Главный фанат дракона Андреича

— Антон Андреич, пожалуйста, миленький, ну на минуточку, ну, покажите же это великолепие, — Арсений как обычно ходит по пятам, низко кланяясь, и носи Антон плащ, держался бы самыми кончиками пальцев за подол. — Арсений! — Антон в очередной раз закатывает глаза. — Ну, кости у меня болят, ешкин ты макарек, отстань. — Ну сладенький вы мой, ну душечка, — Арсений уже выяснил, что Антон с него шкуру не сдерет, огнем, увы, не полыхнет. — Не дразни ты гусей! — Я дразню дракона! Антон выдыхает медленно. — А вот представим. — Что представим? — Что я тебе покажу, — поворачивается Антон и весело скалится острыми клыками. Арсений дышит едва-едва, смотрит снизу вверх, почти не моргая, с придыханием: — Представим… — Ты мне за это… что-нибудь сделаешь? — Все сделаю, миленький, хорошенький вы мой, все, что захотите, — у Арсения, правда ничего нет, третий сын, как говорится, младший вовсе был дурак, но дурак с мечтой, в конце-то концов. И эта мечта сейчас стояла прямо перед ним. Эта сияющая, невообразимая, можно сказать, нечеловеческая мечта. Антон почти не краснеет: за три недели чуточку попривык к постоянному навязчивому обожанию. — Ну, предлагай, — мнется он, совершенно не зная, что ему от Арсения нужно, кроме ведения быта, на которое они и так уже условились. — Хочешь, на коленях ползать буду, — Арсений падает и сразу же жалеет: мрамор его человеческие коленки не щадит. Покоя. Он хочет покоя, мать его через коромысло. — Нет! — машет руками Антон, жестами показывая то ли взлетающую ступу Бабы Яги, то ли просто «поднимись немедленно!» — А хотите, — предлагает Арсений свою мечту, продолжая стоять на коленях, — пятки вам целовать буду! Вдруг они у него чешуйчатые: Арсений не видел, но уже тянул пальцы к алым сапогам. — Да твою ж… — закатывает Антон глаза обреченно. Он оттягивает от себя в сторону эту близкую к непотребствам голову: он приличный дракон, мать вашу! — Так, — Антон жестко удерживает Арсения, придумывая, как бы от этого засранца отвязаться, — смастери мне кольцо лучшее из тех, что у меня есть, чтобы комар носа не подточил, чтобы… Арсений, глядевший до этого с непомерным обожанием в зеленые глаза с золотыми искорками, теперь чуть не плакать готов. Это как же мог его господин поступить с ним так жестоко? Ведь больше всего на свете этот дракон любит именно кольца, в дар ничего другого не берет, у него их столько, что сам он не знает. Как может Арсений сделать что-то настолько прекрасное, если ювелирного инструмента в глаза не видел никогда? — Слышишь, Арсений?.. — Антон замечает слезы в уголках глаз, как-то сразу теряется и думает, а не бросить ли это воспитание к чертям, ну не его это, ну полетает разочек, что ему, жалко что ли, кости разомнет, деревенщин попугает… А хотя, Господь, он же зарекся после Александрийской библиотеки попусту обращаться, ну, не-е-ет. — Слышу, ваша милость, ваша честность, ваша гр-розность, — Арсений смотрит на него заплаканно, и Антон проводит утешающе по волосам, — все усилия приложу, все старания, я ради вас… Он шумно всхлипывает и Антон чувствует, что мучительно краснеет: жар поднимается от груди к щекам и, как это обычно у его братии и бывает, наверняка покрывается крошечными чешуйками. Арсений, который чуточку к этому попривык, сдерживает восхищенный ах, и только смотрит внимательно и преданно. — Ну-ну, человек, иди. Верю в тебя, все у тебя получится, у моего верного Арсения… «Он назвал меня своим! Еще месяц и он точно сдастся!»

