-то сродни античному божеству: холодному, прекрасному, сотканному из силы и непостижимой харизмы. Вот только, в отличие от брата, он не терял рассудок и не захлебывался собственным восхищением. И все же мальчика не переставало удивлять одно — как Сано до сих пор не заметил, насколько пристально Такеоми изучает его фигуру? Не просто смотрит, а будто впитывает каждый жест, каждое движение плеч, каждый разворот корпуса, словно боясь упустить хоть мгновение. Так на друзей не смотрят. Не нужно было иметь докторскую степень, чтобы сопоставить 2+2, после чего сложить все косвенные намеки, движения, и жесты мужчины, в одно целое, дабы в сумме получить одного по уши влюбленного дурака.       Иногда Харучиё становилось жаль их обоих. Жаль Шиничиро — за то, что его вообще угораздило связаться с Такеоми. И жаль старшего брата — потому что ему изначально было не суждено получить от объекта своего обожания ничего, кроме молчаливого равнодушия, и то из вежливости. Характер Такеоми был отвратительным — тяжелым, угловатым, будто намеренно созданным для того, чтобы отталкивать. Судить людей в целом сложно, будь то близкий человек или случайный прохожий. Субъективное мнение — вещь скользкая и ненадежная, и оно редко заслуживает ведущих позиций в списке истинных характеристик личности. Но в случае с Акаши даже эта условность не спасала.              С тем же Вакасой у старшего Сано отношения были заметно теплее — живее, искреннее, лишённые той натянутой тишины, что неизменно возникала рядом с Такеоми. Это вынуждало Такеоми раз за разом вступать в молчаливую, изматывающую борьбу за внимание своего любимчика. Без слов, без открытых претензий — одними взглядами, полутонами, резкими движениями плеч и нарочито холодными репликами. Весь этот фарс давно стал частью их повседневности, въелся в рутину так глубоко, что перестал казаться чем-то необычным. Почти привычным. Почти безопасным. Бенкею не раз приходилось физически разнимать этих двоих, когда напряжение переходило невидимую грань и начинало пахнуть настоящей дракой. И каждый раз это вызывало лишь мягкую, усталую ухмылку на лице Шиничиро — будто он наблюдал за ссорой капризных детей, не способных поделить игрушку.       Он был готов принимать все их заскоки, все эти вспышки ревности, грубые слова и демонстративные жесты ровно до тех пор, пока они принимали его самого — таким, каким он был. Без масок. Без необходимости что-либо доказывать. Шиничиро нравился всем. Это было почти пугающе. Даже рядовые члены банды — взрослые, битые жизнью парни — нередко ловили себя на том, что ищут его взгляда, надеются на короткую похвалу или хотя бы легкое, небрежное приветствие. Одно слово, один кивок головы — и день становился легче, будто кто-то снял с плеч невидимый груз.       Говорят правду: сколько бы лет ни было человеку, в глубине души он всё равно остаётся ребёнком, отчаянно нуждающимся во внимании и принятии. В ласке. В ощущении, что он кому-то нужен не за силу, не за статус и не за страх, который внушает окружающим. Так уж вышло, что роль матери для этих сломанных, озлобленных и уставших от жизни мужчин выпала именно Шиничиро. Он не просил об этом и не стремился к этому — просто умел слушать, не перебивая. Умел смотреть так, будто видит не преступника, не бойца, не члена банды, а человека. И, возможно, именно это медленно, но верно разрушало его самого.       Честно говоря, Харучиё часто задавался вопросом, как Шиничиро вообще терпит его брата. Возможно, руководство столь крупной бандой взрослых, озлобленных парней научило главу Черных Драконов находить общий язык с кем угодно. На фоне тех, с кем ему приходилось иметь дело, Акаши, вероятно, казался почти нормальным. Такеоми относился к числу людей, у которых слишком много скелетов в шкафу, и все они настойчиво требовали внимания. Он мог с почти вселенской нежностью прожигать бронзовыми глазами долговязую фигуру Сано, и в тот же самый момент — без малейшего перехода — бросать сухие, едва заметные предупреждающие взгляды в сторону младших. Эти взгляды действовали безотказно, ломая любые попытки неповиновения еще в зародыше.       