Драко Малфой и Зеркало Икидирвэ

Именно в тот момент, когда Гарри Поттер искренне сказал Визенгамоту, что на самом деле не верит в злые помыслы Драко Малфоя, Драко начал желать Поттеру смерти. Это было удивительно новое чувство. Драко думал, что уже давно с ним знаком. Однако большую часть прошлого года он желал прямо противоположного. В страхе за свою семью, с каждым днем, что ​​его родовое поместье занимал безносый психопат, Драко всё сильнее молился о том, чтобы Поттер был там, готовый исполнить свое предназначение. Избавить мир от тьмы. Спасти мир. Спасти его. И Поттер спас — и мир, и Драко. От Адского пламени, от Темного Лорда, и, в свою очередь, от Азкабана, потому что, конечно же, Поттер не мог иначе. Он поступил правильно несмотря ни на что. Даже ненависть к Драко оказалась не настолько сильной, чтобы не сделать этого. Нет, Драко видел, как Поттер смотрел на него этими своими зелеными глазами на суде. Поттер был выше того, чтобы ненавидеть его. Единственное, что было в его взгляде, это жалость. За эту жалость Драко хотелось, чтобы Поттер сдох. За жалость, которая была на его лице, когда он ждал Драко и его мать у дверей зала суда, совершенно, кажется, не замечая всех взглядов на себе. Он без единого слова просто вернул Драко его палочку. Когда Драко попытался заговорить с ним, Поттер ушел. Возможно, он не расслышал Драко. А может, как раз наоборот. Когда Драко с матерью вернулись в Мэнор, состояние дома было плачевным. Он был перевернут вверх дном сначала темной стороной, а потом и светлой, авроры обыскивали его до самого момента их возвращения. Затем они позволили его матери вернуть охранные чары. Вот только она этого не сделала, потому что теперь это должен был сделать Драко. На этот раз его отец был приговорен к пожизненному заключению, так что Драко официально стал лордом Малфоем. Драко боялся, что его палочка не послушается, потому что она, как и весь остальной чертов мир, будет слишком предана Поттеру. Но она сотворила охранные чары для лорда Малфоя. Впрочем, было одно преимущество в том, что ты лорд Малфой. У лорда был удивительно обширный винный погреб. Мать предоставила ему достаточно свободы, чтобы он мог незаметно спуститься в подвал. Она была пугающе тихой с тех пор, как пал Темный Лорд. А если уж совсем честно, то с тех пор, как Темный Лорд воскрес. Может быть, им следовало отпраздновать их помилование, заработанное жалостью Поттера. Или оплакать то, что эта жалость не распространялась на отца. Но, несмотря на всё время, проведенное Драко в своей камере в Азкабане, и мысли о том, что он сказал бы своей матери, если бы у него когда-нибудь был шанс, ни одному из них, казалось, особо нечего было друг другу сказать сейчас, даже наедине и в безопасности. Вместо этого, по традиции лордов Малфоев, Драко нашел утешение в бутылке. Он не знал, что сказал бы Поттеру, если бы тот остановился и выслушал его. Во-первых, стоило его поблагодарить. — Спасибо тебе за это, Поттер, — сказал Драко пустой каменной комнате рядом с винным погребом и услышал, как собственный невеселый смех разносится по стенам с тем же эхом, с каким разносились зверские крики, с особой изощренностью вытягиваемые из пленников его тетушкой Беллой. Он знал, что неблагодарен, знал, что прогнил так же, как злобный труп его тети, разлагающийся в земле, но продолжал смеяться: — Спасибо, Поттер! Спасибо тебе! Теперь ему придется стать лордом Малфоем и заняться восстановлением того, что осталось от поместья и связанного с ним имени. И постараться не думать о том, какое будущее ожидает носителя этого имени. Он и его мать должны быть более чем благодарны, и это жгло похуже, чем разъедающее горло виски. Они оба могли быть мертвы или в Азкабане, и все же они были здесь, в Мэноре, который, как они оба ожидали, заберут в качестве репараций. Но всё, чего они лишились — лишь незначительная часть состояния Малфоев. Они не потеряли ничего важного, кроме отца. И Винса. И Северуса, если Драко было позволено считать его, хотя бы в собственной голове. Их практически не тронули благодаря Поттеру и его милосердию. Завтра Драко будет лордом Малфоем — ради своей матери. Ему нужно быть сильным для нее. И он будет. Завтра. Сегодня вечером он напьется. Вскоре