Чёртов тодес

Красивым может быть абсолютно всё. И растение, и бабочка, и животное, и лёд, и даже парень для парня.

У них никогда не происходило всё мирно, в их разговорах не было спокойствия, а каждый раз, когда дело доходило до льда, они были, словно кот с собакой. Но это не мешало им дружить. Это было по свóему интересно. Была какая-то смесь нормального и сумасшедшего. И когда в голове одного мелькала идея, совершенно не обдуманная, другой её принимал, как вызов. Они брали друг друга на слабо каждый раз, когда видели сомнения в глазах напротив. Это было заманчиво: показать преимущество над другим и провести время в весёлой компании. И вот сейчас, услышав Матвея, Глеб не говорит ни слова. Как ему вообще приходят такие идеи в голову? А парень стоит, улыбается во все зубы, лукаво заглядывает в его глаза, пытаясь найти ответ. Матвей знает: согласится. Если он был безбашенный и мог сначала сказать, а затем подумать, то Глеб наоборот: думал, потом делал, но всё равно был всегда за. Да думал так и подбирал слова, что поспорить у Матвея не получалось. У одного детство застряло в одном месте, у другого в голове умные фразы. Ответа он не ждёт, ведь какой идиот откажется? В идеи нет ничего такого, что могло бы не понравится Глебу. Но он молчит, бегая глазами по раздевалке. — Ты сейчас серьёзно? — спрашивает Матвей и шутливо добавляет: — Руки буду держать при себе. Не боись. И шуток таких с его красивых губ слетало немало. И Глебу бы пора привыкнуть к ним, вот у Матвея характер такой, такой у него юмор, но по шее и лицу расползается румянец, отчего под землю уйти хочется. Но Ветлугин не видит этого, он у двери спиной стоит и надоедливо по стене пальцами постукивает какую-то знакомую мелодию. Глеб лицо корчит и ладонями проводит, а из груди стон выходит. Пробовать это — значит быть слишком близко. И если у Матвея шутки шутками, то у Лутфуллина повышение давления и быстрое биение сердца. Нормально? Не очень, точнее да, но не для всех. Парень то оказывается с голубизной. И что сделать, как поступить — хер он знает, поэтому молчит. Долго молчит и сколько ещё будет не знает. Но лучше так, лучше всё в себе, чем на показ. Он плетётся вперёд, локтем толкает задумчивого парня и, уже жалея, говорит со смешком: — Если убьюсь, то ты будешь следующим. А у Матвея глаза загораются и вот-вот, кажется, захлопает в ладоши, как маленький, но лишь рукой вверх взмахивает и на плечо друга кладёт, сжимая. И кажется Глебу, что послать его нужно было. Он руки его чувствует абсолютно везде. И сколько бы подальше отодвинуться не пытается, пальцы Матвея пробегают по коже. И для чего? Разве не за руки? Глебу страшно становится от своей же реакции, когда шёпот над ухом раздаётся с улыбкой: — Уж, извини, если я не буду тебя держать, то упадёшь. Да и ладно элемент! Чёртов тодес! Да и ладно касание к рукам, он ведь на это и рассчитывал, но не везде же. Мурашки бегут, но не от холода. А Матвей всё также сопровождает все с улыбкой и шутками. И когда поняли, как лучше, чтобы не расшибиться к чертям, Ветлугин руки на крепкую талию кладёт, надавливая на поясницу. А Глеб стоит, замирая, а в голове мысли, что было бы если эти пальцы по обнаженному телу прошли. Живот скручивает в горячую спираль. Дерьмо. — Расслабься, — и Матвей не говорит эти слова каким-то другим тоном. Нет, всё как обычно. Глебу всё кажется. И ухмылка на его губах обычная. И в ответ головой мотает. Лутфуллин бы мог дальше так стоять, судорожно вздыхая и растворяясь мысленно в руках парня, если бы не услышал отдалённый голос Жени, что сообщил о скором прибытие тренера. И тогда с губ слетают тихие слова, чтобы скрасить своё положение: — Если хочешь меня потрогать так скажи сразу, а не придумывай. — он убирает руки Матвея, кажется, напряжённые, но потом смех