Там, где ты

      — Вель, — тихо позвал Гавриил, переплетя свои пальцы с её. Вельзевул сжала их, поворачивая голову и улыбаясь, ещё не чувствуя напряжения в его голосе. — Они хотят перезапустить Армагеддон. У меня больше нет возможности откладывать его.       Он посмотрел ей в глаза, немо пытаясь сказать о всём том, что страшился произнести вслух.       Уголки губ Вельзевул дрогнули, и расслабленная улыбка искривилась.       — И что это значит?       — Что-то изменится.

***

      Вельзевул смотрит на пустующий трон с тоской и прикусывает губу. Она так не хотела видеть здесь Гавриила — в месте опостылевшем и тошнотворном, — и неужели теперь он пропал совсем? Она помнит, что желания могут сбываться самым подлым образом, и теперь нечто чуждое внутри нашёптывает: это твоя вина. Не уберегла. Впервые в жизни она нашла настоящее, то, за что можно и прекратить существование без всякого сожаления.       Без Гавриила это теперь всё равно не имеет никакого смысла.       Вельзевул кажется, что тело сейчас развоплотится — распустится роем, чтобы больше никогда не собраться, или рассыпется осколками, прахом, пеплом, навеки въедаясь в склизкий Адский пол… Вельзевул чувствует иглы под кожей вместо щекотки мух, чувствует, что её душит — будто её ненужные лёгкие слиплись, заполнились тухлой, отравленной водой, и тяжесть её толщи, шести тысяч лет одиночества лежит на груди.       Вельзевул забыла, как ощущается страх, забыла, что может его чувствовать — и не хотела знать, что он может быть связан с Гавриилом.       Она не может его потерять.

***

      — Это не закончится так просто, — сказал Гаврил, и его голос был пропитан такой горечью, что Вельзевул стало больно. Он мог бы и промолчать — если бы не знал, как всё исправить. — Они не простят мне и Армагеддон, и тебя.       Вельзевул нахмурилась — но понимала. У неё не было объяснений, почему так — это данность, с которой ей приходилось мириться, несмотря на то, что она демон. Она знала, что это наиболее удобно для них — в любом случае — но она не могла игнорировать эту тяжесть, словно она сама отрезала Гавриилу крылья.       Она потянулась к нему за поцелуем — за спокойствием и уверенностью, и коснулась его губ порывисто, невинно; Гавриил привлёк её ближе, и Вельзевул обхватила его лицо ладонями, целуя беспорядочно в щёки, скулы, в нос и уголок губ, не дыша, не думая, и соприкоснулась своим лбом с его, закрыв глаза.       — Ты уверен? Это Ад. Ад, Гавриил. Это… ты ангел, мой милый…       — Я тот, кто хочет быть с тобой, Вель — это всё, что имеет значение. Мне неважно где и в каком обличье, больше нет.       Вельзевул задохнулась его словами, зажмурилась сильнее. Гавриил поцеловал её меж бровей, в губы, отчего-то улыбаясь — она почувствовала, и рой внутри неё зажужжал.       — Серьёзно, Вель, нам уже не до условностей, — прошептал Гавриил, обнимая её. — Я не хочу придумывать причины для встреч, не хочу возвращаться от тебя — я хочу возвращаться к тебе. А ещё лучше не уходить вовсе.       Это действительно то, что стоило всего остального.       На мгновение Вельзевул задумалась, смогла бы она стать ангелом — если бы такое было возможно — чтобы быть с Гавриилом всегда. Он поцеловал её, и она не захотела узнавать ответ. Всё равно у них не было выбора.

***

      Жгучая ненависть заполняет Вельзевул без остатка — и это не примиряет её с реальностью, как было давным-давно. Голова от эмоций кружится, и перед глазами лишь мошки и пятна, пятна, мельтешащие и слишком яркие, звонкие… Вельзевул кажется, что она сходит с ума, вновь с трудом различая мир перед собой — хотя она давно привыкла к Аду; ей кажется, что она сама себе чужая, уже никакой не Лорд, не та, кем она была шесть тысяч лет. Но Гавриила нет рядом — и каждый день наталкивает на мысль, что и не будет. И это не его вина; не её. А те, кто действительно виноваты, никогда не услышат ни её мольб, ни угроз, ни простого предложения.       Вельзевул отворачивает свой трон от остального пространства кабинета — чтобы видеть лишь того, кто пришёл к ней, чтобы не раздирать Суть постоянным напоминанием о своём одиночестве, о котором раньше и не подозревала. Она не знала, насколько необходимы были разговоры с Гавриилом, его тепло и лучащиеся нежностью глаза, его улыбки и касания, его нужда в ней самой — и теперь Вельзевул сгорает.       Она пытается сосредоточиться, понять, как всё исправить, не разнеся при этом мир — но только прижимает колени к груди, не находя ответов. Ей хочется подняться на Небеса и учинить Михаил допрос, чтобы не делила информацию на двое, хочется пытать Кроули, чтобы он наконец перестал быть трусом, хочется спалить книжный дотла: если Гавриил там, она найдёт его среди пепла и спросит: какого чёрта? Обнимет и скажет: это был слишком сложный план.

