Там, где ты

      Вельзевул было бы проще чувствовать обиду пополам со злостью — но Гавриил вроде просто пропал, потерялся, а злиться на Богиню бессмысленно, уже проходили. И всё же слух о том, что его скрывают у себя это пресмыкающееся недоразумение — хотя она пообещала ему многое, слишком многое! — и его сомнительный белопёрый друг, изводит Вельзевул до желания прогрызть всю Землю насквозь, чтобы найти Гавриила — и пару раз стукнуть его за это, за то, что заставил волноваться… а потом провалиться обратно в Ад, потому что демоны не волнуются, они… не любят.       А она даже не успела сказать ему об этом.       Суть колеблется в тревоге, и вдруг так резко нужно вдохнуть посильнее, будто бы полные воздуха лёгкие вытеснят из груди это давящее чувство. В Аду пахнет разномастной тухлятиной, слюнями, плесенью и лишь в некоторых местах — блаженной гарью и кровью. Это всё не приносит облегчения, доклады Шакс не приносят облегчения, и мысль о том, что всё недовольство можно выплеснуть в хорошей драке, не приносит облегчения.       Вельзевул отказывает Шакс в штурме, веля ей быть осмотрительнее и не давать Небесам повода для объявления войны, и сама направляется в книжный.       Идти по солнечным улочкам города непривычно и неловко. Она здесь не к месту, и люди не оборачиваются вслед лишь благодаря чуду. Даже в Аду она предпочитала подальше держаться от прочих насколько это было возможно; она могла бы подумать о том, что хочет домой, но дома Вельзевул никогда не имела и все места, где она бывала, домом назвать было нельзя. Кроме Гавриила. Он не дом, он архангел, он единственный, кто смотрел на неё ровно, даже когда в первую встречу на дне фиолетовых радужек всплеснулось отвращение.       Вельзевул тогда быстро его развеяла, но едва ли она могла представить, к чему это всё приведёт в итоге. Что она будет беспокойно озираться, выискивая непримечательный книжный магазинчик на переполненной эмоциями и линиями улице, что будет робеть, думая о том, как станет объясняться с кем-то ниже по статусу, что Суть её замрёт в предвкушении и не подумает развернуться.       Вельзевул вдыхает глубоко ещё раз. Теперь за адским флёром, въевшимся в неё намертво, слышится резкий запах газов, горючего, камня и ожидания дождя, и это всё ещё не помогает. Вельзевул стучится в дверь трижды и прикусывает язык, чтобы не помолиться успеху.       — Чем могу помочь?       Из дверного проёма на неё смотрит мужчина, широко улыбаясь и чуть щурясь от яркого света.       У Вельзевул по спине бегут мурашки от ощущения чего-то инородного во всём происходящем. Да, она не в Аду, да это не назначенная встреча, да, она вынуждена импровизировать в разговоре со смертным. Но что-то не так. Что-то выбивается из и без того нескладной картинки: дурацкий шерстяной жилет и потрёпанный пиджак, пошитый, наверняка, пару столетий назад, слишком жизнерадостный вид для смертного, пусть и превосходно вписывающийся в идею запылённого книжного магазинчика. Даже зелёные глаза кажутся неправильными, хотя едва ли Вельзевул вообще обращала внимание на цвет глаз прочих. Кроме Гавриила. У него фиолетовые глаза, в его голосе никогда не прозвучала бы услужливость, и он бы и под угрозой Падения не надел этот возмутительный наряд.       — Мэм? Вы в порядке? Я не уверен, но мой… эм, начальник? утверждал, что люди обычно должны отвечать на вопросы… Ооо, ещё он говорил, что нельзя открывать незнакомцам, а я вас точно не знаю. Хотя я никого не знаю…       Речь этого смертного кажется бредом умалишённого, и Вельзевул не находит ответа: смотрит растерянно, широко раскрыв глаза. Выглядит до позорного глупой.       — Знаете, в последнее время со мной часто случаются заминки, — шепчет он, склонившись к ней чуть ближе, точно по секрету. — Некоторые думают, что знают, кто я, и приходят сюда, но я сам не знаю, кто я есть, — он снова улыбается — извиняющееся — и разводит руками. — Они называют меня Гавриилом, хотя мистер Фэлл сказал, что я Джим, сокращённо от Джеймса, что не сокращённо от Гавриила.       Вельзевул морщится.       — Ты совершенно точно не Гавриил, я хорошо его знаю.       Странным образом мужчину это радует, и он облегчённо выдыхает.       — Как славно! Хоть что-то прояснилось. Может, вы знаете, почему меня называют его именем? О, может, мы говорим о разных Гавриилах?       — Скорее всего.       Она отводит взгляд, ругаясь про себя за то, что не подумала об этом сразу. Может, этот больной смертный и правда похож на такого же больного смертного по имени Гавриил, и его дружки слишком слепы, чтобы различить их. Ведь не слепы же ангелы и она сама, чтобы не узнать архангела Гавриила?       Улыбка снова освещает лицо смертного, точно его безумие — это не самая большая его забота:       — Так могу я помочь?       — Вряд ли, — бросает Вельзевул тихо, разворачиваясь и исчезая.       Гавриила здесь нет, и прежде, чем продолжить поиски, надо бы вынести Шакс все мозги за ложные данные.       В носу противно щиплет, и запах скорого дождя ощущается горше.

