Драко Малфой и Зеркало Икидирвэ

Драко пришлось взять перо и бумагу, чтобы привести свои мысли в какое-то подобие порядка, хоть паранойя и не отпускала и хотелось сжечь каждый исписанный лист. Он бы так и сделал, если бы ему вернули его палочку. Судя по всему, его разум переместился в его одиннадцатилетнее тело, что делало наиболее вероятными подозреваемыми в этом бессмысленном происшествии путешествие во времени или психотический срыв. И то, и другое, скорее всего, означало нарушение его условно-досрочного освобождения. Кто мог знать, где он был или что делало его тело, если все это было у него в голове? А что, если он действительно сбежал в прошлое и вернется к аврорам, требуя объяснений по поводу зловещих заклинаний, обнаруженных в поместье Малфоев? Что бы он сказал Визенгамоту, если бы его с позором притащили обратно к ним, и на этот раз святой Поттер не вступился бы за него? «Извините, я не хотел нарушать свои два года предписанного законом наблюдения с помощью таинственной и, вполне вероятно, темной магии в первую же ночь после того, как меня выпустили. Я просто случайно напился и проклял магическое зеркало». Он написал вверху две возможности: Реальное путешествие во времени и Безумие, затем поместил Заклятие искаженной реальности в качестве третьей категории, вместо того чтобы сделать это подкатегорией Безумия. Подвел черту под ними всеми и написал: Проблемы: Нарушил условно-досрочное освобождение — считается ли путешествие во времени на семь лет назад выездом из страны в течение следующих двух лет? Добавил: Снова без палочки. Вина Поттера. Драко слышал, что принцип путешествия во времени заключается в неизменности прошлого. Что на самом деле существует только одна временная линия. Два конца нити сливаются вместе и образуют единое целое, как будто они никогда не были разъединены. Все изменения, которые вносит путешественник во времени, уже произошли в его собственном прошлом. В событиях, которые путешественник воспринимал как прошлое, никогда не происходило никаких изменений. Драко знал это, как и то, что было запрещено встречаться или взаимодействовать со своим прошлым «я». Считается ли взаимодействием, что он занял разум этого «я»? По этим правилам ничего не выходило. Всё уже непоправимо отличалось от сценария, который он с таким интересом изучал в детстве, очарованный его обманчиво простой элегантностью. Всё было по-другому, потому что он был другим — восемнадцатилетним в голове одиннадцатилетнего подростка, с новыми знаниями, и никак не смог бы вести себя точно так же, как в первый раз. Поэтому он написал: Парадоксы путешествий во времени, и его голова готова была взорваться от объемов того, что он не понимал. Но ему необходимо было думать об этом как о путешествии во времени. Если он был проклят или сошел с ума, то мог довериться тем, кто находился за пределами его разума, чтобы освободить его. Только так и работал такого рода транс или пориомания. Каким бы глупым это ни казалось, он должен был исходить из предположения, что находится в своем теле в 1991 году, потому что последствия этого могли быть гораздо серьезнее, чем игнорирование других вариантов. Подкатегорией Парадоксов путешествий во времени было Облажаться с прошлым. Разве не в этом всегда заключался риск путешествий во времени? Если только это не была какая-то альтернативная вселенная. Он не мог знать, была ли это та же самая реальность или он был на самом деле провидцем, знающим будущее на семь лет вперед. Насколько он знал, с этого момента события могли разворачиваться иначе, чем он помнил. Но если нет и был только один мир, который он переделывал, как вообще возможно не ошибиться и направить этот мир по нужным рельсам? Как не пустить его под откос еще сильнее, чем просто отец в тюрьме, а Северус и Винс мертвы… Он может подвести свою мать, однокурсников-слизеринцев, самого себя… Гарри Поттера. Если он изменит будущее слишком сильно, Поттер, возможно, никогда не выиграет для них войну. И Волдеморт никогда не падет. Даже если этот