Держи мою руку

      Санджи радовался позднему часу и отсутствию людей на улице. Проведя мысленный анализ своих действий и смирившись с фиаско своей попытки покинуть сей мир, он вдруг осознал, насколько глупо мог выглядеть в глазах Зоро. И хотя тот больше никак ситуацию не комментировал, продолжая молча нести его на спине, Санджи хотел сохранить хотя бы крупицы своей гордости. Чтобы хоть как-то заполнить эту неловкую тишину, ляпнул первое, что пришло в голову:       — Так ты сирота, да? Что стало с твоими родителями?       И, возможно, это была не самая лучшая тема для начала разговора. Но Зоро просто пожал плечами.       — Я не знаю. Я был в приюте сколько помню себя. Про родителей никогда и не спрашивал.       — А твой сенсей, Косиро, кажется?       — Он нашёл меня. Я ушёл с площадки и заплутал, а когда он предложил помочь, я понял, что не знаю куда идти. И он забрал меня к себе. У него была дочь, Куина. Она самая сильная мечница, которую я знаю. Она была лучше меня во всём. Так бесила. А когда Косиро решил усыновить меня, Куина стала мне как родная сестра. Они заменили мне семью.       — Что ж… в этом мы с тобой похожи.       — В каком смысле?       — Зефф тоже не мой родной отец.       Зоро остановился и посмотрел на него через плечо.       — Что?       — Ага. Он тоже просто приютил меня.       — Но вы так похожи.       Санджи криво усмехнулся.       — Должно быть, это судьба.       — А что насчёт настоящей семьи?       Санджи долго молчал.       — Я никогда прежде никому этого не говорил. Но, наверное, уже неважно… — Он сделал глубокий вдох. — Моё имя — Санджи Винсмоук. Я третий сын Джаджа Винсмоука.       Быть слабым звеном в семье, где твоё положение зависит от силы и пользы, которую ты можешь принести — не самая лучшая жизненная роль, но она досталась именно Санджи.       Санджи всегда отставал от остальных братьев и сестры; он никогда не был таким же быстрым, как Ниджи, умным, как Ичиджи, или сильным, как Ёнджи. Более того, мать-природа даже красотой его обделила, зато Рэйджу с самого детства считалась звёздочкой и лицом их семьи. А Санджи всегда был всем, что делало его хуже: робкий, нерешительный, неуклюжий и долго соображающий. Балласт, как ласково любил называть его отец.       Возможно, Винсмоук как-то согрешил в прошлой жизни, и звёзды решили, что это идеальный способ наказать его за грехи. Как бы то ни было, судьба крайне жестоко над ним издевалась, и он стал козлом отпущения для каждого члена семьи.       Отец любил отрабатывать на нём новые меры наказания, которые он придумывал для особой дисциплины. Огорчало лишь то, что он почти никогда не использовал эти меры на остальных детях. А братья, почувствовавшие свою привилегированность, стали использовать младшего в качестве груши для избиений. Они частенько называли это его участью: терпеть, молчать и принимать каждый удар. Санджи всё ещё помнил, с какой жестокой улыбкой Ичиджи предупредил его о сопротивление. Любая попытка дать отпор означала, что он будет избит в четыре раза сильнее. А у Санджи никогда не было сил и храбрости противостоять им. Но больше пугало то, что он никогда и не хотел бить их в ответ. Они были его братьями, почему они должны были драться?       Когда Джадж впервые услышал это, он был в ярости. Тогда Санджи узнал, что он не просто худший ребёнок. Отец окрестил его ошибкой семьи Винсмоук, провал в его идеальной родословной. Бесполезный, ненужный и нежеланный. Джадж крайне ясно дал понять, что он никогда не полюбит и не примет третьего сына, несмотря на все его старания.       