Он был похож на сплошное темное облако чадного газа — удушливое, тяжелое, готовое поглотить все, что окажется в пределах досягаемости. Шиничиро же был его полной противоположностью. Яркое солнце, щедро раздающее тепло каждому, кто оказывался рядом. Но после перемещения в прошлое этот свет заметно потускнел. Теперь мужчина больше напоминал луну — холодную, исполосованную глубокими кратерами, оставленными бесчисленными психологическими и социальными травмами. Харучиё не знал, что именно произошло с Шиничиро в будущем, что тот в конце концов решился на суицид. Смерть Майки явно была не единственной причиной. Не могла быть. За таким решением всегда стоит нечто большее — накопленное, разъедающее изнутри, доводящее до точки невозврата.       Шиничиро был сильным. В этом Харучиё не сомневался ни на секунду. Старший брат Майки не мог быть слабаком. И, возможно, именно поэтому мальчик до дрожи боялся узнать правду. Его неподготовленный разум, подвешенный на тонкой нитке над бездонной пропастью жестокой реальности, и без того был слишком неустойчив. Как бы сильно Хару ни недолюбливал Такеоми, наблюдать за его душевными терзаниями было неприятно — местами даже мерзко. В будущем, после того как глава Черных Драконов отгородился от всех, мужчина провалился в вязкую, беспросветную депрессию. Он днями и ночами просиживал штаны в клубах и пивных, пытаясь утопить собственные чувства в спиртном, сигаретном дыме и азартных играх.       Еще находясь в колонии для малолетних преступников, Харучиё успел вдоволь насмотреться на геев. Одного взгляда на цветущее, непривычно счастливое лицо старшего брата хватало, чтобы его пробирал озноб. Даже простое упоминание подобных отношений вызывало тошноту. Он искренне не понимал, как можно испытывать сексуальное влечение к представителю собственного пола. Мужские тела казались ему грубыми и отталкивающими: жесткие, покрытые волосами, исполосованные шрамами и татуировками, словно вечные напоминания о боли и насилии. Женские же — утонченные, мягкие, приятные на ощупь, будто созданные для того, чтобы в них искать утешение. Лишний раз забивать свою тяжёлую голову подобными мыслями не хотелось, все это не для него.        Харучиё не станет лезть в отношения Такеоми и Шиничиро, они в любом случае обречены. Если мужчина с глазами цвета бронзы решиться хотя бы признаться, то Харучиё лично будет держать свечу у их алтаря, после чего побреется на лысо и подастся к тибетским монахам.        — Хей, малой, ты чё заболел? — Взгляд лазурных глаз, что прожигал в затылке мужчины дыру, неприятно саднил в области шейных позвонков, отдаваясь фантомным жжением у второго.       Басистый голос, что напрочь осел, из-за чрезмерного курения пустил дрожь по маленькому телу, возвращая в реальность. То, что мужчина со шрамом обратил на него хоть какое-то внимание было в новинку. Скорее всего он, прикрываясь мнимой заботой и беспокойством, планировал отругать юношу за то, что Сенджу слишком подражает его манере речи, и ведет себя как мальчик, вместо того, чтобы следовать советам старшего Акаши и подражать прочим детям своего возраста.       — Я в порядке. — Ровный тон, был явно неуместен, что вызвало легкое недоумение со стороны его собеседника.       — Да? — Его глаза цвета бронзы недоверчиво сощурились, обводя фигуру младшего брата пристальным взглядом, от которого мальчик невольно поморщился.       Харучиё следовало вести себя как обычно. Никто не должен догадаться, что он вернулся в прошлое. От одной мысли, что ему придется косить под дурачка, становилось дурно. Реакция его тела на голос брата изначально была необычной, что малость смутило юношу. При каждом остром взгляде или резком движении старшего Акаши, у мальчика пересыхало во рту, а глаза боязливо сжимались в тонкую щель. Казалось будто все его естество становилось в двое меньше, рядом с долговязым мужчиной. Юноше с лазурными глазами хотелось влепить себе звонкую пощёчину, дабы напомнить о том, что это уже отнюдь не та реальность, которая была раньше. Может морально парню и удалось превозмочь свой комплекс, да вот только тело все еще помнило былые обиды.       " Хах, точно, а ведь раньше, я боялся его до смерти. Какая нелепость"       Юноша не ладил со старшим братом. Его детская привязанность давно иссякла, превратившись в презрение. Он помнил, каким человеком вырос Такеоми. Все его детские опасения сбились, воплотившись в реальность. Даже после распада Черных Драконов, Акаши не завязал с преступным миром. Прикрываясь своей былой властью и известностью, мужчина прозябал в ночных клубах по несколько недель подряд, оставляя огромные долговые росписки, возвращаясь домой лишь для того, чтобы изредка принять душ и переодеться.       Единственный человек, что когда-либо держал его наплаву - это Шиничиро, но после травмы младшего брата, Сано было некогда присматривать еще и за Такеоми, от чего тот и вовсе пустился во все тяжкие. Противный голос совести наконец-то утих, от чего молодой человек мог действовать на собственное усмотрение. Лишенный внимания своего божества, он стал загибаться на глазах.        Несмотря на безразличие к членам собственной семьи, Хару всегда был снисходителен к Сенджу, ведь та, несмотря ни на что, видела в нем в первую очередь личность, а не искусно собранную композицию из костей, плоти и крови. Но со временем, юноша стал постепенно от нее отдаляться. Причиной этого стало то, что будучи маленькой девочка она постоянно встревала во всякие неприятности, за которые приходилось отвечать юноше. Он всегда должен был нести за нее ответственность, так как был старше. Все бы ничего, если бы между ними не стоял еще один Акаши, чьи методы воспитания были чересчур радикальны.       Старший Акаши никогда не спрашивал причину, он либо с ходу отчитывал, либо раздавал затрещины, от которых оставались внушительные синие пятна по всему телу. Мужчина постоянно на нем срывался, будь-то проступки младшей сестры, плохое настроение или же случайное стечение обстоятельств, из-за чего Харучиё стал неосознанно бояться Такеоми. До того как юноша попал в колонию для малолетних преступников, он несмел даже возразить его словам, не то что ослушаться. Даже сейчас его тело тряслось, как осиновый лист, несмотря на то, что в лазурных глазах плескалось одно лишь презрение. Он ни за что не забудет то, как Такеоми от него отрекся.       Обменявшись всего парой фраз с названым братом, у юноши пропало все настроение. Апатия, вновь старой подругой, прилипла к его хрупкой спине, заполняя собою каждый свободный миллиметр. Бросив ничего не выражающий взгляд в сторону мужчины, парень направился в сад, где его уже должен был ждать Баджи. Если Харучиё правильно помнил, именно в этот день, Майки упал с лестницы и получил травму головы. Он не знал ни точного времени, ни обстоятельств при которых это произошло. Спокойствие дарило лишь то, что подле Манджиро все время находился Шиничиро.       Акаши украдкой поглядывал на то, как мужчина напряженно следит за циферблатом наручных часов. Маленькие капли пота едва заметно стекали с чуть бледного лица Сано, по долгу оставаясь кончике носа, после чего падая на деревянный пол. Юноша внимательно наблюдал за тем, как смягчаются черты молодого человека с каждой пройденной минутой, убирая за раз по одной внушительной морщинке с его уставшего лица. Примерно сопоставив время своего прибытия в поместье Сано, в будущем, и нормализацию состояния Шиничиро в целом, он пришел к выводу, что опасность миновала. Будущие действительно изменилось. Из-за их перемещения, долговязый парень был рядом и не позволил Майки упасть, теперь тот не окажется парализованным, в следствии чего не лишиться жизни.       — Миновала … Опасность действительно миновала.       Остервенело вдохнув побольше свежего воздуха, он обнаружил, что все это время и вовсе не дышал. Облегченно выдохнул, он приложил свою крошечную ладонь к груди, пытаясь угомонить собственное сердце, что сорвалось на бешеный ритм, от которого резко темнело в глазах.       “ Теперь все будет как прежде? Могу ли я теперь жить нормальной жизнью?” — С этой мыслю, он уже лез задевать клыкастого мальчика, что с разбегу ворвался во двор, желая найти одного из друзей для очередного дружеского поединка. Оскалив зубы подобно манере Кейске, Хару с большим энтузиазмом бросился вдогонку, пока его кулак не встретился с лицом Баджи, что тут же воодушевился и задал тем будущей драки.

