У Гена чёрный мерседес, пять тузов в рукаве и наглая улыбочка засранца...

      — Блядь.         Ген еле успевает войти в каюту и сбросить обувь, как его снова прижимают к стене. Сенку пытается контролировать ситуацию, держит сильно, дразнится, не даёт себя поцеловать, но Ген больше не собирается сдерживаться. Он сильнее.         Ген высвобождает руки из захвата, берёт Сенку за челюсть и грубо впивается в его заносчивую ухмылку. Нежничать с Сенку он будет позже, когда выбьет из него всю дурь, желательно вместе со стонами и оргазмами.         Сенку пытается перехватить инициативу, вырваться, только Гену это и надо. Чем больше Сенку сопротивляется, тем сильнее в груди разгорается огонь соперничества. Сенку хочется сломать. Уничтожить. Присвоить.         Поцелуй окрашивается до странного сладким привкусом крови.         — Блядь, как же долго я этого ждал, – выдыхает Ген в искусанные губы.       — Играть с тобой было весело, – Сенку уворачивается от нового поцелуя и в отместку остро кусает Гена за кадык. Ген шипит.       — Ненавижу тебя.       — О, я вижу.       — Я серьёзно.       — Если ты «серьёзно», то хватит болтать и скорее покажи, как ты меня ненавидишь.         О, Ген покажет.         Он хватает Сенку за горло и тащит к кровати. Тот хрипло смеётся, пытается вырваться, но Ген роняет его на матрас, прижимает руки и голодно осматривает. Впервые ему дают возможность увидеть Сенку таким.         Открытым.         Жаждущим.         Преступно доступным.         Гену хочется верить, что это по-настоящему.         Потому что усомниться в реальности легко. Мир подобен сну. В дымчатом полумраке космической каюты границы размываются, теряются в тонком блеске чешуек на скулах, тонут в опасном огне бордовых глаз, увлекаются влажным длинным языком, что так зазывно проходит по тонким губам…         Ген осматривает Сенку с головы до пят.         На нём непозволительно много одежды.         — Раздевайся.       — Так раздень.         Ген медленно отпускает зажатые руки, ожидая нового витка сопротивления, но Сенку вдруг покорно откидывает голову, прикрывает глаза и как будто урчит. Ген потом спросит, откуда исходит этот маленький животный звук.         Сейчас Гена очевидно просят продолжать.         Руки останавливаются у шеи. Сломать бы её, и дело с концом. Сжать, перекрыть доступ к кислороду, или чем там этот Сенку дышит, а потом пуститься в межгалактические бега в жалкой попытке добраться до родной планеты и вернуть себе нормальную жизнь.         А была ли у Гена нормальная жизнь хоть когда-нибудь?         Его вырвали из мира полного опасностей и предложили взамен то же самое, только теперь в прямом смысле вселенских масштабов. Вот это карьерный рост. А пенсионные отчисления и страховку дадут?         Ген оттягивает ворот Сенку, взгляд приковывает перламутровый флёр ключиц, в голове резко становится пусто. Ген в блаженной мыслительной тишине на одном зове бессознательного наклоняется к открывшемуся кусочку, размашисто лижет и заключает:         — Вкусный.         Ген запускает руки под одежду, наслаждаясь ощущениями. Он ещё не видит, но уже чувствует напряжение в мышцах и упругую силу. Гену на мгновение кажется, что он поймал змею. Он задирает ткань, срывает её через голову Сенку… И замирает. Сочетание гибкой тонкости и мощи живого мрамора воплощается в теле, созданном далеко за пределами Земли. В пылу страсти, под обманом маскировки Ген не заметил в пирамидах, но теперь различия видны чётко: больше рёбер, иные пропорции, белая кожа — Гена поражает, как легко ему даётся осознание факта, что перед ним не человек. Не человек, Ген! Бойся! Бойся, а не возбуждайся! Но куда там, Гена ведёт сильнее пропофола внутривенно. Он медленно, почти благоговейно касается губами обнажённой шеи, спускается ниже, проводит языком, продолжает смаковать и тихо выдыхает во влажный след. Его влечёт к Сенку на ином уровне. Ген хочет залезть ему под кожу и слиться воедино, наплевав на все биологические различия. Сенку утверждал, что базово секс его вида не сильно отличается от человеческого?         Ген собирается проверить.         На ощупь Сенку, как дорогой сатин, гладкий и прохладный, Ген исследует его ключицы, грудь, живот, целует, кусает, слушает шумные вздохи и продолжающееся урчание, ловит пальцами нетерпеливую вибрацию, зализывает наливающиеся синим пятна — Ген давит в себе глупое желание извиниться. Ему не стыдно. Ему выписали индульгенцию на всё с тех пор, как украли с родной планеты. Или, может, ещё в тот день, когда отвели в кокаиновый подвал? Или во время первой встречи в казино?         Где точка отсчёта в этой системе?         — Ты слишком много думаешь. Посмотри на меня.         Дело не в приказе. Ген смотрит, потому что сам хочет.         Сенку всё ещё выглядит на шестнадцать, максимум на восемнадцать с натяжкой. Ген бы ему алкоголь без удостоверения точно не продал. От этих мыслей больно в сердце. Всё кажется болезненно неправильным. Но вот их взгляды встречаются, Сенку коротко усмехается… У Гена сбивается дыхание.         На грудь падает бетонная плита.         Он на дне Марианской впадины.         В каюте образовалась гравитация Солнца.         Ген не может вдохнуть. На него смотрят сотни тысяч лет мудрости и знаний.         — Твою мать, я хочу упасть тебе в ноги и молиться, – Ген жмурится, не вынося препарирующего взгляда Сенку.       — Я не против, но предлагаю поклоняться мне более приятным образом.       — Тебе двести шестьдесят тысяч лет, мне тридцать пять. Просто тридцать пять. Даже не триста пятьдесят. На фоне твоего опыта я не смогу сделать ничего похожего на «приятный образ».         Сенку смеётся, как смеются родители над несмышлёным чадом. Ген рычит, не скрывая раздражения.         — Знаешь, а ведь это тело сейчас в самом разгаре пубертата, – Сенку приподнимается на локтях, выдыхая Гену в ухо. – Гормоны, чувствительность, фантазии, все дела. Ты прав, когда мне восемьдесят, мои сексуальные порывы становятся тише, но стоит снова вернуться в молодость… – Он прижимается к Гену сильнее. – О, ты ещё познаешь прелесть соотношения внутренней биохимии и собственных желаний. Я проходил подобное тысячи раз. Да, мой разум прожил неисчислимое количество лет, но это тело любит секс, и я не вижу причин себе в нём отказывать, как в еде или сне. Я буду заниматься сексом до конца своих вечных дней, и прямо сейчас я хочу сделать это с тобой. Со всей беготнёй у меня давно не было партнёра, я бы даже сказал, что на данном витке развития тебе достался девственник.         У Гена в душе что-то умерло.         — В смысле… Подожди…       — Ну, не успел. Ты расстроен? – Сенку игриво вздёргивает брови, а Гена выжигает изнутри от одной мысли, что кто-то спал с Сенку до него.       — Нет. Нет, не расстроен. Кажется, – Ген сглатывает, – кажется, я собираюсь стать твоим «первым».       — Ну и чудненько. Нас ждут столетия вместе. Или тысячелетия. Только подумай, у тебя появится шанс изучить все мои пристрастия, докопаться до самых извращённых желаний, может, даже, перевоспитать под себя. Поверь, это вечный процесс, тебе не надоест.         Как Ген не кончил от слов Сенку прямо в штаны, он не понял.         Его разрывают несовместимые желания. Сенку хочется выебать: грубо, бесцеремонно, как шлюху. Как он и заслуживает. А трезвый рассудок умоляет быть нежным. Оставить на память о «первом» разе тёплую негу. Ген перебирает в голове все «против» и «за», кажется, он впервые в жизни осознаёт глубинный смысл концепции первого раза. А, значит, выбор должен делать не Ген.         — У твоей расы есть какие-то физиологические особенности, связанные с девственностью?       — Ты имеешь ввиду что-то типа девственной плевры у женщин твоего вида?       — Да.         Сенку снова снисходительно смеётся.         — О, так вот над чем ты так усиленно думал.       — Ответ, Сенку.       — Да-да, конечно, сегодня же я тебе даю ответы, – он обхватывает Гена ногами и закидывает руки на его плечи, – трахни меня уже и перестань засорять свою глупую голову незначительными деталями.         Ген стоически цедит сквозь зубы:         — У тебя три секунды, чтобы передумать.       — Ой, как страшно. Это у тебя три секунды, чтобы решиться, трусливый мальчишка.         Ген держится. Не поддаётся на провокацию. Отсчитывает ровно три секунды и выпрямляется. Он смотрит на Сенку сверху вниз. Ещё не время срываться.         — Я рассчитываю, что ты меня остановишь, если что-то пойдёт не так.       — Да-да, спасибо, что напомнил, я же, наверно, за двести шестьдесят тысяч лет ни разу не проходил секс-просвета.       — Нарываешься.         Безусловно, Сенку нарывается. Нахально улыбается, демонстративно вытягивается на кровати, зазывно открывает уже помеченную шею. Весь его вид кричит: бери меня и хватит тянуть время.         Ген растерян. Разве время — это не тот ресурс, который им как раз-таки можно не считать?         Может быть, на этом Ген и сыграет.         Он медленно, нарочито медленно, тянет штаны Сенку вниз. Сначала Ген понимает, что под ними нет нижнего белья. Потом, сантиметр за сантиметром, оголяется кожа, открываются бёдра, пояс цепляется… И со шлепком освобождается. Гену кажется, что где-то на заднем плане рушится одна из опор его выдержки. С таким же звуком рушились Башни-близнецы, не иначе.         Сенку мимолётно напрягается и с облегчением выдыхает.         Штаны летят к чёрту.         У Сенку не то, чтобы всё совсем незнакомо, но различия, определённо, имеются. По-рептильи гладкое, блестящее, отливает синим, что добавляет эксцентричности, но особенно Гена интересует одна маленькая деталь. Практически, незначительная.         — Где яйца?         Сенку явно недоволен, но терпеливо поясняет:         — Внутри. Моему виду не нужно охлаждать их, мы сами по себе холодные. Сперматогенез происходит при температуре тела.         Ген завидует. Удобно. А вот что не удобно, так это отсутствие выраженной крайней плоти. Здесь потребуется много смазки. Даром, с кончика уже во всю сочится прямо на подтянутый живот.         — Какие-нибудь особые инструкции будут?       — Когда тебе придётся выживать на чужих планетах, никто инструкции не даст, разбирайся сам.       — Прости, что мне придётся делать?         Сенку уже не скрывает раздражения.         — Полетать в космосе без скафандра, если не продолжишь!       — Ну и куда ты так торопишься?         Ген плавно спускается ниже, желая рассмотреть то, с чем придётся работать. В целом, всё действительно знакомо. Даже идиот бы разобрался, где задница, а где…         Ген не сдерживается и медленно проводит языком по всей длине. Движение получается долгим, размеренным, а в конце становится особенно сладко. То ли от тихого хриплого выдоха Сенку, то ли от попавшей на язык выступившей влаги. Ген пробует на вкус второй раз. Вздох и сладость повторяются. Не понятно. Надо провести ещё один эксперимент. И ещё.         И ещё.         На голову Гена опускается рука, но Ген не согласен. Он перехватывает кисть, сжимает её до болезненного шипения Сенку и продолжает медленную пытку. Размер большой, торопиться не стоит. Во рту становится ещё слаще. Как будто Гену снова пять, и он пытается откусить от того блестящего огромного карамельного яблока с рождественской ярмарки.         Он его украл.         Грешный вкус жадности и соблазна.         Безумно сладко.         — Ген… Ген. Чер-рт! Асагири!         Ген слышит, но не видит причин останавливаться. Сенку пытается вырвать заблаговременно схваченные руки. И у него даже получается. Только Ген хитрее. Он успевает пропустить Сенку глубоко в горло и застывает в этом положении, наслаждаясь мелкой дрожью.         Это ещё не финал, но очень близко. Так близко, что Сенку, явно намеревающийся оттащить Гена от себя, замирает, поражённый ощущениями, и Ген пользуется этим, чтобы уронить притихшего строптивца за край.         Он медленно приподнимается и резко опускается навстречу дёрнувшимся бёдрам. Медленно — и снова вниз. Ещё раз, медленно…         Сенку громко вздыхает, отмирает, хватает Гена, но не оттаскивает его от себя, а, наоборот, насаживает глубже. Ген расслабляется. Это ровно то, чего он и добивался. Скользкий кончик идеально проскакивает в самую даль, тело бунтует, но Ген усилием воли остаётся в этом положении — тягучая сладость перетекает за край и заливает язык.         Много. Бурно.         В пять Ген так и не смог целиком съесть то яблоко. В тридцать пять он сожрёт всё.         Отстраняется Ген так же медленно, как и довёл Сенку. Он не проронит ни капли, он проглотит всё. Он должен показать упрямой твари, что может выдержать больше. Гораздо больше. И это только начало.         Ген ловит горящий взгляд и облизывается.         — А ты быстро, – хрипло шепчет он. – Даже для девственника.         Сенку молчит. Только страшно улыбается. Как будто это он здесь правит бал и решает, что будет дальше. О, нет, Ген на это не купится. Он аккуратно проводит по бёдрам, целует разбуженные мурашки, поднимается выше, оставляет издевательски нежные поцелуи под рёбрами и чувствует, как там, в глубине, сильно-сильно бьётся сердце.         Правда, кое-что не сходится.         