Уже позже Санджи осознал, что Джадж продолжал держать его в своём доме лишь из-за собственной репутации. И если бы общество не проявляло интереса к его семье, вероятно, отец давно лишил бы третьего сына своей великой фамилии. Но тема детей была самой излюбленной из всех в их светском обществе, поэтому, чтобы баллотироваться в мэры и собрать в руки ещё немного власти, он использовал их, как живой щит.       Жизнь Санджи была нескончаемым парадом лицемерия. И пока газеты писали о их жизни золотых детей, они проходили через маленький ад. С момента рождения и до самой смерти — Джадж распланировал жизнь каждого ребёнка, чтобы получить как можно больше выгоды. Бесчисленные учителя, репетиторы, тренера, платная военная школа и высшее юридическое образование — путь, который должен был пройти каждый. И отец не принимал отказы.       С каждым годом методы воспитания и требования к учёбе становились жестче. Джадж требовал отличительных результатов во всём, и не терпел даже малейшей ошибки. Иногда Санджи казалось, что он даже дышит так, как ему приказал отец. Взросление превратилось в бесконечную гонку за погоней идеала, которого он никак не мог достичь.       Даже подростком он остался позади. Ичиджи с начальных классов проявил лидерские качества, став любимчиком отца. Ниджи отличался высокими академическими способностями, а Ёнджи был очень хорош в спорте, и к шестнадцати его комната превратилась в музей наград, которые он получил. Даже Рэйджу, его первый ребёнок, единственная дочь, в которой он видел лишь инструмент для заключения в будущем выгодного брака, довольно быстро привлекла внимание и получила множество контрактов из модельных агентств, которые обещали золотые горы. А Винсмоук Джадж любил богатства так же сильно, как власть.       Иногда Санджи завидовал сестре. С момента, как она стала сниматься для журналов, отец больше не подвергал её физическим наказаниям, опасаясь, что люди заметят, и его репутация пошатнётся. Он даже позволил ей отучиться искусствоведом, хотя презирал всё, что не было связано с политикой. На санджиной памяти это один единственный раз, когда отец делал уступки и прислушивался к желанию детей. К сыновьям он такого снисхождения не проявлял, хотя всё ещё требовал от дочери лучших результатов. И Рэйджу никогда не подводила отца. Она закончила учёбу с самыми высокими результатами, получила приглашение из разных университетов и, будучи студенткой, уже работала в галерее, тем самым обретя много разных связей, которые Джадж использовал для увеличения собственной кампании.       — Мои дети — моё самое главное сокровище. Именно поэтому я так стремлюсь стать мэром, чтобы создать для них и всех остальных безопасный город, в котором им ничего не грозит. Дети — наше будущее.       Очередное интервью, очередная реклама, где Джадж изображал идеального отца, а его братья и сестра сидели рядом и улыбались в камеру. Джадж давно перестал брать Санджи с собой на такие встречи.       — Тебе не под силу даже такая легкая задача. Я действительно жалею, что ты мой сын.       Вначале его одолевала обида. Почему отец не видел, как он старался? Почему не давал даже шанса? Но позже пришло смирение, а с этим и облегчение. Находиться в пустом особняке, где никто не пытался его ударить или унизить, было крайне приятно. Когда они все покидали дом, Санджи наконец чувствовал, что может дышать.       Но вскоре люди стали замечать, что третий сын всё чаще отсутствовал на важных мероприятиях.       — Господин Джадж, а где же ваш третий сын? Его не видно на публике достаточно давно.       — К нашему общему сожалению и горю, Санджи родился с крайне слабым здоровьем. С моей стороны было бы кощунством подвергать больного сына такому стрессу. Поэтому он отдыхает дома, где о нём всегда заботятся. И моему старому сердцу спокойнее.       