он перестал обращать внимание на холод и неудобство твердого пола. Азкабан вытравил из него чувствительность к земным благам, да и любое отвлечение от собственных мыслей приветствовалось. Он вылил на пол целую бутылку бренди, потому что это был любимый алкоголь Винса. В зачарованном свете свечей он смотрел, как оно струйками стекает между камнями по щелям и цементу, несомненно красивее, чем что-либо в Азкабане. Он обнаружил, что если будет пить достаточно быстро, то сможет вообще не думать. Он был так пьян, что к тому времени, когда попытался выйти из пустой комнаты, встречал лицом каждую стену. Он хотел вернуться к винному погребу и найти еще одну бутылку виски или бренди, и на этот раз не выливать. Но запутался и вместо этого очутился в совершенно другом месте. Даже зачарованная свеча сдалась и перестала следовать за ним. Однако это оказалось не важным, потому что комната засветилась собственным светом. Она освещалась огромным серебряным зеркалом с ослепительно белым ореолом по краям. Ничего особенного — наткнуться в поместье на какую-то странную комнату с таинственным магическим артефактом внутри. Такое случалось по меньшей мере дюжину раз в его детстве в этом жутком старом доме, еще до того, как здесь появились толпы незваных гостей, шныряющих повсюду, трогающих вещи и открывающих двери, которые им не следовало открывать. Существовал целый ряд правил и процедур безопасности, которые отец тогда вдолбил ему в голову до такой степени, что они стали его неотменной частью при обнаружении нового объекта, подобного этому. Но Драко был достаточно пьян и любопытен, чтобы проигнорировать побуждения этих инстинктов, оправдываясь перед самим собой тем, что если бы там было что-то опасное, авроры бы это убрали. На самом деле, он просто увидел зеркало и захотел посмотреть. Чтобы получить хотя бы примерное представление, каким он был в глазах Поттера после суда. Немного более пьяное представление. Пошатываясь, он подошел посмотреть на свое отражение. Полупустая бутылка выпала из рук и покатилась по старым камням. Он изучил отражение — оценил впечатление, которое мог бы сейчас произвести, и прикинул, в свою очередь, как он будет выглядеть в следующие два раза, когда придется покинуть Мэнор — на похоронах Северуса и Винса. Где он может или не может увидеть Поттера — вряд ли на первых и определенно не на вторых. Это зависело от того, распространялась ли благородная жалость Поттера на его самого нелюбимого профессора. Северус, судя по всему, на самом деле все это время был на стороне света. Что делало его похороны на удивление более трудной перспективой, чем похороны Винса. Смерть Винса в стенах Хогвартса имела смысл, так же, как и тети Беллы и Волдеморта, как имела бы смысл для Драко или его родителей. Но Северус сражался так же упорно, как и Поттер, чтобы свергнуть Темного Лорда, по-своему даже упорнее в своем слизеринском ключе, и все равно смерть была его наградой, оставив за собой только скудные похороны, как последнее напоминание о человеке, который был крестным отцом Драко. Это было неправильно со стороны Поттера — спасти стольких людей, спасти Драко и подвести Северуса. Он ненавидел Поттера. Он не хотел видеть его на похоронах Северуса. Он не хотел идти на похороны Северуса. Он не хотел, чтобы были похороны, чтобы для Северуса вообще пришлось устраивать похороны. Лучше уж его отец или он сам… или Поттер, это тоже было бы совсем неплохо. Мерлин, он хотел, чтобы Поттер умер. Если бы он мог обменять Поттера на Северуса, он сделал бы это не задумываясь. Или, да, самого себя, если уж на то пошло, потому что Северус сделал то, чего не смог Драко. Именно из-за Северуса Драко все еще был здесь, уныло пялился на свое призрачное отражение и гонял в голове детские мысли о бессмысленной вражде с Поттером, хотя мог гнить в Азкабане за убийство великого Альбуса Дамблдора или оказаться никчемным телом на землях Хогвартса, убитым тетей Беллой за неисполнение приказа. Северус должен был выжить, а Драко был слишком пьян, чтобы не тешить себя мыслью, что этого не произошло по вине Поттера. Что если бы Поттер просто захотел этого достаточно сильно, если бы он достаточно сильно постарался, он мог бы спасти Северуса от Темного Лорда, точно