обоих по всему катку разносится. Темноволосый вслушивается в заразительные звуки, наблюдает за лицом напротив и это так красиво. Теперь только руки, ничего больше, все те же улыбки и шутки, но уже и со стороны Глеба. Здесь не только Матвей азартные человек. Но тело напряжено от самых кончиков пальцев до макушки. Действительно, тебя касается человек, мысли о котором кружат тебе голову весь день и всю ночь. Как тут не появится напряжение? Только у самого безразличного к Матвею человека, его улыбка и смех не заставят трепетать сердце. А увы и ах, таким Глеб не был. Неправильно? К чертям. Он знает, он точно разобрался и может с уверенностью сказать, что Матвей для него не друг. И сколько нерв, ночей и месяцев потребовалось, чтобы это понять, он не сможет сказать. Это не посчитать. И, возможно, если бы Лутфуллин не решился покопаться в себе, то не было бы того человека, который есть сейчас. Разбитый? Ну и ладно. Он живой, он радуется и улыбается, когда видит счастливого парня. Он смирился, принял и послал все общество куда подальше. От этого не убежишь, ведь он пытался и знает это сейчас. И все равно, что часто грустные мысли в голове, от которых хочется в серную кислоты прыгнуть. И все равно, что думают люди, ведь об этом факте никто не узнает, даже самый близкий человек. Ведь принять это в себе, не значит кричать об этом всем. Он себе через труд признался, не то чтобы другим. К чертям подальше уйдёт эта тайна, но всегда будет в голове и в сердце. Пусть об этом знает только он сам, пусть он не сможет об этом рассказать, зато всегда сможет общаться с парнем без всяких неловких до жути разговорах, вызванные его признанием с голубизной. А может у Матвея тоже ток по телу бежит рядом с ним? Но эту мысль Глеб пихает поглубже, чтобы не выскочила ненароком. Это что он такого сделал, что ему так повезло? Взаимно, да ещё и парень! Женька телефон держит, снимает. И всё одной попыткой ограничивается, когда Глеб падает и крутится по льду. И высоты почти нет, и это даже не прыжок, а бок болью прорезает, как будто четверной перекрутил и грохнулся. Матвей к голове руки прикладывает, а потом ближе подъезжает, хватаясь за плечи Лутфуллина. У того на губах улыбка. Значит ничего страшного — даёт себе отчёт Ветлугин и сам смехом заливается. — Из вас парники так себе. — неожиданно раздаётся голос тренера. Они замолкают и сразу встают, отряхиваясь. И пока Алексей Николаевич говорит план на тренировку, Глеб смотрит на серьёзного парня рядом. Незаметно или наоборот — без разницы. Главное он не видит, но когда Матвей голову поворачивает и встречается со взглядом Лутфуллина, приподнимая край губ в полуулыбку и подмигнув, — тело прошибает разряд. Это всё к хорошему не приведёт. Это всё нужно заканчивать. Но сколько бы он не пытается выкинуть Матвея из головы — безуспешно. Глеб не смотрит в его сторону, старается не подъезжать близко, но стоит на коньках, словно впервые. Он срывает все прыжки, спотыкается на дорожке и теряет равновесие на вращениях. Глеб слышит оглушённые слова тренера и насмешки от Матвея, которые всегда ему помогали, но не в этот раз. Он всех игнорирует, точнее второго, проезжает мимо и даже не смотрит в его сторону. Но боль пронзает тело всё сильнее с каждым падением на лёд. А точно ли от падения? *** Когда дверь открывается, Глебу остаётся немного: застегнуть рубашку и накинуть зипку. Он слышит шумные вздохи Матвея — точно он, ведь последний остался на льду, — и, повернувшись, видит, как тот головой в стену упирается и снова пальцами мелодию набивает. — Скоро без пальцев, такими темпами, останешься, — бросает Глеб, останавливаясь от дел, и смотрит на Матвея, которого словно током бьёт: он вздрагивает и поворачивается резко, а глазами, красивыми, как будто видит точно не Лутфуллина. Он