скользкий старый позер, строго говоря, еще не восстал. Драко этого не выдержит. Если последние два года жизни и доказали ему что-то, какими бы унизительными они ни были, так это насколько он непригоден для принятия решений, имеющих даже малейшее значение. Ноги сами понесли его к подземелью, которое оказалось запертым. Он должен был осмотреться, когда проснулся там, внизу, в той же, как ему показалось, комнате, но решил, что зеркало было убрано или его не было видно в темноте. Он никогда не думал, что комната будет закрыта по возвращении. Он потянулся за своей палочкой, чтобы попробовать снять чары. Комната должна открываться для лорда Малфоя. Вот только он больше не был лордом Малфоем, и палочки у него тоже не было. Он чуть было не пошел искать свою мать, чтобы потребовать открыть ему дверь. Но вряд ли смог бы объяснить, что ему нужно найти волшебное серебряное зеркало, чтобы пройти сквозь него. Снова. Или мог? Пожалуй, если бы хотел оказаться в больнице Святого Мунго и в своей галлюцинации и в реальности. Не помогало и то, что комната находилась где-то за винными погребами, а не в том месте, которое он хорошо помнил и знал. Возможно, он там даже не бывал раньше. Учитывая, сколько раз домашние эльфы ловили его и Тео на попытках проникнуть в винные погреба добрых семь-восемь лет назад… нет, уже год назад, что было еще хуже, — его родители ни за что не купились бы, что он залез туда за алкоголем, чтобы произвести впечатление на своих друзей. — Алохомора, — прошептал он, а затем повторил громче, нетерпеливо взмахнув рукой, хоть его одиннадцатилетний голос и звучал смехотворно высоко и тонко. «Давай же, впусти меня, — молил он дверь. – Дай мне пройти и хоть раз поступить правильно, позволь мне вернуться, пока я не разрушил прошлое». Он никогда не был силен в беспалочковой магии. — Добби, — повторил Драко несколько раз, пока эльф не появился с хлопком рядом с ним, с трепетом глядя на закрытую дверь. — Добби, — сказал Драко, стараясь, чтобы его голос звучал как можно взрослее, — открой мне подземелье. Добби нахмурился. — Госпожа Нарцисса говорит, что хозяину Драко не разрешается заходить в подземелье. Драко стиснул зубы. — Я был там раньше, ты же видел меня. Просто впусти меня обратно. Прекрасно, он скатился до переговоров с домовым эльфом. Причем бракованным. Если это дело рук Поттера, и он где-то, каким-то образом наблюдает за происходящим, то должен надрываться от смеха над Драко… Да кого он обманывает. Как будто Поттеру не все равно — хоть когда-то было не все равно, чтобы тратить свое время на что-то столь изощренное, как слежка за Драко. — Но хозяину Драко не разрешается, — упрямо повторил Добби, и Драко на секунду заинтересовался, сколько побоев может вынести это существо, но затем решил более творчески интерпретировать отцовские правила. С другой стороны, эти существа, как бы странно это ни было, избивали себя хуже, чем когда-либо делали их хозяева. Мазохизм чистой воды. И, кроме того, что останется святому Поттеру, если Драко покалечит его драгоценного домовика прежде, чем тот сможет его освободить? Драко тяжело вздохнул и, состроив самое милое гриффиндорское выражение лица, наклонился и посмотрел эльфу в глаза. — Хорошо, Добби. Я понимаю. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Но мне нужна твоя помощь. Пожалуйста. Добби действительно выглядел довольно растроганным. Драко и не подозревал, что домовики обладают таким диапазоном выражения эмоций. Возможно, следовало бы в свободное время привлекать их к театральным постановкам. — Хозяин Драко сегодня другой. Он говорит, что Добби должен быть свободным эльфом, — неуверенно сказал он, и Драко позволил бы ему принять эту глупую интерпретацию, если бы тот привел его к зеркалу. — Хозяин Драко сейчас добр к Добби. Добби хочет помочь хозяину Драко. Драко почти предложил ему свободу в обмен на помощь — обещание на далекое будущее, когда Добби будет давно свободен и слишком мертв, чтобы его можно было выполнить. Но не было никакой гарантии, что