***

      Вельзевул возвращается в магазинчик на следующий день, подгадав, чтобы там остался лишь больной смертный. Ей всё ещё не хочется иметь дело с отступниками по поводу Гавриила, а вот узнать, что некто посторонний делает в магазинчике ангела-завторника, даже очень.       Он встречает её с всё той же весёлостью, и Вельзевул думает, что он страдает одной из старческих болячек, когда люди становятся совсем жалкими и беззащитными. Ей почти жаль — смертный выглядит симпатичным, добавить бы ему лишь уверенности в себе и твёрдого нутра.       — Раз теперь я вас знаю, то могу впустить! Не хотите горячего шоколада?       Вельзевул неуклюже мотает головой, осматриваясь. Она, конечно, была наслышана об ангеле с зефирным именем и человеческих слабостях, но это место удивляет. До пугающего приятно. Магазинчик такой же забитый, как и Ад, как и улица снаружи, но чем-то… уютным, не слепяще светлым, а таким спокойным… как любовь в её сердце.       Смертный меж тем убеждает её в прелестях горячего шоколада, словно сам попробовал его впервые пару дней назад, и Вельзевул решает согласиться, лишь бы он заткнулся со своими восторгами, когда ей так хреново.       Интересно, а понравился бы Гавриилу горячий шоколад?       — Я всё же могу вам помочь? — спрашивает смертный снова после того, как самым любезным образом предложил ей сесть на диванчик и принёс две чашки с крылышками вместо ручек. На чашке смертного было написано «чашка Джима», её же была белоснежной.       — Что ты делаешь в этом магазинчике?       Расспрос больного смертного похож на самую ужасную пытку. Он путается в собственных словах, иногда вспоминает какие-то детали не к месту, не знает столь многих важных вещей и ничего не помнит до того, как пришёл к ангелу. Судя по всему выходило, что он искал помощи в своей болезни, и ангел на то и ангел, что приютил бездомного сумасшедшего и дал ему работу, хотя магазинчик по назначению не проработал ни дня. Всё это было абсолютно бесполезным.       Гавриила как будто никогда не существовало.

***

      И всё же Вельзевул возвращается в магазинчик снова, теперь спустя почти неделю. Неведомым образом книжный ангел и Кроули сумели отвести от себя подозрения, Небеса поумолкли, видимо, в растерянности, а Ад… Люциферу вообще не было никакого дела до того, что происходит, пыл же подчинённых Вельзевул поусмерила, а сама испытывала нечто, пахнущее так же дурно как Ад и на ощупь склизкое и холодное. От Гавриила не осталось никаких следов, никаких зацепок, и Вельзевул даже предположить не могла, что должно было случиться.       Или Небеса оказались совершенными идиотами, или проведение сыграло свою самую изощрённую шутку.       Из двух зол: томиться в Аду за рутиной или проводить время с безумцем, Вельзевул выбрала второе, достаточно необычное, чтобы увлечь её хоть на какое-то время. Может, Гавриил прячется нарочно и даст о себе знать, когда неведомая ей буря уляжется?       Джим оказывается приятным малым. Вельзевул приходится свыкнуться с его неуклюжестью, над которой можно было бы потешаться, с его «заминками» и повадками, точно у вновь созданного, потому что он всё равно остаётся куда сообразительнее, чем сотня низших демонов вместе взятых.       Его непосредственность окрыляет и утомляет одновременно. Вельзевул не раз задумывается, как можно было дожить до его лет и остаться таким… новичком во всём людском. Словно ангел, впервые спустившийся на Землю.       Вельзевул жмурится, стараясь не проводить параллелей с Гавриилом, но она заражается от Джима, так быстро перенимая живые эмоции — те, что были похоронены в ней после Падения, когда удивляться уже стало нечему; которые увядали, так и не успев до конца распуститься под песню, которая понравилась ей в одной людской забегаловке, которую Гавриил любил напевать, перебирая её волосы, пока она лежала у него на коленях…       Разведка утверждает, что Гавриила считают канувшим в лета, а новым Верховным архангелом назначена Михаил.       Вельзевул смаргивает сухие слёзы и поручает Дагон, глухой до власти, но жадной на действия, копать глубже.       