точно не хотел, чтобы его видели. Ветлугин сначала взглядом по всей раздевалки проходит, а затем впивается в парня, руками по своему лицу проводит и брови хмурит. И тут уже у Глеба глаза удивлённые, на его памяти этот человек так не разу не вёл себя. Рядом с ним точно. Они смотрят друг другу в глаза. Глеб видит, что Матвей хочет что-то сказать, но лишь громко сглатывает. Парень не успевает застегнуть верхние три пуговицы рубашки своими почти дрожащими руками, как тихим голосом спрашивает, сам от себя не ожидая: — Всё нормально? И в ответ он получает лишь положительный кивок. Глеб смотрит на парня, пытаясь понять причину, ведь точно не всё нормально. Он спросил, а Матвей не ответил. Значит не его дело, а допрашивать он не будет. И в воздухе летает не приятное что-то, Лутфуллин не знает, как это описать, но это точно не по душе им обоим. Он видит, как светловолосый морщится и желание узнать, допросить — горит внутри. Да хоть к стулу привязать, но узнать, что с ним. Потому что в голове до жути разные мысли, но все идут к одной: он знает. И хочется оправдываться начать: что не специально так получилось, что вовсе не хочет он его руки на своём теле чувствовать, что даже не думал о Матвее в большем ключе и ему всё показалось, что чувства к нему тёплые из-за дружбы, что не мечтает почувствовать его губы на своих. Глеб чувствует покалывание на руках, то как потряхивает тело и краснеют уши от такой лжи даже себе. И мысль здравого рассудка жирным шрифтом перед глазами: нужно поскорее сматываться, пока не сделал лишнего. Глеб плечи поднимает, дабы "как хочешь", сумку берёт и к двери поскорее направляется, к Матвею тоже получается. А он уходить не собирается и как-то пристально смотрит. От такого внимания у Глеба ноги точно подкашиваются. Лутфуллин проходит мимо и уже собирается дверь открывать, как чувствует прикосновение к локтю и вздрагивает от неожиданности. И еле разбирает слова сквозь шум в ушах: — Подожди. Он смотрит внимательно на парня, который собирается с мыслями. И, скорее всего, это внимание только мешает Матвею. И не скорее всего, а точно. Глеб кидает сумку на пол и рядом с Ветлугиным на стену опирается. Возможно, он совершает ошибку, оставаясь, но не видеть на лице Матвея улыбку во все 32 зуба или хотя бы ухмылку — необычно и больно. И самому интересно узнать Ветлугина ближе и хочется обнять. Поэтому он ждёт, одновременно капаясь у себя в голове. — Если тебе не нравятся мои прикосновения, то так и скажи. — он говорит быстро, почти не смотря на парня. — Не нужно молчать, потому что я не хочу, чтобы из-за... — на секунду задумывается и, говоря следующие слова, морщится. — Из-за моей тактильности и безбашенности мы не общались. Он смотрит ожидающе на Глеба, но тому осталось только рот от удивления открыть. Что-что, но чтобы он волновался из-за этого — он и подумать не мог. И вроде бы хорошо, что для Ветлугина причина именно такая, а не желание Лутфуллина почувствовать его руки на себе. Но в этот же момент становится Глебу обидно, что Матвей считает именно так. Так ещё Ветлугин себя тактильным человеком назвал! Это не то, чтобы правда, но и не ложь. — Ты знаешь, как я веду себя со всеми. — Матвей прерывается, бегая глазами, мысленно ударяя себя по голове, а Глеб пристально наблюдает за его же реакцией на свои слова. Он закопал сам себя. — То есть... эм, блять, я не имею ввиду, что мне без разницы до кого касаться. Иногда просто у меня не получается контролировать свои действия... с людьми, с которыми мне комфортно. — парню слышно, как тщательно он подбирает слова, чтобы не ляпнуть что-то, он слышит, как моментами дрожит его голос. Матвей вновь бегает глазами по помещению, в надежде зацепиться за что-то. А лучше просто отсюда исчезнуть. Он никогда не любил тишину и внимательные