он сможет найти само зеркало или хотя бы ключ к разгадке. А освобождение домового эльфа, очевидно, будет иметь слишком серьезные последствия. Что ж это за отвратительный мир такой, где он не может даже пнуть домовика, не беспокоясь о том, что это поставит будущего спасителя волшебного мира на его будущие узловатые коленки? — Добби, — сказал наконец Драко, — как ты думаешь, ты мог бы помочь мне достать палочку? Сможешь найти какую-нибудь в поместье? Здесь так много волшебных вещей, в стольких комнатах, куда никто никогда не заходит, — Драко попытался схитрить, хотя от того, что он опустился до уровня домового эльфа, его начинало тошнить почти так же сильно, как от похмелья, которого он ожидал. — Я думал, что смогу найти одну в подземелье, но если ты знаешь, где взять другую, скажи мне. В любом случае, через несколько дней я получу свою собственную палочку. Я просто хочу чуть больше попрактиковаться, чтобы мне было что показать, когда попаду в Хогвартс. Не мог бы ты поискать и принести её мне? Или хотя бы подсказать, где я могу её найти? Глаза Добби, когда он с сомнением смотрел на Драко, были одновременно и теми же привычными с детства раздражающими глазами, и парой блюдец весов, на которых лежало будущее. Наконец Добби кивнул. — Добби знает. Добби покажет хозяину Драко Коготь. Драко не нравились палочки с названиями. Но он не мог думать ни о чем, кроме как следовать за эльфом по коридору за коридором, пока его маленькие ножки не устали настолько, что уже еле волочились. Он без особого энтузиазма жаловался, пока они не вошли в еще одну позолоченную, но полуразрушенную комнату в античном стиле, и Добби сделал широкий жест в сторону центра. Он осветил комнату щелчком пальцев, и над стеклянной витриной, полной артефактов, ожила фиолетово-угольная люстра. Очевидной достопримечательностью был старый меч в не очень хорошем состоянии, с длинным, неровным, похожим на катану, клинком из темной стали, врезанным во что-то похожее на черное дерево и нефрит. Там было несколько, без сомнения зачарованных, монет, которые окружали его кольцом, похожим на круг призыва, наряду с ювелирными изделиями слизеринских оттенков зеленого и серебряного, но самой простой вещью в витрине, помимо старого кожаного дневника рядом, было то, что он искал: длинная палочка из простого темного дерева, довольно уродливая рядом со своими соседями. Она выглядела почти сломанной, с длинной изогнутой рукоятью, которая переходила в более короткое затупленное острие, изогнутое под углом, как у неисправного кинжала. Было что-то знакомое в этой отталкивающей форме. Возможно, он видел её на одном из портретов в поместье или на иллюстрации в книге. Палочка, должно быть, была очень древней, раз её поместили сюда, и только волшебным образом на её шероховатой поверхности не собиралась пыль веков. Когда Добби жестом снова указал на нее и назвал Когтем, Драко понял, почему она получила такое имя — ее конец чем-то напоминал изогнутые когти на лапах ястреба. Или даже совы, если не пытаться произвести впечатление. Да даже куриные. Правда вряд ли кто-то захотел иметь Куриную палочку. Но Драко было все равно — она могла быть какой угодно простой и уродливой, она могла быть наполовину сломанной, ее настоящее имя могло быть чертова Куриная палочка, главное, чтобы она вернула его в это проклятое зеркало. Драко прикоснулся к стеклу. — Она открыта? Открой. Добби нерешительно и с болезненным видом помялся. — Хозяину Драко нужна палочка, а Добби знает только об этой, но хозяину Драко следует знать, что эта палочка… — Без разницы, — отмахнулся Драко от болтовни Добби с необычным, по его мнению, великодушием. — Мне все равно. Достань её мне. Разве твоя магия не может открыть витрину? Когда в ответ Добби просто поднял на него жалобные глаза, похожие на огромные стеклянные шарики, остатки терпения Драко испарились. — Финестра, — прошипел Драко, взмахнув рукой в направлении стекла, и в этом жесте сквозило все его разочарование. Только когда он увидел, как стекло разбилось