Спустя месяц Джим кажется ей даже милым. Он, наконец наплевав на осторожность Фэлла, выходит на улицу, и они вместе знакомятся с городом. Его совершенно не удивляет, когда Вельзевул запинается в обращении с людьми, едва ли не хуже него самого, когда она берёт деньги из ниоткуда, когда игнорирует всё человеческое, не чувствуя ни жара от солнца, ни промозглого ветра в своём неизменном чёрном костюме — об этом Джим тоже не спрашивает. И это могло бы стать её тихой гаванью, исполнением маленькой мечты, если бы он не смотрел на неё с безграничным доверием и уважением, словно от неё зависит его жизнь, пока она рядом.       Вельзевул скучает по тому, как смотрел на неё Гавриил.       Вельзевул задыхается от мысли, что он мог быть на месте Джима, чуть более статный и яркий, непоколебимый, такой же юный на Земле, с которой бы она знакомила его по мере возможностей: ведь было так много, чего она сама не знала. Дрожащее безумие накрывает её, когда в прищуре глаз Джима она видит Гавриила, когда теряется на доли мгновения, смотря на его губы, как будто чуть более знакомые, чем на самом деле, когда думает, что Гавриил так же бы морщился от рыбы и алкоголя, но весьма оценил бы яблоки и груши, что смеялся бы над обычаем людей вести светскую беседу и назвал бы рок дьявольским жанром.       Два лица почти становятся одним, и образ душит Вельзевул, поднимает внутри тошнотворную волну — только никуда ей уже не убежать, нигде не спрятаться.

***

      Азирафаэль уже свыкся с мыслью, что Гавриил никогда ничего не вспомнит. И, честно, это его совсем не тревожило, раз уж и Небеса, и Преисподняя оставили свои попытки разыскать Верховного архангела, и никто не пытался нарушить их тихую земную жизнь…       Кроули, конечно, ворчит иногда и всё ещё спрашивает время от времени, не стоит ли им на всякий случай вывезти Гавриила куда-нибудь подальше и забыть про него, как забыли прочие. Но Азирафаэль упрямо настаивает: Гавриил — Джим — их совсем не беспокоит! Он очень быстро привыкает называть бывшего начальника чужим именем, а потом не представляет, как его можно называть иначе, как раньше он мог быть кем-то другим, а не забавным мужчиной, исследующим мир вокруг с детской наивностью. Кроули всё шутит, что Азирафаэль относится к нему, как добрый дядюшка, который взял на воспитание своего племянника, и тот даже не отрицает; каждый раз, когда он думает, что можно было бы отпустить Гавриила-Джима, позволить ему разбираться с миром в одиночку, то перед глазами встаёт его уверенный взгляд, что Азирафаэль ему поможет. Он пришёл к нему без памяти, не зная, кто он сам и кто такой Азирафаэль — и тот просто не может его подвести, сколько бы Гавриил ни совершил… дурных поступков в прошлом, сколько бы ни ошибался.       Сейчас Джим напряжённо листает книги из стопки, что собирал пару часов. Он вчитывается в текст иногда с самого начала, иногда листая до середины, но неизменно откладывая всё спустя пару минут с выражением величайшего неудовольствия на лице; чем меньше остаётся книг в первой стопке, тем мрачнее становится Джим. Азирафаэль, отвлёкшись на это зрелище от чтения биографии Джейн Остин, не уверен, но думает, что это как-то связано с дамой, с которой Джим стал проводить много времени в последние недели.       Он упорно не желал ни описывать её, ни рассказывать, чем они занимаются, и мысль о том, что потерявший память архангел Гавриил влюбился в смертную женщину, пугала, будоражила сознание и просто ошарашивала.       — Ты что-то ищешь, Джим?       Он отрывается не сразу и какое-то время смотрит на Азирафаэля туманным взглядом, осознавая, что он здесь не один. И, видимо, придумывая тот ответ, который сможет дать.       — Не уверен. Я… ищу некоторое объяснение, наверное… Но если верить тому, что я прочёл, то я столкнулся с вещью весьма пространной.       Азирафаэль откладывает книгу, внутренне напрягаясь.       — Объяснение чему ты ищешь? Может, я смогу помочь?       Джим разочарованно качает головой, так же откладывая последнюю книгу из стопки.       — Ты сказал, что никогда не испытывал чувства, будто рядом с определённым человеком тебе будет лучше. К тому же ты и мистер Кроули знакомы очень и очень — как ты говоришь — о-очень давно, это мне определённо не подходит, — он всё ещё качает головой, дуя губы, и встаёт. — Могу я воспользоваться твоим компьютером?       