взгляды в напряжённые моменты, но если сейчас он ещё что-то скажет, то "до свидания, Глеб". А Лутфуллин внимательно рассматривает Матвея, пережёвывая, что ему только что сказали. А здесь разве нужен ответ? Кажется, если слово хоть скажет вместе с Ветлугиным зароется в яму. И они молчат. Долго, иногда глазами встречаются и вновь отводят взгляд. Они не знают кого прорывает раньше. Сначала смешок слетает с чьих-то губ, а следом звонкий смех обоих отражается от стен. — Насмешил, Ветлугин. Больше мне делать нечего. — произносит Глеб через смех и сразу же понимает, что в порыве сболтнул точно лишнего. Убрал своё же оправдания. Проёб, Лутфуллин. А смех то сразу прекращается, и глаза Матвея непониманием наполняются. В смысле не из-за этого? Но вопрос с губ не слетает: он слишком удивлён, как и сам Глеб. Наверное, признаться Матвею сейчас лучшее решение, если хочется получить или под глаза, или просто по лицу. Но ведь такого момента больше не будет. А вдруг сейчас, сказав эти слова, он вовсе не получит по лицу? Не думай про этот бред. Забудь, убей. — У меня сегодня тренировка началась не с самого хорошего. — у Глеба вырывается смешок. Сначала Матвей не мог правильно предложение составить, теперь и он. — Бок болит из-за этого не получалось ни черта. Поэтому молчал. — и вроде бы выходит правдоподобно. Даже очень, если не вспоминать предыдущие тренировки, где всё не получалось. Но видимо Матвея не волнует этот факт, он глазами быстро моргает, громко выдыхает и видно, как в его голове шестерёнки крутятся. — Сними рубашку. — говорит так спокойно, что ноги у Глеба сводит, и смотрит прямо в глаза. И он точно не шутит. Твою мать. Нахера. Лутфуллин пытается что-то выдавить из себя, поднимая брови. Нужно сказать хоть что-то, иначе выглядит точно пиздец как. Но говорить не приходится, Ветлугин сам объясняется. — Я просто посмотрю на твой бок. — и руки поднимает "ничего другого". А вопросов в голове Глеба всё больше. Отказаться и съебаться — это первое что приходит в голову. Но разве он что-то теряет? Это не он предлагает, это не он точно сможет отказаться от такой шалости, чтобы на тебя посмотрели любимые глаза. Он скидывает зипку на скамью и начинает расстёгивать пуговицы, опуская на них глаза, ещё чуть-чуть и руки будут дрожать сильнее, а желание просто разорвать её увеличится. Он чувствует, как пристальный взгляд следит за его движениями, молчит. И когда рубашки больше нет на теле, кажется, что ещё немного и он свалит. А резкое поднимание груди начинает не лихо его выдавать. Глеб поднимает глаза, чтобы увидеть парня, и блять. Невозможно стоять под такими взглядом Матвея, которым прошёл уж точно не только по боку, на котором проявляются пока красные отметены, уходящие под штаны. Лутфуллин чувствует, как жар медленно ползёт по лицу, а с языка желает соскочить фраза, и он кусает щёки, чтобы молчать. Они стоят долго до неприличия и в такой тишине, что голова едет. От таких взглядов Матвея Глебу хочется штаны с трусами снять и руки парня на себя приклеить везде. И, кажется, желание спустить себе в кулак прямо при нем ещё больше предыдущего. И как только эта мысль появляется, сразу моргает быстро. Дерьмовая ситуация, конечно, особенно когда потом встречаются друг с другом взглядом. Глеб к рубашке тянется, иначе он здесь и останется, пытается в норму привести дыхание, и с языка всё равно слетает фраза: —Бесплатное зрительное исследование моего бока, — он выделяет последнее слово, а следом ухмылка, — закончено. Дальше только по подписке. Или бесплатная версия "касание", — он шутит в открытую, не пытаясь сдерживать смех, и теперь судорожное дыхание не скрывает. — Ох, извиняюсь, руками ты тоже не сможешь пользоваться, ведь лапал меня всё начало тренировки. Да ещё и не только бок, а всё моё девственное