Санджи специально сохранил именно этот кусочек интервью, и, когда никто не видел, прослушивал его в наушниках. Джадж никогда так ласково не отзывался о нём, и слушать эту профессиональную ложь было больно и приятно одновременно.       Порой, когда стены «дома» душили намного сильнее обычного, а на теле расцветали новые раны, Санджи слушал этот отрывок и позволял представить себе, что где-то в параллельной вселенной его отец любит его и действительно заботится. Но фантазии быстро разбивались о реальность, стоило Джаджу просто посмотреть на него.       Иногда Санджи хотел стать невидимкой. Раствориться в воздухе и стать незримым для остальных, лишь бы больше не видеть, с каким отвращением, злобой и разочарованиям на него смотрела его семья. Санджи хотел сбежать, хотел навсегда избавиться от отражения Джаджа, которого он видел в себе и его фамилии, но куда можно было спрятаться от собственной крови?       С возрастом Санджи лишь сильнее ненавидел всё, что связывало его с этой семьей. Ненавидел сам факт того, что он являлся Винсмоуком. И единственным его спасением, единственным способом не сойти с ума, единственным лучиком в этой нескончаемой тьме была она… его мать.       Сора Винсмоук считалась образцовой хозяйкой, она была доброй и мягкосердечной женщиной. А когда сразу после дочери она родила четверняшек, Сора стала местной матерью-героиней. Любящий муж, хорошее происхождение и пять детей — её окрестили самой счастливой женщиной в городе. И Сора из всех сил придерживалась этого образа.       Несмотря на долгое восстановление после тяжелой беременности, несмотря на мужа-тирана, который с каждым годом всё больше пугал её, Сора пыталась быть сильной. Однажды она пыталась бежать, она пыталась забрать детей и выбраться из этого ада.       Но когда его люди окружили её, когда Джадж лично явился к воротам и потребовал её добровольно вернуться, она отказалась. Она верила, что должна спасти детей. Но они боялись отца больше, чем любили мать, и Джадж это знал. Ичиджи был первым, кто вырвался из защитных объятий матери и сел в машину к отцу. За ним сразу же последовали Ниджи с Ёнджи. Немного поколебавшись, Рэйджу тоже оставила мать. И лишь Санджи не двинулся. Он вцепился в её юбку, и его руки дрожали так же сильно, как и сама Сора.       Тогда Санджи не знал: то была боль от предательства детей или отчаяние и страх перед мужем? Уже позже он понял, что ненавидела она саму себя. За то, что не увидела настоящего Джаджа, что поддалась его речам и родила ему пятерых детей. Сора верила, что собственными руками обрекла своих детей на такие мучения и не смогла их уберечь. И хуже всего, дети тоже это понимали, и именно поэтому с каждым годом всё сильнее отстранялись от матери.       Снова единственным, кто остался с ней был Санджи. Сора искренне любила сына, искренне хотела помочь хотя бы ему. И, возможно, это была одна из причин, почему Джадж сильнее ненавидел третьего сына. Санджи стал отражением Соры, её доброты и сострадания, он стал воплощением всего, что Джадж терпеть не мог в собственной жене. Но он не мог легкомысленно избавиться от неё. Общественности нравился образ любящей матери, поэтому Джадж сохранял этот брак. Но со временем он изолировал её от мира, пресёк любые связи с родственниками, установил постоянную слежку и не допускал её выхода за пределы особняка. Джадж позволял ей покидать дом только в его сопровождении, а Сора слишком боялась сказать лишнего, когда он был рядом. И, возможно, именно это подтолкнуло её к краю.       Сора стала истеричной, даже агрессивной и до глубины души параноиком. Она почти не покидала свою комнату и отказывалась от еды. Всё дошло до того, что Джадж наказал искусственно кормить её. Он не мог допустить, чтобы образ счастливой жены хотя бы немного пострадал. Была создана целая команда слуг, которые «ухаживали» за ней, хоть и против её воли.       