Азирафаэль чувствует себя настолько сбитым с толку, что сидит с приоткрытым ртом, и только под чрезвычайно вопросительным взглядом Джима спохватывается, чтобы кивнуть, а потом и пойти вслед за ним.       — А-а позволь узнать, причём здесь я и Кроули?       — Вы ни разу не целовались, — отвечает Джим, уже что-то вбивая в поисковик, и насколько бы Азирафаэлю ни было любопытно, он запрещает себе смотреть на экран, одновременно раздираемый волнением от этих… пошлых намёков на их с Кроули отношения. Они даже друзьями стали не так давно, каких-то полсотни лет назад… и четыре года назад заново…       — Я-а всё ещё не понимаю, о чём ты говоришь, — он складывает руки на груди, и Джим усмехается. — Чего ты смеёшься?       — Я думал, что делаю успехи в коммуникации, но, видимо Нина и Мэгги были правы, и это тебе стоит лучше коммуни-цировать с мистером Кроули. О, Мэгги!       Джим вскакивает, оставляя вкладку в браузере незакрытой, а Азирафаэля — в полном недоумении и смущении. Он тяжело вздыхает, борясь с самим с собой, всплёскивает руками и всё же смотрит — исключительно ради блага Джима.       «Как понять, что ты влюблён и что с этим делать».       Азирафаэль издаёт жалобное мычание, садясь перед компьютером, и в мучении размышляет, насколько большой бедой могут обернуться «успехи в коммуникации» и стоит ли позвонить Кроули по этому поводу.

***

      — Джим! — Вельзевул улыбается и приветливо машет рукой, когда видит знакомое лицо в толпе. Он замечает её тоже и широко улыбается, буквально светясь изнутри.       — Вельзевул!       Он спешит к ней быстрее, чем было бы приемлемо, особенно на оживлённой улице, когда они и так не ограничены во времени. Она же дожидается его около входа в Сент-Джеймский парк, где он предложил прогуляться.       — Здравствуй.       — Ещё не забыл меня? — шутит Вельзевул вместо приветствия, и Джим напоказ строит обиженное лицо.       — Как же я мог?! Это было бы оскорбительно для тебя и совершено тяжким ударом для меня.       Она смеётся его манерной речи, почерпнутой из многочисленных классических романов книжного ангела. Будто не было больше мест, откуда Джим мог узнать для себя что-то полезное…       Они неспешно идут в парк, и только теперь Вельзевул видит, что Джим прячет что-то за спиной. Он замечает её вопросительный взгляд, и неловкость будто сама собой расцветает между ними. Джим мнётся, раздумывая над словами. Вельзевул не торопит и даже не пытается подсмотреть — хотя сделать это было бы очень легко — но в конце концов Джим просто говорит:       — Это тебе, — улыбается робко и протягивает ей букет.       Вельзевул смотрит на это растерянно, как будто она впервые видит и Джима, и эти растения, и то, что смертные вообще так делают.       Мысль о том, в каких случаях они так делают, бьётся нервной мухой в голове и жужжит на языке, заставляя чувствовать что-то очень близкое к смущению. Хорошо, что она не умеет краснеть.       — Я знаю, что это не самые прекрасные цветы, но помня, как ты чувствительна к запахам, я остановил свой выбор на них, и мне кажется, смотрится достойно. Тебе… нравится?       Вельзевул кивает машинально — и так же машинально наконец берёт букет в руки, пытаясь изобразить подобие улыбки. Сочетание крупных зелёно-молочных листьев, маленьких цветочков от белого до фиолетового и пушистой зелени действительно радует больше, чем яркие и почти нелепые цветы, которые она привыкла видеть у людей — и особенно тепло на сердце от того, что Джим не забыл про чуткость к запахам, которую по счастью не пришлось объяснять. Она смотрит на него, ожидая, что он сделает дальше — что-то ещё более смущающее, неприемлемое, но Джим улыбается так лучисто и просто предлагает пойти дальше, что Вельзевул не может не улыбнуться ему в ответ так же искренне.       Но собственная жизнь начинает напоминать небылицу.       