тело. — и сейчас, эти последние слова, не кажутся смешными, смотря на то, как на губах Матвея улыбка расцветает. Довольный, как чеширский кот. А Глеб лицо морщит, сказал так сказал. И не важно, что он сказал, а кому сказал. Не важно, что шутка, ведь в глазах напротив огни, и что у него в голове Лутфуллин не знает. И стоит только догадываться и ждать очередную язвительную фразу. Но Матвей её не говорит или парень не слышит из-за шума в ушах. А пальцы судорожно пытаются натянуть рубашку побыстрее, и глаза бегают по полу. Но неожиданно чувствует на руке обжигающую ладонь Ветлугина, останавливая. Глеб с непониманием смотрит на парня, который медленными движениями снимает рубашку, и не замечает, как оказывается прижатым к стене. Блять. Пиздец. Дерьмо. В голове один мат и полный шторм, сердце беспорядочно стучит, а перед глазами краснеющее лицо Матвея. Глеб не может ничего сказать, у него не получается свернуть язык так, чтобы не слетела ругань или что ещё похуже. Кажется, что это всё нереально, будто сон, и просыпаться он не имеет желание. Они не стоят долго в тишине, но кажется, что прошла вечность в этой неловкости. Блондин глубоко дышит и смотрит на парня, будто сомневается в своих действиях. А Лутфуллин голову назад опрокидывает, выравнивая тяжёлое дыхание, всё делает, чтобы не смотреть на Матвея и неосознанно открывает вид на свою белоснежную шею. Нет, ему не противно от прикосновений, такой мысли и не было даже. Просто всё это так странно, всё так не похоже на Ветлугина, который только шутки с такими намёками говорил. И они уже вызывали дрожащие ноги, что говорить о сейчас то. Эту тишину к чертям убрать нужно, и если Матвей ничего не говорит, то придётся Глебу. Он кусает до боли щеку, отмечая, что дышать легче, и как только открывает рот чувствует горячее прикосновение к шее, и вместо слов слетает не приличный звук. Чтоб его! Лутфуллин от неожиданности упирается руками в плечи парня, мычит что-то невнятно, но не отталкивает. Его бросает в дрожь от медленных движений губ Матвея по шее, таких лёгких, что кажется снится. Он чувствует, как парень проводит размашисто языком, где-то прикусывает и зализывает, но ничего не говорит и дальше шеи не заходит. Тишина. Грёбанная тишина, которая раздражает Глеба, ведь его дыхание, ему кажется, отражается от стен пиздец, как громко. Его губы уже искусаны в попытках не издавать никакие звуки. Но когда Матвей неожиданно обхватывает губами кадык с уст слетает по-настоящему громкий стон. Лицо Лутфуллина горит сильнее от неловкости. А светловолосый издаёт смешок и продолжает выцеловывать шею, кладя руки на талию парня. Матвей медленно проводит ладонями по бокам, сжимая ближе к рёбрам, большим пальцем обходит синеющие участки кожи, а Глеб горит. Если бы у него была возможность превратится в огонь от Ветлугина, то так и случилось. Темноволосый чувствует, как по венам будто кровь, течёт напряжение, задевая абсолютно всё. Он слышит и чувствует, как собственное тело прогибается от касаний Матвея, как низ живота тянет до приятной боли, требующая прикосновений ниже. И всё это он не может контролировать, как и чувства, которые бросают в пучину, крича: "Не думай". И то, что руки перемещаются на шею Матвея, следом в его волосы, сжимая и оттягивая от себя, а с губ слетает фраза — он тоже не контролирует. — Ч-что ты творишь? — у Глеба не получается спросить ровным тоном, он громко дышит, бегая взглядом по лицу парня, и пытаясь понять куда это приведёт. Если шутка, то он должен будет признаться — поверил, да ещё с таким желанием, что захочется продолжить дальше, не смотря на реакцию Матвея, ведь участвовать в продолжение ему необязательно, то, что произошло сейчас в голове останется надолго. Ему и знать об этом желание не нужно, как и о стояке (хотя пиздец