так же, как он спас Драко от Адского пламени. Обе руки Драко, и с меткой, и чистая, тогда одинаково сильно и отчаянно обхватывали Поттера, чтобы удержаться на несущейся вперёд метле. Он не мог слишком долго смотреть на свое отражение. Его взгляд задержался на серебряной раме, абстрактная гравировка которой создавала впечатление светящихся букв поверх зубчатого края. Драко прочитал их вслух, довольно медленно разбираясь в послании из-за того, что был пьян. Каждое слово отделялось от другого одним и тем же символом — треугольником с кругом внутри, через который, в свою очередь, проходила линия, хотя только круг светился вместе с буквами. Он прищурился на слово Икидирвэ и постарался его прочесть. И-КИ-ДИР-ВЭ. После шла совершеннейшая абракадабра, Ад азиясь тарбы втежом нидоокьлот, но эту абракадабру зеркало подсветило особенно ярко между треугольниками. И даже эта абракадабра была гораздо привлекательнее, чем его отражение. Поттер вернул Драко волшебную палочку, что давало ему возможность швырнуть в оскорбительное зеркало любое заклятие, какое заблагорассудится. Возможно, Поттеру было бы приятно узнать, что первое, что Драко сделал с этой палочкой после того, как она убила Темного Лорда, — это проклял свое собственное отражение. — Finestra maxima, — прорычал Драко. Ему пришлось повторить трижды, прежде чем появился какой-то эффект. С третьей попытки он увидел, как свет вырвался из его палочки и заискрился в отражении, разбивая зеркало вдребезги. Вот только это был лишь звук разбивающегося стекла и всполохи света, разбегающиеся под поверхностью узорами трещин, похожими на исчезающие под водой блики, но ничего не падало и зеркало было гладким, как нетронутое озеро. Прежде чем грохот прекратился, он услышал, как звук бьющегося стекла, более громкий, чем можно было ожидать от заклятия, превратился в мелодичную, похожую на колыбельную песню. Немного напоминавшую заклинание, которое Северус читал нараспев, чтобы исцелить Драко после Сектумсемпры Поттера. Но песня была намного прекраснее, по крайней мере на то мимолетное мгновение, что Драко мог слышать её, а затем его зрение рассыпалось в бесконечной череде ломающихся отражений, одно за другим накладывающихся друг на друга, пока они не стали яркими настолько, чтобы выжечь все в нем до черноты.

***

Первой мыслью Драко после пробуждения было удивление, что он не чувствует никакого похмелья, хотя головная боль или тошнота все еще могли нахлынуть, как только он встанет. Его второй мыслью была надежда на то, что его мать не поймет, что он потерял сознание в подвале. Помимо того, насколько это было неприлично, он искренне надеялся, что дни, когда люди спали здесь, подошли к концу. Он поднялся на ноги, затуманенным взором оглядывая комнату, и потянулся за волшебной палочкой, чтобы зажечь свет. Он проверил каждый карман и не смог её найти. Как ни странно, он также не увидел никаких признаков другой вещи, которую явно помнил, — какого-то большого серебряного зеркала. Неужели он оставил свою палочку где-то наверху? Даже по его собственным недавним стандартам, потеря палочки, когда еще даже день не прошел с тех пор, как Поттер вернул ее, была впечатляющей. Если только она каким-то образом не вернулась обратно к Поттеру. Или исчезла по собственному желанию, хоть Драко и не слышал ни разу, что такое возможно. Но Поттер был Избранным. Он мог сделать все, что угодно. И кто мог бы обвинить палочку в том, что она хочет остаться с Поттером, а не с Драко? Бессмыслица какая-то. Но в последнее время он с трудом понимал даже себя, так что… Мысли разбегались от него, пока он пытался выбраться наверх, оглядываясь в поисках каких-либо признаков своей матери или домовых эльфов, которые могли бы выдать его новый маленький грех (подумать только, он вырубился прямо в подвале). Ему повезло, что похмелья не было и даже конечности не свело из-за сна на камне, но удача отвернулась от него уже на верхней ступеньке лестницы в дом. Надежда обойтись по дороге без эльфов не оправдалась. Добби, домовой эльф, смотрел прямо на него. Тот самый, мертвый. — Что ты здесь делаешь? — выпалил Драко, думая о том, как давно эльф был освобожден. Его разум подкинул воспоминания о спокойном голосе Поттера в