Они гуляют до позднего вечера, нисколько не стеснённые ограниченной площадью парка. Шутят над государственными чиновниками, пытающимися играть в шпионов, выясняют, чем же можно кормить уток, всё ещё спорят между шоколадным и ванильным мороженым и обсуждают известных людей, о которых Джим узнал из книг, а Вельзевул смутно помнила, какими они были на самом деле.       В полночь им всё же приходится выйти в город, и Вельзевул, не думая, направляется в Сохо, чтобы проводить Джима.       — Если бы ты сказала свой адрес, я мог бы проводить тебя, как полагается джентльмену, — замечает он, когда понимает, куда они идут.       Вельзевул передёргивает плечами и утыкается взглядом в букет. Нарастающее беспокойство Джима она чувствует нутром.       — Это было свидание?       Она не смотрит на него и ждёт ответа слишком долго, пытаясь различить отдельные цветочки в сумраке ночного освещения.       — Полагаю, что да. О, я должен быть спросить заранее, хочешь ли ты пойти со мной именно на свидание, — сокрушённо бормочет Джим, и Суть Вельзевул замирает в болезненном спазме.       После того, как для встреч с Гавриилом не осталось причин, он как-то поинтересовался — вскользь — что они теперь делают, и оборвал же сам себя: какая разница, если это хорошо. Вельзевул была с ним согласна, но вернувшись в Ад, всё же озадачилась классификацией.       Они ходили на свидания, и осознание этого — и того, что это значило, отозвалось тёплым трепетом глубоко внутри.       — Ты выглядишь очень расстроенной.       — Я любила другого, — выпаливает Вельзевул и прикусывает язык, поняв, что сказала о Гаврииле в прошедшем времени. Она отчаянно смотрит на Джима, будто тот чудесным образом может всё исправить — оказаться наконец тем, кого она искала — но он всё ещё обычный смертный мужчина, в зелёных глазах которого плещется сожаление. Вельзевул вздыхает. — Мы не успели сказать друг другу ничего, как он пропал без следа и…       Она разводит руками. Должна была она искать лучше, верно ждать, или же это чувство не стоило ничего в масштабе Вселенной и тысячелетней вражды? Они же просто… договорились…       — Мне жаль, — Джим повторяет её вздох. — Хотел бы я, чтобы кто-то из моей прошлой жизни пришёл за мной, всё объяснил, и я смог бы быть… нормальным. Я успел узнать, как живут обычные люди и понять, что моя жизнь — не такая. И мистер Фелл с мистером Кроули тоже не обычные. И ты… Как будто всё, что мне осталось — это пансионат или хоспис, — он усмехается горько, а у Вельзевул нет сил, чтобы возразить ему.       После потери Гавриила едва ли она чувствует себя лучше.       — Если хочешь, — говорит она тихо, останавливаясь, — мы могли бы сходить на ещё одно свидание.       Джим улыбается с такой сияющей надеждой, что Вельзевул понимает: она всё делает правильно.       — Я хочу.

***

      Не то в качестве благодарности за всё, что Вельзевул сделала, пока Джим приспосабливался к миру и самому себе, не то в качестве извинения за спешку и потревоженную тоску, Джим всё организовывает самостоятельно. Он со смешком замечает, что это заняло больше времени, чем ему бы хотелось, и лишь надеется, что Вельзевул не будет слишком строга к результату.       Его улыбка абсолютно обезоруживающая. Не то чтобы Вельзевул хотела критиковать хоть что-то. Джим приготовил пасту с грибами, салат и забавные маленькие бутербродики, принёс бутылку белого полусладкого — очевидно, одолжив её из закромов Фэлла, и сервировал стол так, как было написано в труде об этикете восемнадцатого века. Это умиляет бесконечно.       Это бесконечно напоминает о Гаврииле и том, как они могли бы вместе исследовать человеческую культуру, восполняя пропущенное за шесть тысячелетий. Они могли бы вместе готовить и спорить о том, является ли это искушением со стороны Вельзевул, раз уж она заведует Грехом Чревоугодия.       — Выглядит и пахнет очень приятно, — улыбается она Джиму, и он преисполняется уверенностью. Разливает вино по бокалам.       Вкус оказывается таким же восхитительным, немало удивляя Вельзевул, и Джим, видя её восхищение, выдыхает и окончательно расслабляется. Но следующие его слова заставляют Вельзевул задохнуться.       — Ты красива, — говорит он, разрушая все надежды на то, что вечер пройдёт без тревог.       