Ген смотрит вниз и с интонациями натуралиста заключает:         — У тебя всё ещё стоит.       — А ты сделал что-то, чтобы он упал?         Гену требуется время, чтобы сложить два плюс два. Вот же черт ползучий.         — Сколько?       — М? – Сенку изображает, будто не понял вопрос.       — Сколько раз ты теоретически можешь кончить? – терпеливо поясняет Ген и для пущей доходчивости проводит кулаком по всей длине.         Сенку сладко вздрагивает, на мгновение теряя фокус во взгляде, и жарко выдыхает:         — Узнай.         О, Ген узнает.         Ген всё ещё одет. Сенку полностью обнажён. И этот контраст поднимает из глубин искажённой миллионами социальных ролей души Гена порочную страсть — выжигающее рассудок желание брать, не спрашивая. Гену не интересно, как сильно его собственное тело жаждет секса, он в доспехе из ткани, а на лице маска безжалостного патологоанатома, которому дали уникальный образец.         Ген забыл, но теперь он вспомнил. Он всегда мечтал быть тем, кто разрушает.         Сенку, видимо, по-животному чуткий на изменения настроения, замирает. Ген нависает над ним и смотрит прямо в глаза.         — Я знаю, что ты хитрая, умная змейка, и что у тебя припасено много секретов, но я сниму с тебя чешую. – Ген азартно скалится уже в сантиметре от лица Сенку. – Обещаю, – он коротко лижет уголок приоткрытых губ, – я разгадаю каждую твою особенность. Каждую твою тайну. Хочу видеть, как ты ломаешься. Как доходишь до грани. Снова и снова. Обещаю, я вытрясу из тебя всё, даже если внутри ничего не останется, я продолжу выбивать из тебя удовольствие, пока ты не взмолишься и не попросишь остановиться. А когда это случится, я продолжу. Слышишь, дружочек Сенку? Продолжу.       — Много болтаешь.         Ген еле сдерживает позорный стон, стоит Сенку прижаться к его паху.         Играет по-плохому.         Ген грубо переворачивает Сенку лицом в подушку. Тот тут же приподнимает бёдра, пытаясь уменьшить контакт с тканью, а Ген с размаху заряжает по заднице. Сенку на мгновение — на долю секунды — но всхлипывает. Этот несдержанный всхлип делает Гена диким. Он бьёт снова. И снова. Бьёт не церемонясь, однако, увы, больше звуков извлечь не получается.         Тогда Ген впивается в задницу зубами. Если бы не остатки здравого смысла, он бы вырвал из Сенку кусок. А что, пусть полежит в регенераторе, подышит водой, сука такая.         «Сука такая» дрожит, но упорно молчит. Даже урчать перестала. Что за великое упорство!         Ген проводит рукой вдоль позвоночника, останавливается у шеи, пальцами перешагивает трогательно торчащие позвонки, а затем резко зарывается Сенку в волосы, поднимая за них голову. На пальцах и губах Сенку синеет кровь.         — Ну и зачем ты сдерживаешься?         Сенку бросает вызывающий взгляд, но тут же жмурится, стоит Гену сжать его волосы сильнее.         — Отмалчиваешься?       — Смотрю, совсем заткнуться не можешь.         Голос Сенку тихий, сорванный, каждое слово произнесено с усилием — чётко и непокорно. Для Гена он как красная тряпка.         Ген бросает голову Сенку и продолжает истязать его шею, спину, ноги… Он хочет пометить каждую клеточку. Чтобы утром, которое технически здесь никогда не наступит, на Сенку не нашлось ни сантиметра живого места. Чтобы он ходить не мог. Чтобы остался навеки в этой постели. Урчал покорной ящеркой, смотрел своими умными глазами и улыбался Гену. Только Гену.         Ген не думает, сколько людей Сенку уничтожил. Это не месть за человечество. Им движет исключительно эгоизм.         Довольный работой, Ген осматривает Сенку. Выпоротый, искусанный, тот всё ещё держится, пытается приподняться, чтобы не тереться пахом о простыню. Тогда Ген видит, сколько из него натекло.         — Вот же развратник. Это у всех подобных тебе или ты особенный?         Не ожидая ответа, Ген подхватывает явно улетевшего в другую галактику Сенку и садится с ним у изголовья кровати. Спина Сенку на груди Гена, а руки Гена блуждают по новым открывшимся территориям. На контрасте прошлой боли нежные прикосновения вырывают из Сенку тихий вздох облегчения. Этот кроткий вздох кажется ценнейшим сокровищем. Ген мягко поворачивает лицо Сенку к себе и трепетно целует перепачканные губы.         Сенку почему-то весь сладкий и тонко пахнет камфорой. Вряд ли Ген настолько сошёл с ума от страсти, чтобы чувствовать фантомные вкус и запах, потом он обязательно спросит, почему так, но сейчас он утопает в ощущениях. Целоваться с Сенку, как идти по тропическому лесу с медовой конфетой во рту. Ген думает, что на родной планете Сенку всё было такого вкуса и запаха.         Эта мысль вытравливается в сознании чётким негативом. Становится больно от одной только идеи, что Сенку когда-то действительно был восемнадцатилетним мальчишкой со своими друзьями, хобби, планами на будущее. Может, двести шестьдесят тысяч лет назад он даже был влюблён, аккуратно познавал границы, дарил нежность, так же сладко целовался и пах для кого-то эвкалиптом…         Ген пытается понять, как ему теперь быть.         Разомлевший под мягкими ласками Сенку снова урчит. Интересно, он этот процесс не контролирует?         Ген мягко гладит прохладное тело, разминает напряжённые бёдра, ждёт, пока Сенку, как пригретая ящерка, доверится и расслабится. Ген бы, конечно, на его месте этого не делал, но разве сейчас об этом речь? Сейчас речь о том, чтобы претворить брошенные угрозы в жизнь. Действительно, как и предвещал Сенку, докопаться до всех его извращённых желаний, изучить пристрастия… Перевоспитать под себя…         Кожа нагревается под ласками, пряные искры камфоры набирают интенсивность.         А, может, Ген и не против провести тысячелетия вместе. Если это такая проверка, то ему не страшно.         Он не сразу замечает внимательный взгляд.         Сенку молчит, по-лисьи улыбается и явно изучает провалившегося в медитативное состояние Гена.         — Что?         Гену традиционно не отвечают, но продолжают хитро смотреть и аккуратно подставляться под руки. Кажется, Сенку нравится.         — Нравится? – озвучивает догадку Ген.         Урчание усиливается.         От немого согласия Ген наконец смелеет и кладёт ладонь на пах. Новый выдох на грани стона становится ему наградой. Там мокро. Не по-человечески мокро. С живота Сенку стекает всё, что насочилось за это время. Ген собирает влагу, коротко целует Сенку в плечо, и подушечками пальцев, на пробу, пробегается по всей длине, невесомо задерживаясь у кончика. Сенку мгновенно напрягается, Гену даже кажется, что он сейчас попытается сбежать, но Сенку, наоборот, прижимается и безропотно раскрывается сильнее. Хорошая реакция.         