как хочется). Но Глеб не видит на лице ничего, кроме грёбанной страсти и желания, которые видимо и станут его смертью прямо здесь и сейчас. Он смотрит в глаза, в которых радужка почти не видна, скользит вниз, прямо к губам, которые блестят и заманчиво предлагают себя поцеловать. Лутфуллин зубы сжимает сильнее, хоть бы не сказать что ещё, ведь не оторвав его от себя, он не увидел бы эти губы и не захотел бы их поцеловать, да так, чтобы Матвей запомнил, что это он, Глеб Лутфуллин, так целовал его в раздевалке. От этих мыслей становится жарче, чувствует, как по спине течёт капля пота, а руки всё больше проходят по телу. Блять. — Ты н-ничего не говорил про губы, — Матвей произносит тихо, сглатывая, и смотрит в глаза. В такие красивые, яркие и в то же время тёмные от желания. — Зато я говорил про бок. — и сам удивляется, что ему удалось нормально произнести слова. Значит не всё потеряно. — Хочешь, чтобы я встал на колени? — от вопроса Ветлугина Глеб хочет лицо от стыда и смущения прикрыть, чтобы тот не видел реакцию. Но он лишь руками судорожно сжимает шею парня и трясёт головой, вызывая смех у Матвея. Тому смешно, а Лутфуллин глаза жмурит, оттгоняя картинку. Его в жизни так не подводила фантазия. Хочется. Очень-очень хочется. Но поцеловать больше и обжиматься тоже. — Поцелуй меня, — резко, грубо. И сразу же добавляет: — Пожалуйста. И время как будто дальше не идёт, Глеб видит, как бегают глаза Матвея по его лицу, как он облизывает губы, — что выглядит до дури привлекательно, — как не контролирует дыхание, но он молчит. И темноволосый жалеет, что сказал такую глупость. Ну, конечно же! Если он прижимает тебя к стене не значит, что должен целовать. А этого хотелось больше всего. Ему было бы достаточно до конца своих лет одного прикосновения губ парня напротив. Чувство внутри заставляет хотеть самому потянутся, но прикосновение к краю губ обгоняет. Матвей просто прикасается губами чужих губ, обычные чёртовы прикосновения, о которых Глеб и подумать себе не мог, но сейчас этого мало. Хочется зацеловать, хочется сделать так, чтобы Ветлугин задыхался. Лутффулин поддаётся вперёд, обхватывая губу своими. Медленно. Чувственно, до онемения кончиков пальцев, зарывшихся в волосах. Не торопящие движения губ сводят с ума обоих, но это не заставляет их остановиться. Безумство. Они кусают друг друга, оттягивают, в момент толкают языки навстречу, заставляя прохрипеть, смешивая звуки в унисон, облизывают, не стесняясь. К чёрту сбитое дыхание, до ужаса горячее, опыляет участки щёк и нос. Губы прижимаются к чужим, в надежде найти спасения от раздирающих чувств внутри, будто это единственный способ остаться с этими эмоциями и не погибнуть. Прохладный воздух раздевалки накаляется до кипения, и причиной тому два тела. Руки Матвея смелее проходят по телу напротив, и Глебу кажется, что всё: ему конец. Пальцы обводят рёбра, вырисовывая непонятные узоры, и скользят на поясницу, надавливая, заставляя прогнуться и прижаться ближе. — А говорил не...не можешь. — сквозь поцелуи сбито говорит Матвей, намекая на тренировку, и улыбается. — Сволочь. — отрывается на мгновенье и вновь целует, закрывая глаза. Глеб искренне не понимает, как Ветлугин может что-то делать и говорить, потому что самого хватает только на поцелуи и красное лицо. Но руки всё равно по шее вниз скользят к плечам и спине, поглаживая и царапая слегка. Чувствует, как Матвей ладонями проводит по животу, заставляя напрячь его неосознанно, как поднимаются наверх, касаясь сначала одного соска, потом другого, сжимая, и всхлип слетает в поцелуй. Лутфуллин чувствует его прикосновения везде, но не так как на тренировке. Нет. Тогда было просто ничто по сравнению с сейчас. Тогда он мог хотя бы представить, что может сделать Матвей, но сейчас нет. Чужие пальцы