Голодный стытого не поймёт

Егор ставит машину на ручник – они выходят из машины. Джон выпил всю воду, имеющуюся в бардачке. Был весь потным, нервным. Они выходят из чёрной машины и идут к дому. Линч полез в телефон, чтобы найти домофон. И находит. Дверь с писком открывается. Идут они по лестнице, так как в хрущёвке нет лифта. Вот он – пятый этаж. Дверь слева. Находят под ковриком заботливо оставленные ключи. Щёлк! Они внутри. Везде пыль, грязь. Старый ремонт из девяностых. Не разуваются, идут по узкому коридору в ботинках, чтобы не испачкать носки. *** Джон открывает глаза: стены туалета, грязная дверь кабинки. Кажется, он упал в голодный обморок. Сердце бешено колотило по барабанным перепонкам, наровясь выпрыгнуть через хрупкие рёбра. От недостатка кальция в огранизме его зубы почти крошились. Рвано встаёт, тут же чувствуя тошноту и головокружение. В глазах темно. Он наугад тянет руку, чтобы открыть дверь, и выходит. Школьный туалет не отличался особой роскошью: ни бумаги, ни ёршиков. Джон смотрит на старые дедовские часы и понимает, что на уроке его не было почти двадцать минут. Конечно, учитель подумает, что он курил. Не важно чужое мнение. Ему уже восемнадцать через считаные часы. Товарищи по хулиганству поздравили с особым размахом, но, к сожалению, не принесли еды. Сегодня на обеде он сворует драгоценный хлеб. И тогда он станет тем самым воришкой. Криминальный герой. Разбойник. Джон идёт на урок шатаясь. Когда он встал, понял, что опять ослеп. Идёт, слегка хромая. Ничтожество. Джон никогда не смотрел в зеркала: там скелет ходячий. Там тварь. Там непонятно зачем живущий человек. Не заслуживает мечтать стать известным или хотя бы любимым. Он знает, что он лучше других. Более возвышенная личность. Рано или поздно это поймут и остальные. С ровной спиной открывает дверь кабинета и идёт к своему месту. Там он с искренним интересом будет слушать и конспектировать, пока остальные из "банды" будут считать ворон. Он сможет всё. Сможет выйти из бедной жизни. *** Дома только матушка. Красивая, как всегда, и улыбчивая. Лежит на простыне, на скрипящем матраце . Он садится на край и открывает душу. Только сейчас он чувствует себя дома и в безопасности. Те крохотные часы без отца дарили спокойствие. А он у себя в комнате. Снова сидит над книгами. Он любил классическую литературу больше всего на свете. Разве что кушать он любил больше. В столовой он отобрал пару кусочков хлеба у младшеклассника. Звон ключей в двери. Отец вернулся. — Да-да, я тебя тоже люблю,— послышался грубый голос. В венах вскипела кровь. Да как он смеет! Да как он может так говорить кому-то, кроме мамы! То, что у отца есть любовница – никому не секрет. Мама не раз проливала свои слёзы, а Джон лишь тихо приносил кружку чая в такие моменты. И сидел подле в тихие вечера. Об этом они знают уже почти год, но Джон реагировал каждый раз, как в первый. Что за напасть. Джон отложил книгу, взял свою тетрадь грязную, вытащил из пенала ручку и сел писать. Нет, не любовное письмо или гневную тираду, а собственную книгу о жизни. Там совсем немного, страниц пятьдесят, но туда он вкладывал душу и эмоции. Всё, через что он проходит, его мысли, поступки, опыт. И хоть где-то он главный герой, а не жалкая пешка. Перед сном он всегда прокручивал события за день, формулируя красивые высказывания для биографии. Так он чувствовал себя важным, нужным. Зачем ему жить? Джон не раз думал о роли жизни. Люди рождаются, живут, цветут. А ради чего? Ради мимолётного счастья? Люди, у которых зарплата меньше стоит, чем комунальные услуги. Им что делать? Работать на двух- трёх работах, в поте лица зарабатывать деньги. Зачем им этот гемор под названием "жизнь?" Живо скрутило с новой силой. Кажется, скоро он свернётся в трубочку и вылезет из рта. Идёт, шатаясь, на урок. Джон слушал материал с особой внимательностью, записывая в тетрадь почти всё. Пока они проходили "Войну и мир", одноклассники умирали от скуки. Зачем им знать как поступит Болконский? Урок геометрии. Интересно, но не так. Фантазия у Джона хорошая, поэтому с лёгкостью решает задачи, однако с алгеброй он был во врагах. Он мечтал увидеть картину умирающих одноклассников. Ему снилось, как он убивает их. Тварей. Или же как он выходит к доске, напевая что-то простое, достаёт из кармана кухонный нож и вскрывает себе вены. Нет, Джон лишь изредка мечтал о смерти, но умирать не планировал. Джон не хотел стать "настоящим" мужчиной, как отец. Нет, вовсе не из жалости к этому отродью, а считал он так благодаря опыту, полученому за восемнадцать лет. Джон хочет стать "тем самым". И не важно для кого. Джон хотел любить и быть любимым. Не только для мамы. Возможно, она так бережёт его только из-за того, что он её сын. Из состраданий не собственному дитя. Не для дворовых, которых держат страх рядом с ним. Джон бил больно и метко. Не жалея врага. Джон был нежной натурой. Если кто-то кричит, опускает тут же мокрые глаза, чтобы никто не видел слёз. В холодильнике было не пусто: жалкий кусок дешёвой колбасы. Джон был почти счастлив. Он взял со стола чайный использованный пакетик с блюдичка, заварил, порезал колбасу и с жаждой начал есть. — Не надо! Пожалуйста, постой!— кричала мама из соседней комнаты, пока были слышны приближающиеся шаги отца. Он кричал на неё в ответ. Дверь на кухню открывается: мама схватилась за руку отца и повисла, пытаясь задержать. — Отродье. Я знаю, что ты куришь,— вопил отец, брызгая слюнями. Тело похолодело, сердце упало, прошибло холодным потом. Что он знает..? Неужели он нашёл сигареты в куртке? Нет, он не курил. Брал сигареты только, чтобы у него стреляли. Для вида, что он "крутой" в кругах школьников. Нет! Не может быть. — Отцепись!— кричит чудовище, махнув рукой. Мама отпустила руку, пока отец не взял её за волосы, резко ударив голову об стол. Джон увидел картину будто в замедленной съёмке. Вот кровь брызнула на стены. Писк. И мама с грохотом падает на пол. — Мама! Отец подходит ближе, наровясь ударить. Вены на руке его вздулись от напряжения. Джон, не глядя, бьёт ножом в живот. Отец шарахается от удивления, чувствуя нарастающую боль. Небрежно руками обхватыает бок. Руки то на живот, то перед собой. Руки в крови. Джон толкает в плечо отца, пока тот не упал, и набрасывается, снова и снова нанося колющие раны. Он бил так, как никогда раньше. С жаждой, ненавистью. Это конец. Отец лежит в собственной луже крови. Видны кишки, кости. От этого вида подкатила тошнота к горлу. Мерзость. Джон будто проснулся, бросается к маме, тряся её за плечи. Она мертва.