Ген обхватывает Сенку уже целиком, двигается неторопливо, великодушно позволяя привыкнуть к новым ощущениям. Движения плавные и естественные, Ген чувствует, что всё делает правильно.         — Похоже, ваш вид оставил функцию смазки на самцов?         В подтверждение в кулаке скапливается новая порция. Сенку стискивает зубы, дёргается, но всё ещё выглядит слишком сосредоточенным. Он с таким же лицом и разрабатывал свои коварные планы, Ген уверен.         Вторая рука продолжает гладить, по привычке опускается ниже, но находит там лишь гладкую пустоту. Сумасшедшее ощущение. В любой другой ситуации Ген бы решил, что попал в кошмар. Отчасти, так оно и есть, но кто кому станет кошмаром — вопрос сугубо практический. Геном собирались воспользоваться, превратить его в пыль — очередную букву на страницах многотомной исторической энциклопедии, но теперь он держит в руках всадника апокалипсиса масштаба его планеты и собирается выбить из него всю дурь. Гену дают шанс показать себя.         В пять, будучи невинным сиротой протестантского приюта, Ген пел на паперти, что, пойдя долиною смерти, не убоится зла. В тридцать пять он понял, что бояться действительно нечего. Злее его никого и нет.         Возвращаясь к делу: несмотря на неестественную пустоту внизу, кое-что интересное Ген всё-таки находит. До задницы он доберётся позже, Сенку недвусмысленно дал понять, что и два оргазма для него не предел, значит переходить непосредственно к процессу ещё рано. А вот изучить эту странную впадину…         Сенку рычит, когда Ген вкладывает в неё пальцы. Он давит не сильно, просто проверяет, смазывает вход и погружается на миллиметр.         Сенку рычит громче.         Ген, ведомый потоком, проникает чуть глубже.         Рык повторяется.         Тогда Ген понимает, что Сенку пытается скрыть стоны.         — О, я нашёл нечто стоящее.         Пальцы погружаются ещё дальше, аккуратно, без резких движений. Сенку хватает Гена за руку, но не может оттащить её от себя. Или не хочет. Ген скользит внутрь то одним пальцем, то другим, то пытается просунуть оба. А второй рукой продолжает размеренно доводить Сенку. На особо удачных моментах Ген чувствует, как Сенку весь сжимается.         Единственное, что Гену не нравится — опять воцарившаяся тишина в комнате.         Будучи человеком ебущимся на постоянке только с работой, партнёров Ген менял, как перчатки. А если учитывать, что он в принципе не имел привычки носить перчатки, кроме как в антисанитарных условиях или зимой, то в периоды особого засилья микробов одиночества он шёл в клуб, находил там задницу посимпатичнее неважно какого пола, проводил пару часов в разных плоскостях и больше никогда с вышеупомянутой задницей не пересекался. А когда в душе завывала вьюга, просто вскрывал дорогой коньяк, заваливался к Касеки в кабинет, наливал заодно и «дорогому генералу», а затем как бы невзначай спрашивал, когда там следующая миссия. Касеки обычно всё понимал и загружал работой до бессознанки. То, что нужно.         Так что к своим годам Ген обладает внушительным поверхностным опытом. И этот опыт не совпадает с тем, что он испытывает прямо сейчас. Все его партнёры любили издавать звуки. Громкие и пошлые. А молчаливые ядовитые змейки в руках Гена оказываются впервые. Это раздражает и подстёгивает одновременно.         Сенку хочется сделать больно, но пытка болью пока не возымела успех. Значит, пора пробовать новые приёмы.         Ген ускоряется, чутко следя за лицом Сенку. У того трогательно сведены брови, поджаты губы и закрыты глаза. На уголках в тени белых ресниц спрятались еле заметные неконтролируемые слёзы. Очаровательно.         Время добавить остроты.         Ген проталкивает пальцы внутрь аж на две фаланги и проворачивает.         Сенку распахивает невидящие глаза. Рот открывается в беззвучном крике.         — Пошёл процесс.         Внутри впадины Ген нащупывает пульсирующую венку. Он пытается прижать её, но внутри слишком скользко, она убегает из-под пальцев. Хотя, если засунуть третий…         Теперь Сенку не кричит беззвучно и даже не рычит. Он надсадно хрипит, как будто пробежал по пустыне десяток километров без воды. Его лихорадит и трясёт. Ген уже чувствовал похожую дрожь. Скоро будет взрыв.         — Давай. Ну, давай, – шепчет Ген в ухо. – Сделай это. Для меня. Я хочу, чтобы ты кончил. Будь хорошим мальчиком, покажи, как ты это делаешь.         Сенку путает вдох с выдохом. Замирает. И срывается.         Он всё ещё не скулит и не стонет. Но текущие по щекам слёзы становятся красноречивее любых звуков. А, главное, это только начало.         Сперма заливает грудь Сенку и пальцы Гена, выплёскивается сильным потоком в несколько судорог. В ложбинке мышцы тоже сладко сокращаются. Сенку, крепко державшийся за Гена, обмякает, и тогда Ген решает, что пора совершить преступление.         Он продолжает двигать пальцами внутри и второй рукой по всей длине.         Сенку никто не отпускал. Ему никто не позволял расслабляться.         Это был первый раз, когда Ген услышал его стон.         — Вот твоё слабое место, да, дружочек? Я нашёл его.         Ген наслаждается пыткой, Сенку дёргается, однако Ген не был бы успешным агентом, не умей он держать захват. Ему приходится вбирать, но, в конечном итоге, он оставляет ложбинку и сгибом локтя фиксирует шею.         Сенку выгибается дугой, царапается, пытается укусить, мечется, а у Гена в голове революция. Оказывается, всё это время можно было так. Бросить Сенку на стол в штабе и отыметь прямо перед тем сраным стостраничным отчётом. Схватить и трахнуть на кухне, пока подгорает яичница. Загнуть и выебать на троне какого-то там фараона. А потом повторить те же действия в купальне. И ещё в каждом углу для профилактики.         На задворках воспалённого сознания мелькает здравая мысль, что это не Ген здесь правит бал, а ему великодушно позволяют, и… Зря он это подумал.         Желание изничтожить, добраться до самого нутра, увидеть истинные эмоции, страхи — перетекает через край, как кипящая вода.         Ген сжимает локоть сильнее, а второй рукой срывается в беспощадный, карающий темп.         Сенку недвусмысленно вырывается.         — Не делай вид, что тебе не нравится.         Но Сенку вряд ли слышит. Он шипит, извивается и всё-таки умудряется заехать Гену аккурат в солнечное сплетение.         Ген рефлекторно отпускает.         Ему кажется, что только что он подписал себе смертный приговор.         