не останавливаются где-то надолго, проводят линию от груди к началу джинс и ведёт линию вдоль. Мучительно. Они отрываются почти одновременно, в лоб друг друга упираясь и смешивая дыхание. Глеб не сразу глаза открывает, ведь на себе взгляд парня чувствует. Но хуже не будет и бояться нечему. И одного взгляда хватает, чтобы пожалеть. В глазах Матвея слишком много всего и из-за этого коленки дрожат, кажется, не в первый раз за сегодня. А правильно ли всё то, что они сейчас делают? Но ни у кого и мысли не возникает остановиться. В голове на этот счёт тишина у обоих. А что они будут делать через час, день, месяц? Они останутся друзьями? Глеб обещает себе об этом подумать, но не сейчас, когда губы Ветлугина прикасаются к подбородку, а руки всё также маячат внизу живота, иногда слегка пробираясь под ткань. Главное не портить момент, который сейчас заставляет почувствовать себя счастливо, и не важно, что завтра. Всё понимание позже, ведь Глеб ещё в начале выбрал "не думать" с этим человеком и чувствовать, как чувства уносят его далеко в пучину, заставляя потерять над собой контроль окончательно и доверить себя Матвею. Что он и делает. — Какой ты красивый, — горячее дыхание обжигает мочку уха, а слова — всё внутри. Всё поднимается и кружится. И Глеб хочет ответить, сказать всё что в голове, покраснеть от своих слов сильнее, ведь там точно не дружеские слова. А разве сейчас дружеский момент? Но его затыкает взгляд, пронизывающий всё, смотрящий глубоко в душу, и ладонь, которая ложиться на член сквозь ткань. Судорожный выдох. И стыд, но Лутфуллин продолжает смотреть в глаза напротив, даже тогда, когда, кажется, уши становятся красные, от понимания того, что ему много не нужно, чтобы возбудиться. Чёрт, он понимает это только сейчас. Ему хватает просто касаний парня и мыслей о нём, чтобы в штанах образовался стояк. Рука медленно поглаживать начинает, и Матвей глазами по лицу парня бегает, пытаясь понять его реакцию. А Глеб губы кусает, чтоб никаких звуков не издавать от таких ничтожных касаний и горячего дыхания на лице. Ткань брюк точно мешает ощущению от движений, но большее — слишком много, потому что и так весь на иголках, чёрт возьми. Но пальцы расстёгивают ширинку, приспуская одежду, и накрывают член через трусы. Это радуют до безумства демона Лутфуллина на плече. — Чёрт. — бормочет Глеб, закрывая глаза от, хоть какой-то, свободы. Ну, и от взгляда Матвея, который заставляет почувствовать бабочки в животе, только они, суки, точно не порхают, а обгладывают до приятной боли. Матвей не торопиться в своих действиях, лишь медленно, — что заставляет Лутфуллина думать о позорно быстрой разрядке, — двигает рукой, обхватывая пальцами насколько позволяет ткань, проходит по головке большим пальцем, тем самым образовывая мокрое пятнышко, и хочет, так хочет слышать парня, который закусывает губы до багровой капли и жмурит глаза. У Глеба в голове точно ничего нет, если только проклинания себя за идиотские решения, что при дрочке самому себе и когда тебе дрочат — ощущения одинаковые. Чёрт, как же он ошибся! При себе тихий, даже когда представлял не свои пальцы, а сейчас хочется стонать и всхлипывать от Матвея. Блять, от Матвея! От человека, который был лишь в мокрых снах с такими действиями. Руки свои Лутфуллина не слушают: дрожат, когда вниз по груди скользят и за края синей кофты берутся, поднимая вверх, наровясь снять. И когда руки с паха и с талии исчезают, Глеб стонет протяжно и тихо. Он открывает глаза и пристально смотрит, как Матвей кофту кидает на скамью, открывая вид на своё, чёрт возьми, тело. Темноволосый, конечно, и до этого видел его с оголённым торсом, но сейчас и ситуация другая. Хочется лицо руками прикрыть и одновременно губами по телу пройтись. Рука Ветлугина обратно возвращается, до