Визенгамоте, дрогнувшем только тогда, когда рассказ о кратком пленении в поместье Малфоев дошел до смерти Добби. Чтобы оправдать Драко, Поттер рассказал, как тот отказался его узнавать и тем самым спас ему жизнь во время мрачного пребывания в Мэноре. Закончилось же всё тем, что его спаситель Добби был убит ножом, брошенным любимой тетей Драко. Поттер сказал, что похоронил Добби. Своими собственными руками, как сквиб, слишком бедный, чтобы позволить себе нанять садовника. Он сказал это вовсе не для того, чтобы показать, каким великим человеком он был — даже перед Грейнджер, еле сдерживавшей слёзы, у которой, как все знали, были самые причудливые представления об этих существах. Казалось, он погрузился в транс воспоминаний, охваченный непреодолимым желанием рассказать миру историю не о храбрости Драко — не то чтобы она там вообще была, — а о храбрости одного мертвого эльфа. Который был тем, кто на самом деле спас Гарри Поттера. Это было чудо, что неуклюжие попытки Поттера спасти Драко сработали. Такой гриффиндорец. Или, видимо, не такой уж, если слезливая история о похоронах эльфа была ложью. — Значит, ты жив. Тебя прислал Поттер? — спросил Драко и услышал, как собственный голос прозвучал высоко и пискляво. Может быть, прошлой ночью он выпил что-то не то. Его голос уже много лет так не ломался. — И чего же он хочет? Добби нахмурился, глядя на Драко с слишком правдоподобным замешательством для мученика, которым, как святой Поттер убедил весь мир, он был. — Добби не понимает хозяина Драко, сэр. Драко почувствовал, как пытается проморгаться. Что было в той выпивке? — И вообще, почему ты называешь меня хозяином? — Хозяин Драко — хозяин Добби, — сказал Добби в еще большем замешательстве. Что бы ни говорили об атмосфере Азкабана, по крайней мере, там можно было отдохнуть от домовиков, задающих ненужные вопросы. — Почему хозяин Драко говорит… — Ты свободный эльф, не так ли? — нетерпеливо перебил его Драко. Он хотел спросить Добби, почему тот не умер, но спорить с домовым эльфом уже было ниже его достоинства. — У тебя ведь нет хозяина, верно? Лицо Добби, когда он посмотрел на Драко снизу вверх, было более выразительным, чем Драко когда-либо видел у домовика, это была какая-то ужасная смесь эмоций, которых он не ожидал. — Добби не свободен, Добби служит хозяину Люциусу, хозяину Драко и хозяйке Нарциссе, — сказал Добби заговорщическим шепотом, стараясь не быть услышанным, и при этом немного мечтательно. — Но Добби хотел бы когда-нибудь стать свободным. Видимо, святой Поттер плохо обращался со своими домовиками. Или Добби просто не понравилось, что его новый хозяин ходит и плачется всем о том, какой он мертвый. — У тебя есть какое-нибудь сообщение от Поттера? — Нет, хозяин Драко… — Тогда дай мне пройти, — прошипел он и тут же услышал голос матери, зовущий его по имени. Драко прошмыгнул мимо, уступая своему голодному желудку, ведущему прямо в столовую на её голос. Мантия, когда он разгладил ее, не казалась помятой, и мама в последнее время была совсем не в том настроении, чтобы заметить, что она вчерашняя. Завтрак дома. Он никогда не думал, что такой день снова настанет. До того, как Поттер занялся его делом, часть его ожидала, что всю оставшуюся жизнь он будет завтракать с дементорами. Но вот он здесь, и нетерпеливый голос матери снова зовет его завтракать в большой парадной хрустальной столовой, так же, как было до того, как Мэнор перестал принадлежать им. Как будто он окунулся в прошлое. Как будто отец тоже мог быть там, ждать его с нетерпением, а не гнить в камере, от которой Поттер отказался спасти его… Отец сидел во главе стола с экземпляром Ежедневного пророка, настолько здоровый и надменный, насколько Драко его вообще когда-либо видел. — Отец? — выдохнул Драко. Он протер глаза, задаваясь вопросом, не галлюцинирует ли он, но отец повелительным жестом указал на место, которое Драко обычно занимал слева от него. Ноги Драко автоматически понесли его туда, оцепенение охватило все его чувства по очереди, как сон, испаряющийся в обратном порядке, пока голос матери не заставил все чувства разом улетучиться из него, не оставив ничего, кроме страха. — Это твое письмо из Хогвартса, Драко, — взволнованно и беззаботно сказала она. Он не думал, что когда-то снова услышит её такой. Медленно, трясущимися руками Драко осторожно вскрыл конверт. Он вспомнил, как рвал его с такой силой в первый раз, что чуть не порвал и письмо тоже. На этот раз оно было цело, но слова ничем не отличались. ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА ХОГВАРТС Директор: Альбус Дамблдор (Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волшебник, Верховный чародей, Президент Международной конфедерации магов) Уважаемый мистер Малфой, Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства Хогвартс. Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов. Занятия начинаются 1 сентября. Ждём вашу сову не позднее 31 июля. Искренне ваша, Минерва Макгонагалл Заместитель директора. Драко смотрел на письмо, пока его отец насмешливо не фыркнул. — Не притворяйся таким шокированным, Драко. Как бы ни была слаба твоя магия для Малфоя твоего возраста, неужели ты думаешь, что я мог бы состоять в совете директоров, а мой сын не поступил бы в Хогвартс? Драко провел указательным пальцем по словам, написанным черными чернилами четким почерком Макгонагалл, который он помнил на классных досках по трансфигурации и в этом же письме, давным давно. Но вот оно, самое невозможное сочетание — директор: Альбус Дамблдор. — Можно мне взглянуть на газету, отец? — спокойно спросил Драко, и это, похоже, была не совсем та реакция, которую ожидали его родители, после того, как он только что побледнел и съежился. Отец вручил ему свой экземпляр Пророка, а домовые эльфы поставили перед ними яйца Бенедикт, жидкие и с куркумой, как любил отец. Драко всегда считал, что это выглядит, будто они глотают гной бубонтюбера, но отец научил его держать свое мнение при себе. Он не мог понять, как это вообще может быть вкусно: дурацкая текучесть яйца и соуса, хрустящая корочка английского маффина под яйцом, беконом и соусом, знакомое раздражение от куркумы, оттеняющей вкус завтрака. И вот они. Именно такие яйца, какие любил отец. Заголовок не имел никакого отношения к войне. Драко не мог вспомнить, когда такое случалось в последний раз. Ничего о регистрации магглорожденных, нападениях пожирателей смерти, отслеживании Гарри Поттера или угрозах Темного Лорда. Только улыбающееся фото Златопуста Локонса, торжествующего победу над каким-то огромным мертвым химерическим зверем на бескрайних просторах того, что было названо Занзибаром — ЛОКОНС ПРИХЛОПНУЛ ПОПОБАВУ! И дата внизу — 24 июля 1991 года. Газета выпала у него из рук. Вместо нее он схватил письмо из Хогвартса, не слишком вежливо вырвав его из рук матери. — Мне нужно идти, — сказал им Драко. — Извините, — и, пошатываясь, направился к двери. — А ну вернись, Драко, — приказал отец, но Драко проигнорировал его. — Драко, ты ничего не ел, — позвала мама. — Я ненавижу эти яйца с гноем бубонтюбера! — завопил Драко во весь голос, после того как уже запихнул в рот оба маффина, словно изголодавшийся гиппогриф. Он выбежал из столовой, чуть не сбив при этом Добби с ног. — Извини, — сказал он маленькому препятствию на случай, если этот мутант домового эльфа все еще каким-то образом принадлежал Поттеру, только вот Драко начинал опасаться совсем не этого. Его голос никогда еще не звучал так дерзко. И так высоко. Он нашел свою комнату, но это была не его комната. На двери была большая наклейка с изображением дракона, который в темноте светился и ползал по стенам, пуская холодное пламя. Он снял его летом на третьем или четвертом курсе, когда решил, что это слишком по-детски. Или, может быть, это было летом после того, как отец впервые попал в Азкабан, когда Драко систематически избавлял свою комнату от всего, что не подобало взрослому мужчине, готовому сражаться за свою семью. Кроме его плюшевого дракона. Имуги все еще была там, когда Драко вернулся в Мэнор прошлой ночью. Он прятал ее в своем шкафу, и быстрый осмотр подтвердил, что она все еще там, хоть и покрыта пылью. Он так и не достал ее оттуда. Имуги была подарком тети Андромеды, когда мама еще разговаривала с ней. Тетя Андромеда рассказала Драко историю об азиатском драконе по имени Имуги, которая была девочкой, пока ей не исполнилось семнадцать. Можно было узнать, кем она была и кем станет, по родимому пятну в