Оба сидят на постели, пытаются вернуть дыхание и смотрят ненавидящими глазами. Ген не знает, как выглядит сам, но зрачки Сенку расширены до предела. Сенку похож на хищника, собирающегося сделать прыжок.         Ген действует на опережение. Играет хорошую мину при плохой игре.         — Ты помнишь, – дыхания хватает только на пару слов и от этого становится смешно, – что всегда… можешь попросить меня… ха-ха… остановиться?         Сенку потирает шею, его лицо смягчается.         — И как бы я это сделал с пережатым горлом?         Ген падает на бок, держась за всё ещё спазмирующие рёбра и хихикает. Сенку смотрит на него сверху вниз, как на идиота. А Ген и есть идиот. В голове пусто, по телу разливается лёгкость. Он протягивает руку и мягко гладит трогательные голые коленки Сенку.         — Знаешь, я хотел тебя убить.       — О, я почувствовал.       — Странно, что ты был против, конечно.         Ген ловит взгляд Сенку и нежно, виновато улыбается.         — Мне дадут ещё один шанс?       — Убить меня?       — И это тоже.         Сенку грациозно подползает ближе, лёгким жестом указывает лежащему на боку Гену, чтобы он перевернулся на спину, и садится сверху.         У Гена сбивается еле восстановленное дыхание.         Приглушённый свет путается в белых растрёпанных волосах Сенку, поджигает искры спрятанных под кожей чешуек, подчёркивает рельеф длинных тугих мышц…         — Блядь, ты неземной, – Ген не контролирует собственную речь.       — Да неужели.         Горящие тёмным огнём красные глаза сродни откровению. Если дьявол выглядит так, то каков же тогда, простите, бог?         Ген аккуратно, боясь, что его оттолкнут, касается прохладного живота, очерчивает мышцы, спускается вниз, мягко гладит бёдра. Он специально избегает плотных и грубых касаний, он правда пытается извиниться.         — Давай подведём промежуточные итоги, – Сенку безжалостно проезжается задницей по паху Гена. Еле унявшееся после удара поддых возбуждение мгновенно бьёт в мозг. – Я оценил, как ты работал с новым для тебя контекстом. Неплохо. На троечку.       — А мы в какой системе оценивания? Пятибалльной или десятибалльной? – Ген аккуратно поддаётся вперёд, как бы невзначай.       — Стобалльной. – Сенку уходит от прикосновения.       — Эй!       — Ты слишком увлёкся, потерял самоконтроль. Сосредоточился на частном, упустив общее. Ошибка новичка.       — Извините, профессор, – лукаво улыбается Ген, – я бы записал, но забыл свою тетрадь дома.       — Какой рассеянный студент мне попался, – Сенку неожиданно принимает игру. – С дырявой головой.       — В свою защиту скажу, что в голове мне дырок ещё не делали.       — Это радует, – Сенку, вытягивается и так уютно устраивается у Гена на груди, как будто всегда там и был. Будто их обоих специально вылепили друг для друга. – Но отработка всё равно не помешает. Чисто в педагогических целях. Работа над ошибками.       — Я готов.       — Жди, – Сенку лениво зевает.         Уютная поза, в которой они оказываются, совсем не похожа на их привычное взаимодействие. Неожиданно, но Гену мерещится, что это самое естественное для них состояние.         Ген мягко гладит Сенку по спине.         Ещё несколько минут назад Ген боролся с тайфуном, а теперь качается на мирных волнах. Штиль — издевательство для отважного моряка. Оставалось надеяться, что это глаз бури. Не стоит расслабляться. Только не с Сенку.         Каюту опять наполняет урчание.         О да, Сенку знает толк в изощрённых пытках.         Ген боится двигаться. Ему, может быть, ну прям совсем капельку, но правда стыдно. А с другой стороны, какого чёрта? Никто же Сенку за язык не тянул, когда он давал карт-бланш? Нет. Ограничения обсуждались? Тоже, нет. Ну а случайные побочные эффекты, это так… Состояние аффекта, товарищ прокурор. Шёл-шёл, увидел райское дерево и обворовал. Голодный был.         — Так мне дадут второй шанс? – Ген аккуратен до невозможности и прямолинеен до предела.       — М-гм, – Сенку подставляется под ненавязчивые поглаживания. Он не выглядит как тот, кто настроен на активные действия.         Тогда Гену впервые приходит в голову сменить тактику.         — Что я могу для тебя сделать? – спрашивает он.       — Ого, – Сенку крайне правдоподобно изображает удивление. – За этот вопрос я готов повысить оценку до четырёх!       — Я серьёзно, – Ген не намерен отступать. – Расскажи о своих желаниях.       — Мои желания и твои возможности, это два не пересекающихся круга.         Ой, задрал. Ген смиряется, выдыхает и терпеливо прикрывает глаза:         — Хорошо, можешь не говорить.         Ген всё ещё одет. Видимо, и правильно, что не раздевался. Не понадобится. Сенку выводит на плече Гена узоры, перебегает пальцами с ткани на кожу и обратно.         Это приятно.         — Хочу, – неожиданно бурчит Сенку, – чтобы альянс перестал требовать от меня приходить на совещания, чинить корабли и налаживать межгалактические пути, хочу слоняться по вселенной, хочу лезть в чёрные дыры, гонять курлыконов, смотреть, как взрываются звёзды и рассеиваются галактики, а не сидеть на одной планетёнке почти безвылазно и отчитываться, хочу…         Сенку перечисляет, а Ген понимает. Он, чёрт побери, прекрасно его понимает. Ген никогда не «гонял курлыконов», кем бы они ни были, но, если их можно погонять, а потом посмотреть, как взрываются звёзды, почему бы и да? Звучит интересно. Явно интереснее стостраничного отчёта.         Сенку не похож на того, кто серьёзно жалуется — он ворчит, как старый дед, но Ген отметает форму и погружается в содержание.         Тогда Ген осознаёт потрясающее: Сенку больше четверти миллиона лет, а он всё ещё чего-то желает.         Существу уровня бога так и не наскучила жизнь.         Ген не знает, добровольно ли Сенку возложил на себя эти обязанности, или альянс на самом деле жестокая авторитарная структура, которая держит всех за яйца. Что-то подсказывало Гену, что всё вместе, но ему вдруг стал ясен смысл происходящего.         Пока Ген держал Сенку, он его ограничивал.         И, возможно, Сенку проверял не способность Гена держать ситуацию под контролем, а отпускать и позволять процессам происходить.         — Хочешь, я сделаю тебе хорошо? Так, как ты попросишь. Так, чтобы ты отключил голову хотя бы на время.         Сенку приподнимается на груди Гена и одаривает его непонятной улыбкой. Ген тушуется, отводит взгляд. Понимает, что продолбался. Он не предлагает решение, он предлагает сомнительное обезболивающее. Наркотик, единственный плюс которого — отсутствие сушняка по утру. И то, спорный момент. Возвращаться в реальность после грёз всегда больно.         — Хочу.         В этот раз Сенку сам целует Гена.         