***

      Гавриил выглядел таким расслабленным, что тревога медленно покидала сознание Вельзевул. Он целовал её, улыбаясь, и она, прикрыв глаза, отвечала, переплетала их пальцы, привлекая его всё ближе. И больше не было ей дела до Ада, до Небес — всё равно где, лишь бы с Гавриилом, лишь бы делить с ним это щекочущее чувство, от которого весь мир будто бы расцветал.

***

      Вельзевул ещё чувствует удушающе жаркую панику, находясь в резиденции Небес; здесь люди, ангелы, предатели, провалившаяся Шакс, от которой и не стоило ничего ожидать… Но Гавриила нет. Вельзевул ищет его глазами, пытаясь выглядеть не слишком обеспокоенной, не вслушивается в речь Кроули, но вот он называет имя Гавриила и указывает на некоего… того, кто кажется слишком знакомым, точно глупая шутка пошатнувшегося рассудка. У него нелепый костюм, тусклые волосы и такие чужие растерянные зелёные глаза — но Вельзевул не может отвести взгляда, и чем дольше смотрит, тем лучше понимает: это Гавриил, и его голос резонирует с её роем, заставляя дрожать саму Суть. Вельзевул словно продирается сквозь маску, словно выуживает из глубин памяти давно стёршийся образ, но она знает Гавриила слишком хорошо, и некто перед ней стоит, не скрывая ничего.       Ей приходится быть сдержанной, приходится говорить ровно, чтобы не уничтожить Шакс на месте — не развоплотиться самой от осознания собственного бессилия.       Вельзевул не понимает до конца, что происходит, вздыхает прерывисто, сжимая кулаки, и прислушивается к флёру аур, к тошнотворной благодати, пропитавшей это место, ко множеству чудес — и чувствует Гавриила. Собственная Суть точно разрывается, и Вельзевул с трудом подавляет желание прижаться к нему, стиснуть в объятиях и рассказать обо всём, что чувствовала — чтобы никогда больше не ощущать это. Она вздрагивает, когда Кроули окончательно подтверждает её домыслы, и едва успевает обрести голос снова, заталкивая колкую боль и жжение подальше.       Теперь она может не скрывать хотя бы улыбку, привлекая к себе муху и возвращая её Гавриилу, прося его — ещё не до конца его — быть аккуратным, и голос звучит слишком тонко, едва не срываясь.       Всего несколько мгновений, и всё исправится…       Морок рассеивается полностью, когда глаза Гавриила вспыхивают фиолетовым — Вельзевул не видит, но ощущает, и тепло разливается внутри неё, заставляя пошатнуться. Гавриил отворачивается, вспоминая всех вокруг, и она чувствует, что всё ещё не может вздохнуть…       Она так чертовски устала держать спину прямой и делать вид, что происходящее занимает её не более, чем стонущие демоны в коридорах, — и теперь она не понимает, почему должна, когда взгляд Гавриила теплеет, едва он поворачивается к ней, когда он прикладывает руки к груди, делая шаг навстречу. Вельзевул сдаётся ему, обнимает порывисто, склоняя к себе, и целует отчаянно — как в первый раз, словно она никогда не нуждалась ни в чём более, чем в его успокаивающих движениях, в его руках на своей спине, его сбившемся дыхании и пульсации Сути…       И это на самом деле так.       — Глупый-глупый ангел, — шепчет она, соприкасаясь с ним лбами и усмехаясь. — Почему?       Гавриил обнимает её крепче.       — Прости, Велли… Я шёл к тебе, но… забыл.       Он, улыбаясь, оставляет нежный поцелуй на её губах — и ей теперь хочется смеяться.       И только сейчас она слышит удивлённые охи, вскрики и шипение, полное презрения и отвращения. Их обвиняют в предательстве — и, может, они действительно заслуживают его, хотя бы за своё препятствие Армагеддону — о котором Ад ещё не знает — но Вельзевул так глубоко плевать на это, на весь этот балаган, что она на мгновение удивляется, как вытерпела шесть тысяч лет.       Потом вспоминает: ждала Армагеддона. А теперь у неё — у них — есть действительно важное — и куда важнее выбора сторон, каких-то объяснений и доказательств…       Больше всего Вельзевул радуется, что они не окажутся в Аду на всю оставшуюся вечность. Они могут пойти куда угодно, хотя на Альфа-Центавру, хоть… в ту случайную квартиру, где всё началось — или продолжилось.       Михаил пытается что-то возразить, но Гавриил перебивает её песней — и Вельзевул не успевает удивиться, что он вспомнил её именно сейчас — и подпевает, окончательно расслабляясь.