форме дракона у нее на плече. У Драко было такое пятно, отсюда и предложение имени, и таким образом его собственное имя стало Драко, а не Люциус, как изначально хотел отец. В тот мрачный июнь, когда ему исполнилось семнадцать всего через несколько дней после того, как он видел смерть Альбуса Дамблдора, крошечная часть его жалела, что метка оказалась не тем, чем должна была, и не превратила его в дракона. Позже он услышал и об одной из выходок Поттера, когда тот летал верхом на охранном драконе из Гринготтса. Можно кончить и похуже, — лениво думал он в своем маленьком коконе ужаса в детской кровати с запрещенным радио, — хуже, чем стать чем-то, на чем ездит Поттер. Раздражающий дракон лежал на незаправленной кровати рядом с подушкой, поверх простыней, которые были теперь не просто зелеными, а серебристыми с золотыми снитчами. На Имуги не было ни пылинки, и она еще не потеряла свое маленькое ожерелье из драконьих зубов. Ее длинное зеленое тело с красными шипами обвивалось вокруг снитчей, красные рога были жесткими, а красное брюшко — таким мягким, что Драко с трудом мог поверить, что таким оно у нее когда-то было. Если игрушка могла выглядеть молодо, то именно так она и выглядела. Вот только когда Драко, держа игрушку в руках, поймал её отражение в позолоченом зеркале во весь рост, на контрасте с ним самим она выглядела почти без изменений. Молодо было слишком мягким словом для описания того, как выглядел Драко. Но дата в Пророке уже подсказала, сколько ему было. Одиннадцать, если быть точным. Его самого вполне можно было принять за домового эльфа. Он не мог поверить, что когда-то был таким низкорослым. Он бросил плюшевого дракона на кровать и стал лихорадочно перерывать дурацкие ящики, набитые дурацкими детскими мантиями, прежде чем вспомнил, что у него еще даже палочки нет. Его собственный разум, а не окружающий мир лгал о том, в каком времени он сейчас находится. Он получит свою палочку в ближайшие дни в Косом переулке, когда отец поведёт его туда за школьными принадлежностями. В тот самый день, когда он познакомился с Гарри Поттером. Типичный Поттер. Каким-то образом он умудрялся портить жизнь Драко еще до того, как они встретились. Драко протянул руку и прикоснулся к отражению, но это мало помогло убедить его в том, что изображение в зеркале — его собственное. Он вспомнил свое восемнадцатилетнее лицо в каком-то другом зеркале. Осколки и маленькие фрагменты памяти о ярко освещенном серебряном зеркале со странными символами и гравировками танцевали в его голове, но это был быстро исчезающий мираж, за исключением удивительного воспоминания о том, что он использовал разрушающее заклинание, и что оно разбило и одновременно не разбило… И даже это не было самой парадоксальной вещью, с которой он столкнулся в данный момент. Волшебное зеркало затянуло его в прошлое. Прямо в тот день, когда он получил свое письмо из Хогвартса. Либо он сошел с ума. Трудно сказать, что было бы предпочтительнее. И именно в тот день, когда Поттер вернул ему волшебную палочку. Наверняка всё это — вина Поттера. Добби вел себя подозрительно. Может быть, Добби был в этом замешан. Гораздо более вероятно, что это была какая-то тщательно продуманная иллюзия или галлюцинация, нежели реальный успешный случай путешествия в прошлое. Путешествия во времени, конечно, существовали, но он никогда не слышал о том, чтобы кто-то перемещался в свое собственное тело — перемещалось только тело целиком, а не сознание отдельно. Когда-то он был одержим подобными вещами, примерно три месяца в возрасте десяти лет он был убежден, что вырастет невыразимцем, но затем отец в буквальном смысле выбил из него эту идею. Еще вероятнее, что его прокляли, и мать сходила с ума в реальном мире, пытаясь найти для него помощь, или же он поехал головой еще сильнее, чем тетя Белла, и пытался разобраться во всем этом, привязанный к мягкой кроватке в больнице Святого Мунго, в то время как санитары вокруг него притворялись, что заботятся о чокнутом Пожирателе смерти. Пожиратель смерти… Драко закатал левый рукав своей мантии одним отчаянным рывком смехотворно маленьких ручек, и бледное детское запястье оказалось пустым. Змея и череп исчезли. Возможно, безумие все-таки предпочтительней.