Поддаётся вперёд и чувственно приоткрывает губы. Он не торопится, двигается размеренно, зарывается пальцами в волосы, хватает, оттягивает до лёгкой боли: идеальной, на грани — не достаточной, чтобы вырываться, но достаточной, чтобы ощутить дыхание власти.         Ген не понимает, что происходит.         Сенку играет, ходит по острию. Разжимает волосы, нежно проводит за ушами, спускается к шее, находит пульс и на мгновение придавливает, намекая, что он мог бы сделать. Ген застывает, а Сенку усмехается в поцелуй и ведёт ниже. Находит опасную впадину меж ключиц… Ген не может расслабиться. Грудь, рёбра, солнечное сплетение, живот — не торопясь, даже не раздев, Гена изучают. Сенку чётко знает, что ищет. Тысячу и одно слабое место. Он с хирургической точностью держит между возбуждением и паникой, но не переходит черту.         Гену хорошо. Гену очень хорошо.         Под выверенными движениями и без того разгорячённое тело снова разгоняет кровь. Это безумие какое-то. Несколько лёгких, но точных касаний бьют в мозг коктейлем Молотова. А Ген, простите, что снова напоминает об этом, всё ещё одет! Сенку творит с ним чёртову тёмную магию.         — Как ты это делаешь? – Ген разрывает поцелуй, в надежде хоть так остудить голову.       — Что именно? – лукавый тон Сенку намекает, что он прекрасно понимает суть вопроса, но хочет, чтобы Ген сам озвучил факты.       — Я чувствую, будто ты меня взломал.         Сенку легонько запускает пальцы под ткань и почти невесомо проводит по напряжённому животу. Ген готов выть.         — Прекращай! Это я должен сейчас тебя ублажать, а не ты меня!       — Извини, я не любитель трахаться в одни ворота, – Сенку усиливает контакт. Кожа к коже. Ген сейчас сдохнет.       — Да что б тебя! – Ген неосознанно вздрагивает, когда Сенку задевает местечко около края штанов.       — О, хороший брюшной рефлекс, с этим можно иметь дело.         Гена точно препарируют.         — Черт, просто позволь мне тоже.       — Разве я тебя держу?         Ген запоздало понимает, что его правда никто не держит. Он сам себя привязал, подчинившись неожиданным ощущениям и безошибочной точности. Теперь ему показали, как надо.         Хочется повторить.         Ген на пробу оглаживает спину Сенку, чутко следуя за интуицией. Разум не поможет. В его руках не мужчина и даже не женщина, тело Сенку только внешне похоже на человеческое, на самом деле к происходящему надо относиться максимально серьёзно. Если Ген и представлял когда-нибудь внеземной контакт, то точно не так.         Более… Приземлённо.         Ген вспоминает, как Сенку просил прикоснуться к нему в пирамидах. На просьбу это было похоже, как ад похож на санаторий, но Ген повторяет тот же путь, что Сенку прошёл тогда: шея, плечи, руки, запястья… И мягко переплетает пальцы. Всё иначе. Глаза Гена открыты, теперь он видит насколько Сенку тактилен. Он любит кусаться, прижиматься, ластиться. А пальцы очевидно его эрогенная зона. Сенку прикрывает глаза и весь отдаётся этому движению.         — Молодец. Продолжай.         Они держатся за руки и целуются, словно подростки. В мире пошлости такие тонкие вещи перестали восприниматься интимно. Выцвели. Стёрлись на фоне пёстрой вульгарности. Так думал Ген. Сенку же показал, каков секс на самом деле.         Он стонет, и на этот раз добровольно.         Пройдут столетия, тысячелетия, миллионы, Ген будет помнить этот стон, как сейчас.         — Теперь можешь быть чуть грубее, – Сенку шепчет проникновенно, а Ген мотает головой.       — Позволь мне ещё немного насладиться тобой так.         От этих слов в Сенку явно что-то ломается, потому что он покорно падает в следующий поцелуй и стонет громче. Ген тает. Они оба тают. Во рту опять растекается сладость.         Ген аккуратно, очень — очень нежно освобождает одну руку. Он не хочет торопиться, просто ему стало интересно, насколько плотски Сенку воспринимает происходящее. Ген гладит живот, доходит до низа…         У него есть парочка вопросов.         — Я уверен, здесь был твой член.         Идеально гладкий пах ощущается ещё страшнее, чем когда Ген в первый раз обнаружил там отсутствие яиц.         Сенку смеётся.         — Ты исключительно внимателен.       — Только не говори, что он у вас, как хвост, может отвалился… О, нет, прости меня! – Ген мечется, изображает поиски члена по всей кровати, но на самом деле он без шуток действительно боится его найти под подушкой.       — Не переживай, он просто отработал своё. Нет смысла держать его снаружи, если яйца пусты.       — Оу, – доходит до Гена. – То есть… Мы закончили?       — Только если ты хочешь, чтобы мы закончили.         Ген в который раз нихрена не понимает, поэтому решает отвечать честно.         — Я не хочу заканчивать. Мне кажется, я готов заниматься с тобой сексом сутками.         Сенку ответ явно радует.         — Раздевайся.         Так быстро штаны и рубашку Ген с себя ещё не сбрасывал.         Сенку с нескрываемым удовольствием осматривает Гена. Ну да, Ген хорош, он не спорит, но получить пусть и молчаливую, но похвалу от принципиально иного существа всё равно лестно. Интересно, насколько Ген вписывается в усреднённые стандарты вселенской красоты? Вот Сенку — красавчик. Гена не переубедить. Особенно любопытно, как Сенку выглядит в зрелом возрасте. Гену хочется верить, что рано или поздно, он насладится Сенку во всех его «агрегатных» состояниях.         — Давай продолжим, – Сенку облизывает губы. Он не приказывает, но Ген искренне рад, что уже успел сесть на кровать обратно. По ногам пробегается позорная слабость.       — Ты… правда уверен, что готов? Я имею ввиду, ты кончил два или три раза, для человека это был бы предел.       — Для человека.       — Ты понял о чём я. Ты же сам сказал, что законы эволюции одинаковы. А если яйца, как ты выразился, пусты, нет смысла себя насиловать, я могу подождать, не хочу, чтобы тебе… Эй! Подожди!         Сенку роняет Гена на спину и устраивается у него в ногах.         — Ты хочешь этого?       — Да. Очень.       — Тогда, заткнись и получай удовольствие. Я сам с собой разберусь.       — Сенку, да оста…         В прошлый раз, когда Гену отсасывали посреди штаба, ситуация была иной. Ген старался не смотреть, а Сенку носил маскировку. Теперь мир перевернулся. Сенку открывает рот и демонстрирует всю длину собственного языка. А Ген внимательно смотрит.         Сенку оборачивает язык вокруг.         Ген даже не моргает.         