вдребезги, он понял, что ему следовало сначала проверить, нет ли на витрине каких-нибудь темных проклятий. Ему следовало быть умнее после того, как только что вляпался в историю с другим неизвестным артефактом. Возможно, именно об этом Добби пытался его предупредить, но в любом случае Драко обнаружил, что его это не слишком волнует. Если бы его сейчас прокляли, да даже если бы сразили насмерть на этом самом месте, что ж, это избавило бы его от необходимости возвращаться в будущее или выяснять, что же ему делать с теми долгими бессмысленными годами, которые ожидали почтенное старое имя лорда Малфоя. Палочка легко легла в его руке, хотя ему пришлось пару раз поправить хватку и пошевелить пальцами, чтобы запомнить, как располагать такую маленькую руку, причем на палочке уникальной формы. Однако, как только он привык, простой взмах послал темные искры, шипящие в воздухе и отбрасывающие сверкающие отражения на россыпь битого стекла у их ног, и густые клубы чёрного морозного дыма. Магия была достаточно мощной, чтобы волосы у него на руках встали дыбом, а от остаточной магии скрутило пальцы ног и оставило их в тепле в кожаных ботинках на усыпанных стеклом выцветших коврах предков. Неплохо. Очень даже неплохо. Драко подбросил одну из своих бумаг в воздух над осколками и крикнул: — Инсендио! И он, и Добби отпрыгнули назад, когда пламя вырвалось в воздух из палочки и поднялось до самого сводчатого потолка, чудом не задев люстру, но заставив её покачиваться от волн огня. Не похоже, чтобы его магия стала слабее в одиннадцатилетнем теле. Отнюдь нет. Может быть, магия переместилась вместе с сознанием, хотя не то чтобы это имело значение, учитывая, как быстро он намеревался убраться отсюда. А вот контроль над магией, казалось, был от одиннадцатилетнего ребенка, либо же эта палочка была намного мощнее, чем он привык. Ему следовало быть осторожным. Он так долго пользовался палочкой матери с тех пор, как Поттер украл его собственную. Подходящая палочка, отвечающая ему, была опасной роскошью. Пока никаких проклятий на нем вроде бы не было. Возможно, какая бы защита ни была на футляре — а там точно были какие-то чары, судя по отсутствию пыли, — на членов семьи она не действовала. А может, он в любую секунду упадет замертво и оставит проблему обеспечения Малфоям наследника на своих родителей. Мама сейчас ведь не так уж и стара? Конечно, им придется потратить неоправданно много времени на реальное общение — план для них не идеальный, но на какие только жертвы не приходится идти, чтобы сохранить древние магические родословные. А если еще и снова будет мальчик — смогут назвать его Люциусом. — Извини, — сказал Драко, заставляя себя улыбнуться, чтобы успокоить потрясенного домовика. — Это была, эм, хорошая работа, Добби. Все в порядке. Видишь? Инсендио, — произнес он, визуализируя область, которую, по его мнению, должно было охватить пламя в воздухе, и подбросил и сжег оставшиеся страницы. Пламя лишь немного вышло за границы того, что он задумывал, прежде чем погасло. — Ничего страшного не произошло. Не нужно говорить моим родителям, да? Он позволил своему голосу прозвучать надменно и жестоко. Этот тон за последний год стал менее естественным и больше походил на маску. После того, как он был вынужден применить настоящую жестокость по отношению к Роули и многим другим, некогда приятный вкус таких обращений стал явно горчить. Но он научился притворяться и делал это довольно хорошо для одиннадцатилетнего. — Я бы не хотел, чтобы с тобой случилось что-то плохое только потому, что ты помог одному из своих хозяев немного подготовиться к поступлению в Хогвартс. Ты ведь тоже бы этого не хотел, Добби? Эти быстро моргающие глаза-блюдца заставили его испугаться, что он был слишком деликатен. — Расскажешь им, и я накажу тебя. Веди себя тихо, и я вознагражу тебя. Ясно? — Добби ничего не расскажет, — твердо сказал Добби и исчез с тем хлопком, по которому Драко, как ни странно, соскучился за месяцы в Азкабане. Лучше один из этих маленьких