***

      “ Что-то не так” — Навязчивая мысль, что закралась в самые потаенные уголки его сознания, вынырнула наружу слишком стремительно, ударившись при этом об суровую действительность, которая ни как не желала восприниматься должным образом. Стоило мальчикам увидеть Манджиро, что тяжелыми шагами направлялся в их сторону, как их тела синхронно вздрогнули. Даже Кейске, что обычно вел себя чересчур гиперактивно и несдержанно, в раз утих, при этом отступив на несколько шагов назад. Их крошечные фигуры, казалось, уменьшившись вдвое если не втрое, став слишком уязвимыми.       Харучиё давно выучил наизусть каждое движение Майки. Юноша следил за ним достаточно долго, от чего мог почти со 70% вероятностью наперед считывать поведение и настрой молодого человека. Несмотря на это, он стоял с разинутым ртом, отчаянно пытаясь увидеть в чертах своего лидера хоть что-то знакомое, из раза в раз натыкаясь лишь на кромешную тьму.       В мгновения ока, оказавшись прямо перед ними, блондин резко застыл. Стоя так близко к Манджиро, Акаши ощутил противную слабость, от которой задрожали собственные поджилки. Майки всегда был сильным. Сама аура Сано намертво придавливала противника к земле, лишая возможности не то что нормально двигаться, но и дышать. Именно за это качество Харучиё его и уважал, но встретиться с его нутром на прямую, он как оказалось, был не готов. Майки был не в себе. Мальчик это понял благодаря неестественному белому свечению, в когда-то темных глазах. Каждый новый шаг был до ужаса точным и размеренным, будто в замедленной съёмке.       — Не делай резких движений. Вообще.       Голос Кейске достигал сознания Акаши словно сквозь толщу воды — глухо, искажённо, будто из другого мира. Уши давно заложило от оглушающего стука собственного сердца; прерывистое, судорожное дыхание заглушало все остальные звуки. Он глупо застыл на месте, с приоткрытым ртом, и, не до конца осознавая свои действия, попытался сделать крошечный шаг в сторону. Но стоило ему уловить приглушённое, почти звериное рычание с противоположной стороны, как тело среагировало быстрее разума — все попытки к бегству мгновенно исчезли. Он не знал, что чувствовал сильнее: восторг перед этой разрушительной мощью, животный страх или полную, оглушающую растерянность. Не обращая никакого внимания на Баджи, блондин остановился прямо напротив мальчика с белоснежной копной волос. Слишком близко. Настолько, что Акаши мог различить даже неровность дыхания — или его полное отсутствие.       — Это ты разбил мой самолетик?       Голос Манджиро был пугающе ровным, с едва заметной сипотцой, будто доносился из старого радиоприёмника. В нём не было ни злости, ни обвинения — и именно это делало его страшным.       — Ч… что? — вырвалось у Харучиё, жалко и скомкано.       — Ты. Разбил. Мой. Самолетик.       Он больше не спрашивал. Не уточнял. Не допускал иных вариантов.Пальцы на маленьких ладонях внезапно вспотели, покрываясь липким, неприятным слоем. По телу прокатилась волна неконтролируемой дрожи — от затылка к пяткам, выворачивая внутренности. Краем глаза Харучиё заметил белую макушку, робко выглядывающую из дверного проёма. Светлые глаза Сенджу были на мокром месте. Она неловко шмыгала носом и дрожащими руками пыталась вытереть слёзы, лишь сильнее размазывая их по лицу. Он был слишком далеко, чтобы слышать её голос, но и этого не требовалось: нескольких повторяющихся, судорожных движений губ хватило, чтобы понять, какое слово она без конца твердит.       — Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости.       «Сенджу… что же ты натворила».       