Она это уже знает, но всё равно опускает взгляд в тарелку, не выпускает вилку из рук, сжимая её слишком сильно. Впервые за всё её существование — даже Райское — ей об этом сказал Гавриил и, зная его щепетильность, это было одним из лучшего, что она слышала.       Вельзевул ненавидит себя за то, что все мысли сводятся к Гавриилу — и его тоже ненавидит. И Джима. Но заставляет себя кивнуть, перевести дыхание и продолжить сидеть, словно её Суть не разрывается, словно у неё нет никаких сомнений.       Словно ей, Лорду Ада, Повелителю Мух, заведующей чином Ложных богов и Греха Чревоугодия, больше нечем заняться — больше ничего не нужно.       Они говорят обо всякой ерунде, смеются, и Вельзевул кажется, что счастье Джима резонирует с пламенем свечей, что её собственные эмоции жмутся в сумраке углов, ослеплённые. Может, у них могло бы что-то получиться — что обычно получается у смертных после удачных свиданий, что-то продолжительное, непредсказуемое и тягостное в необходимости скрывать грани Сути, чудесить незаметно и не говорить, отчего так зудят лопатки.       — Это был хороший вечер.       — Ещё десерт! — восклицает Джим, поднимаясь, и Вельзевул зачем-то поднимается вслед за ним. Но он не даёт помочь убрать пустые тарелки, и Вельзевул просто стоит, опираясь на свой стул, в ожидании.       Джим приносит поднос с шоколадными пирожными.       — Я пока не решился печь торт, а этот рецепт в книге представлялся как простой и изысканный. И нам нравится шоколад.       Он улыбается, чувствуя, что сделал всё наилучшим образом, и Вельзевул щурится не то довольно, не то от смущения; хочет сесть, но останавливается рядом со столом, будто бы желая получше рассмотреть пирожные, которые Джим аккуратно раскладывает по тарелкам.       — Может, хочешь горячего шоколада вместо вина, или кофе?       Он распрямляется, смотрит на неё в ожидании ответа — и оказывается близко. Достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло, чтобы его эмоции покалыванием отзывались в Сути, чтобы в каком-нибудь романе или фильме эту сцену сочли подходящей для поцелуя.       Джим едва касается пальцами её подбородка, приподнимая, склоняется сам и прижимается губами к губам, тонкими и горячими, легко-легко. Его глаза закрыты, а Вельзевул перестаёт дышать, захлёбываясь смутными чувствами; вытягивается в струнку в попытке не то отстраниться, не то прижаться крепче — утопить Суть в нежности и пылкости, зажмуриться, чтобы вся это долбанная Вселенная прекратила наконец терзать её.       Как будто Падения и Ада ей было недостаточно.       Джим отстраняется мягко, улыбается и определённо точно пытается сдержать чрезмерный восторг.       Вельзевул тоже раньше никогда не целовалась. Она вцепляется в его руку, чувствуя, что просто рухнет, если он оставит её.       — Думаю, — произносит она хрипло, — кофе бы хорошо сюда подошёл.       — Согласен.       Он оставляет ещё один порывистый поцелуй, будучи не в силах сдержаться, и Вельзевул сильнее сжимает пальцы. Острые горячие волны пронзают её насквозь.       Джим усмехается и двигает предплечьем:       — Тебе придётся отпустить, чтобы я смог сделать кофе.       Вельзевул отпускает — и тут же садится на стул. Падает. Улыбается, надеясь, что улыбка не выглядит вымученной и жалкой. Джим, кажется, не замечает ничего неправильного и снова удаляется на кухню, невольно давая Вельзевул передышку в круговороте эмоций и чувств.       Память услужливо подкидывает картинки, когда она улыбалась Гавриилу, а потом закусывала губу, думая о том, что такое физическое взаимодействие уж слишком смутит его — и она сама окончательно растеряет свою хитиновую броню. Не то чтобы рядом с ним она чего-то опасалась и слишком много думала о своей Адской репутации.       Она помнит, как выглядели губы Гавриила, и жмурится оттого, какими похожими на них кажутся губы Джима. Вельзевул прерывисто вздыхает и думает, что достигла предела в своём безумстве, как слышит знакомую мелодию — слишком, потому что напевает её, чуть фальшивя и с большим чувством, голос более знакомый.       — E-everyone said: «Go ahead and ask her», lo-ove like yours will… surely co-ome my wa-ay, a-hey, a-he-ey-hey-he-ey… — напевает Джим самозабвенно, как будто поёт про себя самого, улыбаясь и покачивая головой в такт. А потом замечает её пустой, треснутый взгляд и усмехается: — Я так ужасно пою?       — Откуда ты знаешь эту песню?       Джим пожимает плечами, и Вельзевул сама не понимает, почему это вдруг стало таким важным. Это же старая земная песня, которая всегда играет в музыкальном автомате в одном из пабов Эдинбурга, её может знать кто-угодно…       — Откуда-то. Просто… вспомнилась. Она мне нравится и удивительно подходит к случаю. Утешает души страждущих.       Он садится и отпивает кофе, мычит от удовольствия и принимается за пирожное.       У Вельзевул вместо искарёженной Сути разверзается бездна.       Она не верит ни в то, что происходит, ни в свои догадки, не верит своим желаниям и судорожно пытается найти хоть что-то, что могло бы объяснить этот мираж.       Может, она просто отчаянно влюблена и не хочет знать никого, кроме Гавриила?       Или здесь замешаны чудеса?       Она садится ровно за столом, складывает перед собой руки и пытается придать голосу твёрдости. Спина болит от напряжения.       — Скажи, а Азирафаэль и Кроули называли тебя Гавриилом? Они… вели себя так, будто знали, каким ты был раньше?       Джим хмурится и разжёвывает кусочек пирожного медленнее, вспоминая. Даже не задаётся вопросом, почему Вельзевул так резко вернулась к этому разговору.       О, ей стоило задать этот вопрос много раньше! Стоило подумать лучше ещё в самую первую их встречу, а не полагаться на ангелов и прочих — даже на собственный разум, который ведь так легко может подвести. Но не Суть.       — Да. Теперь мне проще вспомнить об этом. Мистер Фэлл точно узнал меня и, думаю, потому был добр ко мне, а вот мистер Кроули по той же причине меня недолюбливал. Как-то он сказал, что явственно помнит, как я сказал его другу «заткнуть свой тупой рот и сдохнуть наконец», а мистер Фэлл говорил, что раньше я был «таким отвратительным». Они называли меня Гавриилом, но меня зовут Джим.       — Нет… — растерянно шепчет Вельзевул, просто не веря. Но всё сходится.       — Что, извини?       — А они упоминали о каком-то чуде? Небольшом чуде, чтобы помочь тебе?       Джим оживляется, откладывая вилку.       — О да. Они долго говорили, что должны сотворить «половинку половинки» чуда, чтобы никто его не обнаружил… Они зачем-то брали меня за руки. Насколько я понял, всё одновременно удалось и не удалось, хотя я не имею ни малейшего представления, что они сделали.       — Они сделали так, чтобы тебя никто не нашёл.       — Кто не нашёл?       — Те, кто искал Гавриила, — Вельзевул склоняет голову к плечу, уже не пытаясь скрыть горечи в угасающем голосе. — Азирафаэль соврал тебе. Ты Гавриил.       — Я? — он хмурится. — Но ты же сама сказала, что я не могу быть им.       — Я была слепой идиоткой, — сокрушённо выдыхает Вельзевул, боясь даже подумать о том, насколько она провалилась. — Надо… надо рассеить их чудо.       Она пристально вглядывается в черты Джима-Гавриила, сопоставляя их с теми, что помнит. Она как будто трогает воспоминания руками, будто нарочно пытается сделать их похожими на то, что видит, обмануть свой уже обманутый разум. Глаза Гавриила на мгновения сверкают фиолетовым.       А потом, стоит ей подумать, как она действительно узнаёт его, и все тревоги рассыпаются прахом, освобождая место для вздоха. Мир раскалывается под еë ногами и собирается заново более цельным.       — Это правда ты…       — Теперь ты уверена?       Вельзевул судорожно кивает, снова чувствуя, как щиплет в носу, и улыбается, неровно, горько… облегчённо.       — Осталось только вернуть тебе твои воспоминания.       — Это возможно?       — Думаю, что вполне, если… Ты не приносил с собой спичечный коробок?       — Я приносил большую коробку, но, оказывается, пустую. Думаешь, мои воспоминания могут быть в ней?       