паразитов под ногами, чем дементор в сопровождении. Иногда, в те долгие недели, проведенные в одиночестве в своей камере, чувствуя холод вокруг и внутри, Драко задавался вопросом, каким образом его отец мог нахвататься такого энтузиазма в уничтожении магглов, когда казалось таким очевидным, что миру было бы лучше, если бы он уничтожил всех дементоров. — Репаро, — произнес Драко и направил осколки один за другим, чтобы заново собрать витрину вокруг других артефактов. Он не знал, что там за артефакты, поэтому остановил себя от соблазна прикоснуться к ним, даже к дневнику, который выглядел безобидным, или к этому мечу, столь восхитительно изогнутому, что казалось преступлением оставлять его здесь без внимания и использования. Но Драко не был Невиллом мать его Лонгботтом. Он даже не знал, как пользоваться этим чертовым мечом. Вскоре Драко даже начала нравиться его новая палочка. Ей было легко пользоваться, а единственная трудность заключалась в том, насколько мощными получались заклинания, если он сознательно не пытался их контролировать — как будто она слишком долго бездействовала, ожидая, когда Малфой возьмет её в руки и позволит показать, на что она способна. Наивная часть Драко надеялась, что он сможет взять эту палочку с собой в будущее или найти ее там, куда сегодня привел его Добби. И если он когда-нибудь снова увидит Поттера, то использует эту палочку перед ним, чтобы тот мог видеть, что Драко не нуждается в его дурацкой благотворительности — мог и не возвращать его старую палочку. Драко был Малфоем. Малфои раздавали милостыню, а не принимали её. Особенно от грязного, невзрачного, полуголодного, полудурка полукровки Гарри Поттера, которому Драко сказал бы засунуть эту старую палочку туда, куда невоспитанному животному вроде Поттера только повезло бы, если бы засунули какую-нибудь другую палочку… «Сосредоточься, Драко, — ругал его Северус, живущий в его голове. – Почему ты позволяешь себе отвлекаться на такую незначительную ерунду? Ты слизеринец или пуффендуец?» Алохомора успешно отперла подземелье, а люмос — осветил стены, но на этом удача Драко покинула его. Того, что он искал, здесь не было. Он осмотрел и запомнил каждую дверь, прежде чем начать свое исследование, и нашел комнату, в которой проснулся, по пряди светлых волос, отблескивающих на камнях, но ни зеркала, ни каких-либо признаков того, что оно вообще могло здесь быть, не было. Глупо, но вид светлых прядей, оставленных после сна на холодных черных камнях, заставил его вспомнить Луну Лавгуд, лежащую на таком же полу в их подземелье. Она просыпалась с такой мягкой улыбкой, которую он никогда не мог понять, и спрашивала: «Привет, Драко. Есть ли для меня сегодня какая-нибудь еда?» Драко бродил от комнаты к комнате, потихоньку сходя с ума, но в конце концов собрался и решил проверить подземелье как следует. Это грозило вызвать воспоминания похуже, чем тайком пронесенная еда для Лавгуд. Поэтому когда мама позвала его обедать, он вздохнул с облегчением. Очевидно, зеркало исчезло или находится где-то наверху. Когда после ужина он увидел, как Добби собирает посуду, он подошел и заговорщицким шепотом приказал посмотреть, есть ли в Мэноре похожее зеркало. Добби сказал, что не видел ничего подобного, но он проверит, чтобы убедиться наверняка. Конечно, зеркало с той проклятой ночи оправдания Визенгамотом так и не нашлось. Он пробовал смотреть на себя в другие зеркала в разных комнатах, даже в своей собственной, и разбивать их, но все, что он получал, — это утомительная необходимость их чинить, а иногда и залечивать собственные руки или лицо от отлетевших осколков. Даже если не считать нелепого желтоволосого херувима, который каждый раз встречал его в отражении, он начинал питать нездоровую ненависть к зеркалам. На второй день, после того, как отец закончил завтрак, он подошел к матери и, опасаясь, что домашние эльфы могут подслушать, робко спросил: — Можно я тебе кое-что скажу, мама? — Все, что угодно, мой дорогой Драко, — сказала она ему с такой легкостью