Возвращая взгляд к Майки, Акаши рефлекторно сжался, словно ожидая удара. Ему казалось, что Манджиро и вовсе не дышит. Сколько бы он ни всматривался, ни один мускул на лице блондина не дрогнул. Он просто стоял — неподвижный, холодный — и ждал ответа. Шестым чувством Акаши ощущал: если ответ не понравится, беды не избежать. Всё-таки самолетик был подарком от Шиничиро — вещью, которой Майки дорожил куда сильнее, чем казалось со стороны. По-хорошему, Сенджу должна была признаться. Так было бы правильно. Так было бы честно. Но одна лишь мысль об этом прошибла всё его существо ослепляющей болью, возвращая то самое, древнее чувство первобытного страха — когда мир сужается до одной угрозы.       «Если Майки узнает, что это дело рук сестры… пощадит ли он её?»       Даже зная ответ наперёд, Харучиё не решился произнести его вслух. Сглотнув тяжёлый ком, застрявший поперёк горла, он изо всех сил попытался выдавить из себя хоть что-то — звук, слово, намёк — что отдалённо напоминало бы человеческий голос.       — Да. Это был я.       Слова сорвались сами собой, прежде чем Харучиё успел обдумать их смысл. Он и сам не знал, почему солгал. Возможно, это было глупое, детское желание отплатить Сенджу за редкие визиты в колонию, за письма, за попытки не дать ему окончательно исчезнуть. А может — что-то более древнее и инстинктивное, то, что просыпается в крови, когда видишь реальную угрозу тем, кто тебе дорог. Какой бы ни была причина, он не жалел. Ни секунды.       Дальнейшее вспоминалось обрывками, будто сознание намеренно стирало детали, спасая само себя. Сначала — холодные руки Майки. Они легли на его щёки неожиданно мягко, почти ласково, и это пугало сильнее удара. Большие пальцы медленно скользнули по коже, выводя бессмысленные линии, словно Манджиро раздумывал, с чего начать. Затем — голос. Низкий, тяжёлый, чужой. Не детский. Не живой.       — Вот как. — Каждая секунда молчания вписалась в кожу словно иголки. — Тогда, почему ты не улыбаешься? — Тихо произнёс он. — Ты ведь играл с моим самолётиком. Чиё… ты должен улыбаться.       Холодные пальцы слишком резко оказались у него во рту. Первые несколько секунд, ощущенные насильно растянутых мышц не приносило дискомфорта, но спустя еще какое-то мгновение, мальчик ощутил острую боль, что стала подобно раскаленному железу плескаться в его ротовой полости. Получив слишком резкий выброс эндорфина, он вцепился в руки, что удерживали его ротовую полость, в попытке отодвинуть Майки хотя бы на миллиметр, но все безуспешно. Легкое онемение прешедшее с натяжением, ушло мгновенно, стоило коротким ногтям поглубже вонзиться в его светлую кожу.       В ушах зазвенело. Кожа горела адским пламенем. Теплый ручеёк стал медленно стекать по его подбородку, бросая в жар.       — Майки, кретин, остановись!       Баджи, что наконец пришел в чувства подбежал сзади, попытался остановить блондина, вцепившись в его плечо. Даже не обернувшись, Манджиро пнул его ногою, от чего мальчик отлетел на приличное расстояние, при этом уткнувшись носом куда-то в землю. Продолжая свою пытку и дальше Сано медленно, миллиметр за миллиметром, стал продавливать свои пальцы все глубже в кожу, ощущая, как некоторые ее порванные частицы застревают между коротких ногтей. В лазурных глазах начала искажаться картинка происходящего. Для столь молодого тела, подобная боль была слишком обескураживающей. Этот раз и в сравнение не шел с тем, когда его в колонии для малолетних преступников самодельной заточкой порезали вдоль левого полушария лица.       От количества крови, что стремительно наполнила рот хотелось блевать. Вкус метала слишком резко ударил в мозг, пришибая юное тело насквозь. Лишь когда на крики Сенджу прибежал Шиничиро, и поднял блондина над землей, тот оставил юношу с лазурными глазами в покое. Ощутив, что его больше не держат, Харучиё безвольно упал на землю, прижав дрожащие руки к окровавленному рту. Загнанно дыша, он попытался смахнуть соленую пелену, что полностью заслонила собою обзор, но все безуспешно. От болевого шока он потерял сознание. Уже находясь в полуобмороке, к нему доходили лишь слабые обрывки взволнованного возгласа Шиничиро и остальных ребят, что кружились возле его тела.       “ И все же, эта реальность лучше, чем прошлая” — C этой мыслью, он погрузился во тьму.