Сора долго сопротивлялась. Когда Санджи вспоминал её срывающийся голос, как она молила отпустить её, он удивлялся, насколько сильной она была. Сколько воли в ней было, чтобы противостоять кому-то вроде Джаджа. На секунду Санджи поверил: если Сора продержится ещё немного, если ещё чуть-чуть подождёт и дождётся, когда он станет достаточно взрослым, он обязательно заберёт её. Эта мысль стала единственной целью Санджи, единственной причиной, почему он тоже боролся.       Но Сора не выдержала. Санджи исполнилось семнадцать, когда его мать, его единственная причина жить едва не умерла. Никто не знал откуда она достала яд, но никто и не пытался узнать. Не пытался её остановить. Когда Джадж увидел её бледное тело, он ни на секунду не изменился в лице.       — Приведите её в чувства.       Санджи на всю жизнь запомнил с каким спокойным тоном он это произнёс. В нём не было ничего: ни вины, ни страха или грусти. Джадж абсолютно спокойно смотрел, как по лицу женщины, которая прожила с ним двадцать лет и родила ему пятерых детей, стекала кровь. Тогда Санджи окончательно убедился, что у его отца нет сердца. А если есть — абсолютно сгнившее.       Комната Соры превратилась в больничную палату. Вокруг стояли аппараты, которые следили за её состоянием, шкафы заполнились медицинскими препаратами, а к «особым» слугам добавились врачи. Сору откачали, но она стала лишь оболочкой той женщины, которую помнил Санджи. Она почти не улыбалась и крайне редко вставала с кровати. Врачи сошлись на том, что это результат отравления, и вряд ли она сможет вернуться к тому состоянию, что была. Джаджа это как никогда устраивало.       Он придумал для общественности сказку о болезни жены, о том, как его сердце болит по ней и как страдает его семья. Разумеется, это всё подняло его рейтинг на много процентов. Поэтому он наказал поддерживать её жизнь. На окнах были установлены решетки; еда, которую ей вводили внутривенно, тщательно проверялась, а за дверьми всегда стояли люди. Даже когда она спала, в её комнате в обязательном порядке находились горничные, которые каждый день осматривали её комнату и её саму на наличие опасных и острых предметов. В какой-то момент Джадж даже детям запретил навещать мать, он был уверен, что её компания пагубна для них.       Но Санджи всё равно тайком проникал в её комнату. Он пытался хотя бы немного поднять ей настроение. Санджи часто винил себя, что это по его вине Сора столько страдала. Если бы Санджи был сильнее, если бы он быстрее нашёл способ сбежать, этого бы не случилось. Его мать осталась бы в трезвом рассудке, и к ней не относились как к сумасшедшей. Может быть она даже помнила бы его… но Санджи был слабаком, и он в очередной раз осознал, что Джадж был прав. Санджи бесполезен.       — А что было дальше?       Зоро терпеливо ждал, пока Санджи продолжит рассказ, но его молчание затягивалось. Поэтому он несильно тряхнул плечами, чтобы привести его в чувства.       — Дальше… — Санджи ещё немного помолчал. — Она умерла. А я попал в аварию. Журналисты тогда подняли шум, и рейтинг отца впервые пошатнулся. Он был в бешенстве, — воспоминания о разъярённом Джадже были почти бальзамом на душу. Санджи испытывал крайнее удовлетворение и не скрывал злорадства, когда всё шло не так, как отец хотел.       — А как ты познакомился тогда с стариком? Почему твой отец тебя не ищет?       — Ну, — Санджи помотал ногами почти от скуки, положив подбородок ему на плечо. — Зефф работал у нас шеф-поваром. Я знаю его с детства. Когда был сопляком, часто сбегал к нему на кухню. Раньше я боялся его. Он казался мне таким же большим, как Джадж. И эта его борода — ух, жуть. Когда мне было пять, я даже путал их. Но позже мы с ним сблизились. Он часто готовил мне десерты в тайне от остальных. А когда отец наказывал, обрабатывал мои раны. Я быстро привязался к нему. Зефф был из тех немногих, кто позже узнал, что творил Джадж. Он был единственным, кто не побоялся и уволился после того, что случилась с мамой. Он открыл Барати, и ему показалось, что он зажил своей жизнью. Я радовался, что хотя бы он смог выбраться. Но Джадж никогда не был из тех, кто даёт людям просто так уйти. Уже после моей аварии, Зефф пытался заявить на Джаджа в полицию, но вдруг в Барати начались серьезные финансовые проблемы, были риски банкротства, и меня грозились оставить без лечения. Мы оба знали, что это дело рук моего дерьмового папаши. Как-то к нам пришёл один из его адвокатов. Джадж придумал байку о моей смерти в этой аварии, чтобы избавиться от меня, и взял расписку с Зеффа, чтобы тот больше не пытался как-либо встревать. Как итог: я поменял фамилию, меня вычеркнули из семейного древа, и теперь я живу с Зеффом.       — И что, твой папаша больше не пытался вам навредить? — Зоро не знал, откуда у него силы спрашивать что-то после столь драматичной и, стоило признать, тяжелой истории. Ему казалось, что он только что прочитал трагичное прошлое какого-нибудь книжного персонажа. Не верилось, что человек действительно может столкнуться с такой судьбой.       — Думаю, Джадж был только рад наконец от меня избавиться. Прошло три года после аварии, и я не видел их с момента, как меня выписали. Возможно, это даже хорошо. Я бы не хотел снова увидеть их рожи.       Санджи поднял голову, когда они остановились перед многоэтажным голубым домом, на фасаде которого можно было разглядеть японские традиционные орнаменты.       — Так это твой дом.       Он успел прочитать на таблички название «Жилой комплекс „Вано”», когда они зашли в третий подъезд. Зоро вздохнул с облегчением, наконец они добрались, интересно, какой сейчас час? Он размял шею и нажал на кнопку вызова лифта. Они подождали пару секунд, но двери так и не открылись. Зоро нажал снова. И снова, пока не заметил, что индикаторы, оказывается, не горели.       — Кажется, он сломан.       — Да вы издеваетесь.       — Какой у тебя этаж?       — Тринадцатый.       Санджи присвистнул. А Зоро сжал зубы.       — Держись крепче.       — Чем, придурок?       Ророноа едва не завыл. Он посильнее обвил его руки вокруг своих плеч.       — Сожми ноги.       У Санджи не было сил спорить, и он сжал свои ноги вокруг его бедёр. Он не знал, сколько минут они поднимались, но искренне восхитился силой Зоро. Тот либо был отличным спортсменом, и поэтому без жалоб поднялся с другим мужчиной на спине на такую высоту, либо был актером, и хорошо скрывал усталость. Санджи даже специально наклонился ближе, чтоб прислушаться, но Зоро, как назло, дышал спокойно и ровно, и у него не было ничего, к чему можно было придраться.       Наконец, Зоро остановился перед нужной квартирой и опустил его на землю. Санджи облокотился на стену и наблюдал, как он ищет ключи в своей спортивной сумке.       Внезапно его осенило.       — А зачем ты тащил меня на спине?       — Так твоей коляски нет.       — Но я могу ходить.       Зоро медленно поднял голову и посмотрел на него. До него лишь сейчас начало доходить.       — Что?       — У меня руки нерабочие, не ноги.       Они три секунду молча смотрели друг на друга.       — Ты мог сразу сказать!       Санджи почти злорадно усмехнулся.       — А мне понравилось. Буду чаще использовать тебя, как своего мула.       — Чёрта с два я снова потащу тебя на своём горбу!       Он открыл дверь, и они зашли внутрь.       