***

      Мир раскалывается снова, когда Гавриил настаивает на Падении — теперь уже добровольном, хотя они свободны, они ушли, они вместе — как и хотели.       — Всё закончилось, Гейб! — восклицает Вельзевул, всплёскивая руками, и голос обрывается жужжанием. Она поджимает губы, и смотрит на Гавриила хмуро. Он не выглядит возмущённым, словно так сильно примирился с мыслью, что должен стать демоном, что теперь считает это единственным правильным решением.       — Неужели ты правда веришь в это? — шепчет он, подходя ближе, и его глаза блестят в слишком ярком солнечном свете.       Вельзевул не верит — и боится этого. Она понуро опускает взгляд, не зная, что сказать в ответ. Гавриил берёт её за руки.       — Может, сейчас они и успокоились, но кто знает, сколько это продлится, пока они не соберутся с силами, чтобы закрыть все гештальты?       — Но я уже не принадлежу Аду!       Вельзевул сжимает его руки — и он сжимает их сильнее.       — Зато я принадлежу Небесам! И когда всё пойдёт прахом, я хочу быть на твоей стороне, Вель.       — Стороны — не важны…       — Вот именно.       Она понимает — с трудом. Аду ещё долгое время будет не до преследования — если вообще когда-нибудь будет, они не любят тратить время и силы на то, что вроде бы не мешает, но Небеса… Слишком хитрые, слишком коварные, всегда имеющие какие-то скрытые планы, подрывающие привычный ход вещей и добавляющие кучу лишней работы. Вельзевул прерывисто вздыхает, сдерживая дрожь и закусывая губу. В носу щиплет и что-то горит и колет в груди, гул роя нарастает, заглушая мысли.       — Мы же обговорили это… — продолжает он, и Вельзевул отрывисто качает головой.       — Тогда у нас не было выбора, теперь есть лишь ты и я.       У Гавриила не остаётся аргументов — и у неё тоже.       — Пожалуйста, Велли, — он улыбается, но в его глазах мольба и боль. — Это всего лишь оболочка.       Она дёргается, желая возразить, но Гавриил опускается перед ней на колени и распускает крылья. Вельзевул замирает с открытым ртом, в благоговении перед этим чудом — его огромными белоснежными крыльями с фиолетовым отливом, излучающими свет, который не жжёт, не слепит, но что-то поднимает внутри, заставляя Суть сжаться в болезненный ком и развернуться.       — Моё сердце там, где ты. Каким бы оно ни было, — настаивает Гавриил и кладёт её руки себе на плечи. Даже усмехается: — Помнится, когда-то ты обещала их выдрать.       Вельзевул всхлипывает и падает, обнимая его. Она крупно дрожит, и нутро её ворочается, трескается, бьётся…       Вельзевул чувствует влагу на щеках и жмурится, утыкаясь Гавриилу в плечо. Он мягко гладит её по спине.       — Глупый ангел, — хнычет она и прочищает горло, — это дурацкий план. Почему ты так упёрся…       — Я не верю Метатрону, и я не хочу рисковать.       Она снова вспоминает Падение, и становится ещё безвольнее, не готовая признать, как это было больно и горько. Гавриил этого не ощущает, но он не знает, что такое пустота в месте, где раньше была…       Вельзевул переводит дыхание и поднимается с колен, смаргивая слёзы. Если Гавриил собирается спуститься в метафорический Ад, она пойдёт с ним. Она целует Гавриила в лоб и становится ему за спину, огибая крыло; Гавриил поднимает его, чтобы ей было удобнее, но мягкие перья мажут по голове и плечам, и Суть Вельзевул сжимается.       Во время Восстания у неё не было времени подумать, сколько прекрасного перестанет существовать; сейчас она старается поверить, что они смогут создать больше.       — Готов?       Гавриил кивает. Вельзевул не видит его лица, его тревоги — и жёсткой уверенности, ожидания боли… Он понятия не имеет о том, какую агонию принесёт то, что не имеет значения. К этому невозможно подготовить, но Вельзевул произносит:       — Я люблю тебя.       И сжимает основания его крыльев, пуская по перьям огонь и скверну. Гавриил вскрикивает и скукоживается, обхватывая себя за плечи, и Вельзевул прижимается грудью к его спине, простирая руки над крыльями и удерживая их.       — Я тебя люблю, — просит прощения и утешает. — Я тебя люблю.