Вельзевул пожимает плечами, не имея сейчас сил ни объяснять, ни надеяться; голову наполняет шум собственной тревоги и по телу проходится крупная леденящая дрожь. Гавриил отыскивает коробку среди хлама на одном из столов магазинчика и отдаёт Вельзевул, всем своим видом показывая, как она заблуждается в том, что эта коробка может представлять собой хоть какую-то ценность. Из неё приходится вывалить то, что успел сложить туда Азирафаэль. Внутри и правда не остаётся ничего примечательного, ничего среди старых рукописей и непонятно зачем хранимых экземпляров человеческих книг, писем… Вельзевул осматривает коробку снаружи и с облегчением находит на дне надпись, выполненную знакомым почерком.       «Я в мухе».       — Что это значит? — недоумевает Гавриил, хмуря брови.       Вельзевул расплывается в улыбке, надеясь лишь, что найти одну мушку будет проще, чем иголку в стоге сена.       — Что мой подарок тебе пригодился.       Она на негнущихся ногах обходит магазинчик, прислушиваясь к своему демоническому нутру, пытаясь уловить шлейф самой Сути Гавриила. То, что она не ощущала этого раньше — даже не обращала внимания на мух — были ли они вообще? — изрядно тревожит. Вельзевул закусывает губу, приглядываясь к потаённым уголкам, и вопреки понятиям о личном пространстве она заходит в личные комнаты наверху, тревожась тем больше, чем меньше неосмотренного пространства остаётся.       Гавриил ходит следом за ней беспокойным свидетелем, так ничего и не спросив более.       Успокоение приходит перед дверью с надписью «Комната Джима». И хотя внутри поднимается вновь разожжённая злость и обида, Вельзевул вздыхает и заходит внутрь. Открытое окно едва не рушит все надежды, но мушка сразу попадается на глаза в полёте, потревоженная сквозняком.       — Хэй, — невольно восклицает Вельзевул и протягивает руку, всё ещё слабую и дрожащую. — Иди сюда, дорогая.       Мушка садится на палец, удовлетворённо потирая лапки, наконец-то оказавшись в знакомых руках. Её щекочущие прикосновения едва не обжигают — мушка полна памятью Гавриила, всей его Сутью, и Вельзевул выдыхает, на мгновение прикрывая глаза. Она поворачивается к Гавриилу, вновь испытывая то волнение, когда полтора месяца назад впервые направлялась к книжному магазинчику.       — Держи, — шепчет она с придыханием и протягивает Гавриилу мушку. Он подставляет свой палец по её примеру, сбитый с толку, пытающийся понять то, что сейчас его голова не способна вместить. — Открой её. Только осторожно.       — Муху?..       Вельзевул кивает, и Гавриил, ведомый подсознанием, тем, что осталось на корке и что исходило от мушки, позволяет той забраться внутрь через радужку неправильного зелёного цвета.       Время как будто останавливается для Вельзевул, пока Гавриил не выдыхает удивлённо, смаргивая наваждение беспамятства. Он открывает фиолетовые глаза и оглядывается вокруг, видя всё в новом свете.       — Вель! Ох!..       — Давно не виделись, глупый ты архангел.       Она пытается шутить, но ноги едва держат, и она с радостью делает шаг к Гавриилу и прижимается нему, распростёршему руки для объятий. Прячет у него на груди всё невысказанное за столь долгое время, шарит руками по спине, обнимая крепче, и жмурится от переполняющей радости. Всё наконец вернулось в ту точку, где она не чувствовала себя летящей в Адскую бездну в бесполезных попытках взмахнуть отяжелевшими крыльями.       — Я ведь шёл к тебе, а потом просто… забыл, — шепчет Гавриил куда-то в макушку, сокрушённо и извиняющееся. — И ты пришла ко мне.       Теперь она чувствует в его голосе улыбку и улыбается тоже, хоть он и не видит. Кивает.       — Ты помнишь себя как… Джима?       — Даже лучше, чем прежде. Никаких пробелов и помутнений.       Он отстраняется и смотрит на неё серьёзно, как не смотрел никогда в жизни — а возможностей и поводов было много.       — Я люблю тебя, — говорит строго, отчего всё внутри Вельзевул замирает не то в испуге, не то в сладостном предвкушении. — Я шёл к тебе, чтобы сказать это, чтобы суметь сохранить то, что возникло между нами, и заверить, что я не хочу никаких изменений. То есть… не хочу расставаться с тобой. Не хочу, чтобы Небеса мешали этому. Где ты — там мой Рай.       — А я там — где ты. И я люблю тебя, Гавриил.       Теперь она приподнимается на носки туфель и кладёт ладони ему на затылок, приближая к себе: целует порывисто и сладко, вдыхая с наслаждением. Слегка затхлый, пропитанный кофе и теплом Гавриила воздух приятно резонирует с искрящимся восторгом внутри.