Квартира Зоро была однокомнатной, но крайне практичной; вокруг не было ни одной лишней детали. Небольшой коридор для верхней одежды и обуви, гостиная, посреди которой стоял круглый стол для приема пищи, там же в углу холодильник, напротив шкаф, а через стену спальня, размером с каморку без окон, куда помещалась лишь одна кровать. Возможно, изначально она была задумана как гардеробная или кладовая. На удивление, квартира была чистой, и в своей какой-то изощренной манере комфортной. Стоило зайти сюда, Санджи сразу это почувствовал: всё в этом помещении кричало, что здесь жил Ророноа Зоро. Ему даже на секунду захотелось извиниться, он был уверен, что вокруг будет разбросан мусор и прочий хлам.       Но, когда он сел на единственный стул и осознал, что здесь нет ни дивана, ни телевизора, а тем более кухни, он вдруг ощутил себя… одиноким?       — Тебя всё устраивает?       Зоро остановился на полпути к ванной.       — А почему нет?       — Тут тесновато.       — Простите, Ваше Высочество, не всем дано в особняках жить.       Санджи закатил глаза.       — Я не про это.       Зоро огляделся, словно впервые за всё время оценивал свою же квартиру.       — Здесь есть всё, что мне нужно. Мне есть где спать, где есть и мыться. Более того, я сам купил эту квартиру на деньги, заработанные кровью и потом. Это результат моего труда, место, куда я всегда могу вернуться. Так что да, меня всё устраивает.       Он скрылся в ванной, и Санджи остался один на один в этом новом пространстве. Кто бы мог подумать, что он окажется в квартире этого надоедливого мха. Ночь всё чуднее и чуднее.       Санджи медленно обошёл гостиную вокруг, в надежде зацепить хоть что-то интересное. Но вокруг, как назло, не было ничего, что можно было разглядеть или изучить. Всё было… простое. Как и сам Зоро. Серые стены, белый потолок и коричневый паркет. Ничего лишнего. Хоть бы картину повесил, что ли. Скукотень.       Зоро вышел из ванной, вытирая волосы.       — Тебя помыть?       — Я уже освежился, спасибо.       Ророноа хмыкнул.       — Дать сухие вещи?       Санджи оглядел себя: мокрая рубашка, неприятно прилипшая к телу, и испачканные в песке брюки.       — Да, было бы славно.       Зоро переодел его в спортивные чёрные штаны и голубую толстовку. Он ожидал, что на Санджи, этом худющем скелете, его одежда будет провисать, но, на удивление, смотрелось вполне нормально. Он собрал с пола мокрые вещи и вышел на балкон. Санджи удивлённо вышел следом, он и не заметил его за шторами.       На часах было три часа ночи, в городе зажглись огни и неоновые таблоиды. Машины почти не ездили, и обычно шумный Ред Лайн сейчас казался необычайно тихим.       — Ого.       Зоро заметил с каким завороженным взглядом Санджи наблюдал за городом. Он гордо хмыкнул, развешивая вещи.       — Ага. Мне тоже понравился вид. Я купил это место по большей части поэтому. Отсюда весь Рэд Лайн, как на ладони.       В голове Санджи вдруг промелькнула мысль. А вдруг в самом Зоро скрывается такая же красота? Это осознание было столь же нелепым, сколько неловким, поэтому Санджи благодарил всех богов, что не ляпнул это вслух. За эти пару часов он достаточно унизился.       Когда они вернулись в гостиную, Зоро подвинул стол к стене и расстелил на полу в два слоя татами. Санджи даже удивился, откуда он их достал.       — Одна подушка?       — У меня больше нет.       — Зачем тогда столько матрасов?       — Я стелю их, когда ребята приходят на ночевки.       Санджи вопросительно взглянул на него.       — И на чем они спят?       — Они приходят со своими подушками.       Санджи, конечно, никогда не ходил на ночевки, и вряд ли мог бы считаться экспертом в таких вопросах, но ему казалось, что на ночевки ходят со своими пижамами, а не подушками. Но это звучало забавно.       