Умный перегретый мозг отключает связь с телом. Ген никогда бы не подумал, что способность отстраняться пригодится во время самого жаркого секса в его жизни. Стоять со спокойным лицом, облитый дерьмом и кровью — пожалуйста. Сохранять трезвый рассудок во время пыток, боли и шантажа — без проблем. Не кончить позорно в первые же секунды, когда герой твоих полугодовых влажных фантазий до упора заглатывает — achievement unlocked.         Но Сенку доберётся до Гена, как бы далеко он ни отлетел. Он позволяет насладиться его глоткой ещё несколько мгновений, а затем выпускает, чтобы снова повторить тот сумасшедший трюк своим благословенным языком. Ген не ксенофил, но вот только что им стал. Сенку сжимает и разжимает кольцо, двигается волнами, задевает чувствительное место, доводит Гена до неконтролируемой тряски в ногах и тут же переползает вниз, сдавливая у основания.         Ждёт, пока Ген отдышится, и повторяет.         Ген пропускает стадию, когда надо было выпрашивать разрешение кончить. Мозг точно забивает на своего хозяина хуй. Точнее, хуй он хозяину и оставляет. Ген хватает простыни, дышит через раз, но не делает ничего, что могло бы ускорить финал или избавить от мучений.         Сенку не останавливается. Он методично делает своё дело, подводя Гена к краю и удерживая в миллиметре от падения. Опять ждёт, пока эйфория перестанет долбить в черепную крышку, и повторяет процесс. Очень быстро промежуток между умопомрачением и вынужденным отдыхом сокращается до нескольких секунд.         — Сен… Ты либо… – как разговаривать, Ген забыл. – Либо туда… Либо того… Бля…         Сенку разворачивает язык, напоследок длинно лижет, причмокивает и прячет во рту. И где он там всё это время помещался?! И почему он такой…         — Синий.         Выносите, Ген окончательно перегрелся.         Сенку непонимающе наклоняет голову.         — Твой язык. Синий. Почему? – Ген еле собирает слова в кучку. Он пьян и соображает с трудом. Видимо, в мире, где Гену уже час не дают кончить есть вещи и поважнее каких-то там оргазмов. Это всё от лукавого. Это всё низкое. Для животных, а не для сложных существ с развитой психикой. Ага. И да, синий язык — это важно. Очень-очень важно. Уже снова торчащий член у Сенку, кстати, тоже синий. Интерес повышается.       — У меня немного другой вид гемоглобина, плюс меньше лимфы и больше сахаров.       — А, вот, почему ты такой сладкий…       — Ты чувствуешь это?       — А не должен?         Гену всё смешно и интересно. Хуже, чем от травы или кокса. Он плавно приподнимается на локтях и заигрывающе протягивает руку. Ему хочется коснуться Сенку хотя бы так. Унять зуд. Гену кажется, что он облако, смотрящее на штормовой океан с неба. Всё очень бурно, но очень далеко.         — Видимо, у тебя чувствительные рецепторы, мало кто из тех, кто меня пробовал, – Сенку делает акцент на «пробовал» и коротко лижет пальцы протянутой Геном руки, – говорил, что ощущает сладость.       — Ты слаще и вкуснее, чем моя первая в жизни конфета, – Ген подаётся выше, и вот он уже лицом к лицу с Сенку, гладит его перламутровые скулы. Перелив чешуек завораживает.       — Метафоры у тебя, конечно… – фыркает Сенку, но от прикосновения не уходит.       — Я серьёзно. Мне было пять, я рос в забытом богом католическом приюте, вместо десерта — хлеб, а учитывая, что у меня не европейские корни, вероятность, что хлеб у меня не отберут чисто из-за желания «побуллить узкоглазого» равнялась нулю, – Ген усмехается и коротко целует Сенку. Всё ещё сладко. – А на рождество я сбежал из приюта, пробрался на главную площадь ближайшего города и на ярмарке увидел «их».       — Их? – Сенку правда как будто заинтересован рассказом и совсем не отвлекает Гена жаркими касаниями.       — «Их», – выдыхает Ген, – карамельные яблоки.         Красные манящие бока сахарных яблок чёткой картинкой встали перед глазами. Такие же грешные, как будто вчера. Неужели, и правда прошло тридцать лет?         — И ты их попробовал? – руки Сенку повсюду.       — Да, – Ген тоже старается порадовать Сенку, – украл и попытался съесть в ближайшей подворотне. Но, знаешь, что самое смешное? Яблоко было настолько холодным и таким большим, что я не смог откусить кусок. Мог только лизать, без возможности насытиться. Так меня и нашли. А потом избили. За воровство и побег.       — Стоило того? – Сенку льнёт всем телом, роняя Гена обратно на постель. Ген смеётся.       — Конечно, стоило. С этого яблока началась моя жизнь. И без него я бы не попробовал тебя.       — Подхалим.         Ген не врёт. После побоев он слёг с простудой и лихорадкой. Ему мерещились эти яблоки, они разговаривали с ним, объясняли, где Ген был не прав и почему он оказался недостоин того, чтобы насладиться ими. В страшном кошмаре он гонялся за ними из раза в раз. Но каждая попытка заканчивалась провалом. Его били, его унижали, ругали и выбрасывали. А потом круг повторялся вновь. Ген упорно, даже в собственной голове, продолжал мечтать о прекрасном вкусе свободы. И ни разу, даже в воображении, не смог его добиться.         За несколько дней лихорадки он пережил годы внутри себя. Из болезни он вышел другим человеком. Злым, расчётливым, и снова злым.         Ген уверен, не случись в его жизни яблоки, Касеки бы не обратил на нелюдимого мальчика с волчьим взглядом никакого внимания.         Не было бы ни волчьего взгляда, ни мальчика.         И не было бы теперь так сладко в объятиях самого опасного существа на Земле.         Так. Синий цвет обсудили, вкус обсудили… О! Пьяный разум резко переключается:         — А кто такие курлыконы?       — Ты в принципе не затыкаешься?       — Ну скажи-и…       — Задрал. Я тебя к ним свожу, обещаю, но вообще-то ты собирался меня трахнуть.         Сенку ведёт бёдрами, и на Гена обрушивается несколько умопомрачительных разрядов. Он коротко всхлипывает, пытаясь повторить ощущение. Сенку же с незнакомым доселе рвением двигается навстречу. С него опять натекло, превратив пространство между ними в горячее скользкое месиво.         Чувствовать это было ещё лучше, чем об этом думать.         — Так что ты там говорил? – быстро шепчет Ген, еле найдя силы оторваться от сахарных губ.       — Вставь в меня, – коротко выдыхает Сенку, ему очевидно тоже не хочется прерывать контакт.       — Ага… – до Гена не доходит смысл просьбы, он полностью растворён в поцелуе. Сколько проходит времени, не ясно. Само время уже перестало иметь значение.       — Ген, – Сенку пытается отстраниться и что-то сказать, но Ген не отпускает. – Ген. Ген, твою мать! Асагири!       — М-м?       — Да выеби меня уже, блядь, сколько можно, задолбал!         У Гена, наверно, случается помутнение, потому что вот он лежит и держит в руках личного бога, а вот его личный бог вжат в простыни и громко кончает.         