в голосе, что казалась почти незнакомкой. Его отец и вполовину так не изменился. Казалось, в отличие от мамы, он совершенно не страдал. — Я должен сказать тебе, — начал Драко и замолчал, почувствовав тяжесть во рту. Она ему не поверит. Или, по крайней мере, потребуется много времени, чтобы доказать, что он не просто выдумывает истории для привлечения внимания, прежде чем события, которые он предсказал, сбудутся — если они вообще будут разворачиваться так же, — и даже тогда она в лучшем случае сочтет его провидцем, который вдобавок немного не в себе. — Неважно, — закончил он и сбежал в свою комнату. Он едва удержался от желания запустить настоящим огнем в дракона на своей двери, когда безобидный фейерверк неприятно сверкнул ему в глаза на входе. Кому рассказать, — написал Драко на другом пергаменте, который он скоро тоже спалит к чертовой матери. Отец, мать. Оба или по отдельности. И затем, с трудом выводя буквы вслед за медленно укладывающейся в его голове мыслью, мертвые: Северус, Дамблдор. Их недостаток в том, что придется подождать, пока он доберется до Хогвартса, но неоспоримое преимущество — они не его родители. Он мог бы отправить письмо, если бы действительно захотел, особенно своему собственному крестному, но не просто было бы заставить кого-либо поверить ему даже в личном разговоре, не то что в письме, так что ему действительно придется подождать. Он подумал о том, чтобы сказать другим слизеринцам — Винсу, Грегу, Блейзу, Тео, Панси, Милли (даже здесь один теперь не мертвый), но их недостатком было то, что сейчас им всем тоже по одиннадцать. Был еще один вариант, который можно было включить в список, последний. Не идти ни к кому. Если бы он был самим собой в возрасте одиннадцати лет, с такими большими неприятностями он бы пошел прямо к отцу и сразу же выложил бы все, ожидая, что тот все исправит. Но в том-то и дело. Отец больше не мог ничего исправить. По правде говоря, большую часть времени он делал всё только хуже. И мать просто пошла бы к отцу. И она ни за что не стала бы мешать ему делать то, что он считал верным. Драко выбрал Северуса, пусть это и было продиктовано эгоистичным желанием еще раз увидеть его живым и столь же эгоистичным нежеланием разговаривать с Дамблдором. Северус поверил бы Драко и помог бы не натворить дел. Возможно, ему потребуется некоторое время, чтобы со всем разобраться. Драко не был настолько наивен, чтобы думать, что кто-то может просто щелкнуть пальцами и все исправить. Но Северус сохранит прошлое в безопасности и в конце концов добьется успеха и отправит Драко обратно. Может быть, Драко даже не придется рассказывать ему о будущем. Может быть, Северус не захочет знать, или, может быть, Драко мог бы говорить расплывчато или солгать. Северус был искусным легилиментом, а также одним из лучших окклюментов в Британии, если не во всем мире. Но Драко провел много времени, практикуясь в окклюменции с другими Пожирателями Смерти, главным образом с тетей Беллой. Возможно, его навыки, слабые, конечно, по сравнению с Северусом, выдержат, если никто не будет ожидать их у одиннадцатилетнего ребенка. И даже если Северус всё-таки увидит… если Драко нужна помощь, кому-то нужно знать о том, что он сделал. И что сделал сам Северус, предположительно по приказу Дамблдора, а может и нет. Он не хотел рассказывать о Северусе никому, кроме Северуса. Если бы он рассказал отцу, например, тот без сомнения использовал бы это в своих интересах. Он бы не вернул Драко обратно в свое время, пока не выкачал из него всю возможную информацию, и тогда в любом случае разрушил бы будущее. И Драко не мог найти силы посмотреть в глаза Дамблдору. Так что он все больше убеждался, что никогда уже не найдет это чертово зеркало в Мэноре, и все его пути ведут к Северусу. Пока он не сможет поговорить с крестным наедине, ему просто нужно будет не высовываться, не вызывать подозрений и делать все, что в его силах, чтобы избежать изменения прошлого. Что означало держаться подальше от Гарри Поттера любой ценой.