Санджи не стал дожидаться, пока Зоро застелет матрасы до конца и развалился на одном, нагло улегшись на подушку. Зоро за неё бороться не стал. Он достал из холодильника два дешёвых пива и сел рядом.       — Где мои обещанные сигареты?       — Я забыл. Ты не пьёшь?       — В последний раз я пил на торжественном вечере, который устроил отец для своей избирательной кампании. Мне тогда было… шестнадцать? Не помню. Зато я навсегда запомнил это шампанское — Dom Pérignon Vintage, лучшее из всех, что мне доводилось пробовать.       — Тогда моё пиво покажется Его Высочеству безвкусным пойлом. Придется выпить самому.       — Так уж и быть, я позволю себе вкусить этот дешёвый алкоголь, — Санджи криво усмехнулся. — От него быстро пьянеешь?       — Могу подмешать туда саке.       — У тебя есть?       — Обижаешь.       Они валялись на матрасах и пили почти до самого рассвета. Точнее, Зоро пил, а затем подносил бутылку к губам Санджи и ждал, пока тот сделает глоток. Его почти сразу взял алкоголь, и он стал нести всякий бред. О несчастной судьбе, жестоком детстве и потерянном будущем. Зоро не перебивал, а лишь иногда поддакивал.       Санджи впервые был настолько раскрепощённым, и Зоро даже в какой-то степени было интересно, к чему такая пьянка приведёт. Но, как назло, Санджи не рассказал ничего нового, чем бы Зоро мог позже шантажировать его. У него даже не было идей, на какую тему можно было бы развязать разговор, чтобы немного развлечься. Поэтому он решил, что пора заканчивать, и больше не предлагал ему выпивку, хотя Санджи просил.       Он пытался встать, пытался пнуть его и взять бутылку. Кажется, его пьяный мозг забыл, что руки у него неподвижны. Зоро решил, что это нужно запечатлеть и встал в поисках телефона. Он присел перед ним, навёл фокус камеры на его растрёпанные волосы, покрасневшие щёки и нажал на кнопку записи. Санджи что-то неразборчиво мямлил и на секунду показалось, что он заснул.       Зоро разочарованно цокнул языком и встал, как вдруг Санджи дёрнулся.       — Зоро… Где ты?       Ророноа опустил взгляд и уже открыл рот, чтобы отпустить колкую шутку, но Санджи продолжил свой монолог:       — Ты ушёл? Конечно, все рано или поздно уходят. Все меня бросают.       Неужели он снова будет петь про своё разбитое сердце? Возможно, это стоило бы заснять. Зоро снова навёл на него камеру.       — Кому нужен калека? Даже отец от меня отказался. Родной отец… считал меня мусором. Ошибкой… и был прав. Из-за меня умерла моя мать. У меня никого нет. Ни семьи, ни друзей, даже Пудинг бросила меня.       Зоро застыл. Пудинг. Знакомое имя. Кем же она ему приходилась? Ророноа напряг каждую свою извилину, чтобы вспомнить. Вечер после поездки в Алабасту. Разговор со стариком. Грохот и разбитый телефон.       — Моя прекрасная Пудинг!..       И его осенило. Невеста.       — Твоя невеста? — он спросил тихо и аккуратно, чтобы не спугнуть его мысль. А Санджи закивал в ответ, снова заголосив.       — Самая лучшая невеста. Ах, как же она была прекрасна. Волосы цвета шоколада, прекрасные карие глаза, а какой же у неё был смех, будто колокольчики! Пудинг идеальная. У нас должна была быть такая грандиозная свадьба.       Зоро надеялся, что соседи не слышали его нытья сквозь эти тонкие стены. А Санджи словно специально кричал всё громче.       — Пудинг, наверное, была бы неотразима в свадебном платье. Я так хотел увидеть её идущей к алтарю. Всё должно было быть идеально.       Он вдруг замолчал. Неужели отключился? Зоро несильно потряс его за плечо.       — Что случилось?       — Пудинг… она ушла после аварии. Я её не виню, кому нужен жених калека. Было бы эгоистично держать её рядом силой.       