Ген любуется Сенку, как концом света. Ген заворожён и не здесь.         — Двигайся, двигайся, потом насмо… а-а!         Сенку не договаривает. Ген голодно усмехается, сгибает его чуть ли не пополам и втрахивает в кровать с таким остервенением, будто в океане души наступает самый тёмный час бури.         Будто это их с Сенку последняя ночь вместе.         — Не кончай, – шипит Ген, – терпи, я ещё даже не близко.         Сенку снова содрогается и изливается себе на живот.         — Я же сказал.       — Меньше… болтай. Не оста-ана-а…       — Сам заткнись.         Тело окончательно решает перейти в режим автопилота, послав хозяина в пешее эротическое. Идти, правда, не далеко. «Эротика» трясётся от удовольствия прямо под руками. Сенку дрожит, закатывает глаза, открывает рот, безуспешно хватает воздух, и издаёт звуки, которые человек точно издать не может. Ген боится, что Сенку сломался. Остаётся только доламывать.         Доламывать.         И ещё раз доламывать.         Сенку накрывает новой волной.         Он, что, правда умеет кончать очередями?         — Ты там живой? – Ген спрашивает, даже не подумав убавить темп. Сенку расцарапывает Гену спину, но на контакт не выходит. – Ну, ладно, – Ген и не думал, что ему ответят. – Право остановиться всё ещё за тобой.         Сенку этим правом так ни разу и не пользуется.             — Десять из ста, – лениво выносит вердикт Сенку, лёжа на груди Гена.       — Ты бы знал, как мне насрать, – смеётся Ген в растрёпанную макушку и нежно чмокает взмокший лоб. Он замечает, как из уголка глаза на этот прекрасный лоб залезает какая-то чёрная линия. Ген пытается её стереть, но обнаруживает вторую такую же, только с другой стороны.       — Перестань, что ты делаешь?       — У тебя тут грязь, не двигайся.       — Где? – Сенку сопротивляется, но выходит так себе. Они оба измотаны до состояния, когда встать и помыться — уже подвиг, достойный отдельного эпоса.       — Вот тут, на лбу, не вертись.       — А, понял, отстань от моих временных линий.       — Временных, чего?         Сенку обратно укладывается на грудь Гена, как на горячий камень, и громко протяжно вздыхает, всем своим видом показывая, как же ему не хочется двигаться. Даже рот открывать влом.         — Это индикатор накопленного времени, – всё-таки снисходит Сенку. – Такие линии есть у всех, кто владеет Медузой. Чем длиннее линии, тем больше лет можешь промотать.       — Так вот оно что, – Ген припоминает, что действительно видел их у Сенку. – Я их у тебя подмечал, но они точно были меньше. Я вообще думал, что это ресницы или странная новомодная форма макияжа.       — Что ты там вякнул?       — Ну, мало ли какую фигню там снова молодые придумали…         Сенку очень медленно и очень лениво тыкает Гена в бок.         — Я надеялся, мы прошли стадию шуток про мой возраст.       — Я просто ещё не переключился на шутки про геронтофилию.         Теперь Гена пытаются ущипнуть.         Об прохладного Сенку приятно остужаться. Волны произошедшего ещё не покинули тело, тихо шумя и лаская разум, как ночной прибой. Всё кажется мягким, сонным и правильным. И не важно, что вокруг липкий бардак.         — Отнеси меня в ванную.       — Я готов потерпеть тебя грязного.       — Я сдохну, если не помоюсь.       — Не драматизируй.       — Я почти серьёзен. Мне позарез нужна вода. Ванна уже набрана, только помоги мне…         Видимо, Ген поторопился с расслаблением.         Из последних морально-волевых он встаёт и берёт Сенку на руки. Тот чертовски красив в своей разбитости. На нём с трудом можно найти хотя бы парочку квадратных сантиметров чистой кожи, всё остальное покрыто синяками, укусами и царапинами.         Прекрасная работа.         У зеркала в ванной Ген оценивает и своё состояние и приходит к выводу, что всё-таки выиграл эту битву. Он сохранился лучше. Во, даже встать смог. В отличие от отключающегося в его руках Сенку.         Ген задерживается взглядом на отражении, но, когда Сенку громко покашливает, всё-таки относит его в действительно готовую ванную. И ложится вместе с ним.         — Бля-я… – воет Сенку от потревоженных водой ран.       — Потерпи, скоро пройдёт, – Ген успокаивающе целует плечи.       — Как же бесишь.         Сенку ещё минуту громко страдает, потом страдает чуть тише, потом ещё тише, и вот он полностью расслабляется в объятиях Гена и воды.         — Я чуть не сдох от жажды. Включи воду, хочу напиться.         Ген исполняет, и только тогда задумывается, как они умудряются лежать в целой ванной на космическом корабле. Откуда здесь вода? Разве она не должна быть в дефиците?         Ген озвучивает вопрос.         — Я позаботился о том, чтобы на моём корабле доступ к воде был, как на нормальной планете, – Сенку пьёт и пьёт, не переставая. Он похож на маленького ужа, пытающегося всосать озеро.       — Это твой корабль? А разве тот странный чел с улыбкой на пол лица не капитан?       — Капитан. Но корабль построил я. Как и большинство кораблей альянса, к слову.       — Прям, ты?       — До последнего винтика, это всё спроектировал я. Но конкретно этот ещё и собирал вручную.         Ген присвистывает. Сенку тем временем, наконец, утоляет жажду и с невероятно сытым вздохом откидывается обратно Гену на грудь. Во влажном воздухе опять растекается уже знакомый запах камфоры.         — Как хорошо… Я будто заново родился.         У Гена такое же чувство. Он, как и Сенку, прикрывает глаза, полностью погружаясь во внутреннюю тишину. Так наполненно и спокойно Ген себя не чувствовал, наверно, со дня, как Касеки забрал его из приюта. Ген тогда впервые в жизни узнал, что значит есть вдоволь и спать на мягком.       Интересно, как там Касеки... Как там вообще дела?       — Сейчас я не буду отвечать ни на один из твоих вопросов о Земле, – сонно тянет Сенку.       — Признайся, что ты всё-таки умеешь читать мысли, – Ген открывает глаза, но Сенку, как лежал, засыпая у Гена на груди, так и лежит.       — Нет. Я просто очень умный, крайне проницательный и вообще, – Сенку зевает, – был на твоём месте, если ты забыл.       Ген тоже зевает.       — То есть, у тебя всё схвачено, а я могу расслабиться?       — Ага... Расслабиться...       Звучит, как издевательство или тот самый совет, который лучше не слушать, но стоит снова прикрыть глаза... И сон наконец нагоняет.       Проснётся Ген спустя часов двадцать уже в чистой сухой постели, уткнувшись в самую вкусно пахнущую шею на свете. Это будет лучшее утро в его жизни.       А на Земле, тем временем, крушились империи.