этого пальцами по лобку проводит. И смотрит, смотрит, пиздец, как горячо на парня, которому от такой близости скоро голову снесёт. Глеб дрожащими пальцами ключицы обводит под свой собственный всхлип и губами в шею упирается, мокро прикасаясь. Облизывает, как это делал Матвей, пытается сделать так, чтобы ему понравилось и слышит над ухом тихий стон. От этого у Лутфуллина дыхание вообще не в норме, а он вообще до этого дышал? А прикосновения к члену всё чувствительнее становятся, дёргается от обычных, мать его, поглаживаний рукой Матвея, а низ живота сильнее тянет. Глеб лбом в плечо утыкается и мычит. Это на всё что хватает его сил. — Я сейчас кончу прямо в трусы. — слетевшие слова больше похожи на скулёж. От чего по телу Матвея дрожь проходит, что прекрасно чувствует Глеб. И от этого горячо. Руки на теле резинку трусов приспускают, освобождая член от такой ненужной и неудобной сейчас ткани. И Матвей ладонь сначала облизывает, заставляя Глеба от такой картины шумно сглотнуть. И Лутфуллин смотрит, как чужие пальцы обхватывают ствол, и от этого хочется разбиться. Громкий стон слетает прямо в губы Матвея. Смотреть на то, как рука парня двигается вверх-вниз по члену, обводя до ужаса медленно головку и также медленно размазывая естественную смазку, облегчая движения — просто невозможно, насколько бы Глебу не хотелось, но он скорее спрячется от смущения и своих громких стонов. Но чувства, которые вызывает сейчас, — и не только, — Матвей, заставляют всё это поглощать: каждое ощущение, каждую эмоцию и мысль. Чувствительнее, чем сейчас, Глеб никогда не был. Он и подумать не мог про то, что прикосновения Матвея смогут выбить его из колеи так быстро. И поэтому, утыкаясь губами в шею, зажмуривая глаза, от покалывания в животе, он сжимает свои руки на теле светловолосого и шепчет хрипло: Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт — а в следующее мгновение изливается в кулак и прикусывает кожу, точно оставляя засос. Дыхание обжигает кожу друг друга, мысли, как на зло, начинают лезть в голову сразу же, как парень отходит от оргазма. Чёрт, он такого не ожидал точно. Не ожидал, что Матвей прижмёт его к стене и будет касаться, целовать где хочет. Не ожидал, что он сделает так. А сейчас кажется, что это сон и хочется себя ущипнуть. — По пидорски это всё. — вырываются тихие слова в плечо Матвея, разрушая тишину. Её нужно было нарушить, иначе никак, но фраза, слетевшая сквозь сбитое дыхание, кажется, не подходит. Снова. Опять то чувство. 2 проёб, Лутфуллин. Но неожиданно слышит хриплый смех над ухом. Такой... искренний, что готов проёбываться так всегда. — А я и не против. Глеб пихает Матвея рукой и нужно отстраняться, но так не хочется это прекращать. Не хочется потерять то чувство, которое появляется рядом с ним, которое течёт по венам и согревает. Вдруг отстранившись, всё это потеряется, будто и не было? Он надеется, что эти мысли не только у него. Как и на то, что об этом знают только они вдвоём. — Вы там закончили? — неожиданно раздаётся голос за дверью. И у парней, кажется, в лёгкие воздух не проходит, лица вновь красные, а Глеб мычит. И только сейчас Матвей замечает одежду Семененко. — Выбрали место. — бормочет за дверью Женя. Они попались. Блять. И если бы не стояк в штанах Матвея, вспотевшие тела, отсутствие одежды, грязная рука и Чёртов Тодес — то не было бы ничего страшного. Но страшно даже не это, страшно что завтра они будут вести, как будто ничего не было. А после зажмутся где-то в углу, решат к кому лучше и будут бегать с закрытыми глазами. От чувств, которые каждый принял и понял для себя, что значат. И от друг друга. Но слёзы, которые скатываются по щекам обоих каждый вечер, будут до того времени, пока кто-то не решиться. Или они всё потеряют из-за своего молчания?