Для в стельку пьяного человека у Санджи была слишком ясная и связная речь. Неужто он так быстро протрезвел? Почему же он не открывал глаз? Может быть хотел использовать это как предлог, чтобы выплеснуть эмоции?       Зоро отложил телефон и склонился над ним.       — Кудрявый.       Санджи не ответил. Уснул или притворялся спящим, как делал это всегда. Зоро выпрямился и допил остаток пива.       — Забудь. Если она ушла, значит не любила.       Ророноа не знал, зачем тогда сказал это. Он даже не успел как следует обдумать эти слова, они сами соскользнули с языка. Но больше всего поразил его ответ.       — Я знаю. Пудинг никогда не любила меня.       Тихий, почти неразборчивый шёпот, и, если бы Зоро не сидел так близко, возможно, даже не услышал бы. Он повернул к нему голову.       — Чего тогда убиваешься по ней?       — Я надеялся… Надеялся обрести семью. Верил, что со временем она полюбит меня. И я её. И может, мы могли бы быть счастливы.       Санджи вдруг рассмеялся, но звук вышел приглушённым.       — Глупо, да? Жалко… Так отчаянно ждать любви… Я прекрасно знал, что этого никогда не случится.       — Стерпится — слюбится.       — А за что меня любить? Инвалид без будущего… Кому нужен такой, как я?       Зоро хотел верить, что ему показалось. Хотел убедить себя, он был пьян и ему показалось. Но позже, когда он пересматривал запись этого разговора, осознал, что не выключил телефон. И на видео попало то, что он хотел бы навсегда забыть и больше не слышать.       Надломленный голос и пустые глаза, устремлённые в потолок.       — Я… просто хотел, чтобы меня любили.       И слёзы. Холодные, неожиданные и горькие.       Зоро застыл, не зная куда себя деть. Стоит ли ему что-то сказать? Вытереть их? Или просто уйти, чтобы не смущать его?       Индюк вероятно будет зол утром, он никогда не любил показывать свои эмоции. Он будет проклинать его за то, что Зоро увидел его слабую сторону.       Но Ророноа не смог заставить себя пошевелиться. Он понимал, что ему нужно уйти и дать Санджи время, но тело отказывалось подчиняться остаткам голоса разума.       И когда он почти встал, Санджи позвал его.       — Зоро.       И Зоро знал этот тон. Тон человека, который отчаянно хотел дотянуться до него, но не мог.       Он обернулся. Санджи смотрел прямо на него. И его глаза… стеклянные и потухшие аквамариновые глаза так сильно напоминавшие море, безвольно молили его.       — Останься.       В ту ночь Зоро впервые взял его за руку и не получил за это ногой в живот. Его ладонь была холодной и ему вдруг хотелось поискать перчатки, чтобы согреть её. У Санджи были длинные, жилистые и немного мозолистые пальцы. Он провел ногтем по линиям на его ладони, и, если бы Санджи это чувствовал, вероятно ему было бы щекотно.       — Для повара у тебя слишком нежная кожа.       — Я давно не держал нож.       Если у него спросят, о чём они болтали, пока, наконец, не уснули, Зоро и не вспомнит. Наверное, какая-нибудь бессмысленная ерунда. Но он отчётливо запомнил ощущение их переплетённых пальцев. Запомнил ровное дыхание Санджи, как медленно поднималась и опускалась его грудь. Запомнил, какой теплой была его щека, когда он осторожно вытер следы слёз. И какими мягкими были его волосы. Он и раньше их касался, когда мыл его, но почему-то в ту секунду, когда убрал длинную золотую челку с его лба, он остро ощутил, насколько приятным было это чувство. Он ещё долго разглядывал его лицо, впервые за долгое время такое умиротворённое.       И когда Зоро уже не мог оставаться в сознании, когда тяжесть так сильно давила на веки и он поддался сну, он ощутил это.       Всего на мгновение. Вполне вероятно, что это его пьяный мозг просто решил поиздеваться над ним, но Ророноа уверен, словно в ту секунду он ощутил, как чужие пальцы сомкнулись вокруг его собственных.