***

Антон наблюдает за Арсением из окна библиотеки. В замке довольно скучно, но перед маленьким слугой лучше делать вид особенно занятого человека: то кольца поперекладывать, то книги по алфавиту попереставлять, то по латинице, на старый манер, то по дате, то по размеру или цветам. Но на самом деле отсюда лучше всего видно двор: сюда часто забегают ребятишки, соседняя деревушка его, а вот дальняя, откуда Арсения и притащили, окутанного в шелка, разодетого, как девицу, в дань, не знала ни его характера, ни его манер, а потому… Н-да, а потому Арсений странноватый, увлеченный, непонятный. Чудесное развлечение, только самую малость чересчур. Из приоткрытого окна все отлично видно и слышно (или это слух летучего змея, хм?), Антон подходит ближе, перевешивается, чтобы ноги торчали наружу — ему не страшно с двух метров грохнуться, — и прислушивается. — А какой он, Алсюшенька? — шепчет мальчик, такой же кудрявый, как сам Антон, и дракон задумывается, а не его ли это пра-пра-… внучатый племянник. — Он такой… — Арсений взмахивает руками. — Такой… ну… Он берёт себя в руки, перестает завороженно не дышать, вспоминая, какой, нет, КАКОЙ. — Я тебе по секрету скажу, всю жизнь как он мечтал быть: под небом парить. Антон вздыхает умиленно, экий балбес, лучше бы о хозяйстве думал. — Он как впервые за Машенькой-то прилетел, так я все. Так я понял. — Что понял, Алсюсенька? — оно сливается в гомоне с девичьим, Антон вспоминает, сестра евойная. — Я не пекарь, не столяр. Я Дракон в душе, понимаешь? Господь, ну да, этот-то в покое не оставит. Главное, чтоб чешую вдруг не решил снять для антуражу. И Арсений показывает. Один только раз Антон обращался драконом: огромным, зубастым, черная чешуя крепче стали, глаза горят, клыки — кинжалы, когти — бритвы, рык — гром небесный, а дыхание — пламя горна. Он изгибается весь спиной, будто Антон, который нес его стремглав над полями, лесами, вдоль реки, смелый, величественный. Распахивает руки, будто он теперь Прошку унести может, и рычит так грозно, как только может. Антон думает: н-да, мечтает человек по-крупному. Тут и напугать не грех: соскакивает с жердочки тихонько, дети сразу на него оборачиваются, но Арсений в запале не замечает. Подкрадывается на цыпочках — как только не валится, с его-то ловкостью кошки, грацией картошки? — и выдыхает огнем из-за Арсеньевской спины, поверх головы. Арс весь дергается, пугается и чуть не падает: дети и Антон заливаются смехом. Он тут же подает ему руку, тянет на себя: — Порычи еще немного, — Антон обнимает его из-за спины, вытягивая руки вместе с Арсовыми. На руках выступает чешуя, а дети ахают на большие острые когти. Вот делаешь доброе дело: а ладони чешутся, ногти в свою же кожу впиваются, желудок урчит, — в общем, бедный и несчастный. Арс сам сообразить не успевает, раскидывает руки, глядя в чистейшее небо, вдыхает… Рев отдается в его собственных легких, как будто это он рычит, ветер тянется вокруг, как будто крылья вот-вот поднимут его. В окнах дребезжит стекло, земля дрожит, Арсений удивляется, как он не глохнет. Раздается девчачье попискивание и Прошкино поквакивание (это он в силу возраста, потом научится): ну да, все же его потомок, вот, огнем дышит, нате, не хватало Антону ответственности, ну да ладно. Слава богам, мелкий еще, пусть родители воспитывают. Антон надеется, что дети сами не заметили Прошкино проявление сил, что можно будет замять и еще потянуть с этим, как его там, наставничанием. Закрывает один глаз: да, вот с этого ракурса и не особо было огонь видно. Потом понимает, что придется чары на родительский дом накладывать, а он что, умеет что ли? Ну вот такой он, балбес, хотя… Арсению поручит, чем бы дитя ни тешилось…

***

— Анто-о-он, — шепчет тихо Арсений, — ваше… Анто-о-ошенька, — будит он его тихо-тихо: а он говорил отцу, что если драконом не станет, будет этим… наездником?.. нет… покорителем. — Гм-м-м, — открывает Антон один глаз. — Арсений? Вот те раз, а ведь он так талантливо скрывал местоположение своей спальни, неужели маленький предатель — Арсений ему точно нравился больше, несмотря на кровное родство, — выдал. — Я тут подумал, пока мы с Прошкой того, этого… — Арсений мнется, как девица на выданье. Антон тянет его на себя, кладет рядом и надеется: может, если своим весом придавить, тот уймется и поспит? Арсения и правда поза устраивает, но он с упорством осла продолжает: — А, может, есть того-этого?.. — Может и есть и того, — Антон прижимает его руку к подушке. — И этого, — а на тело заползает полностью: сначала на плечо, потом ногами обвивает корпус, — все, теперь придавлен, можно спать. — А драконом, — Арсений с таким весом на себе дышит тяжело, и говорит едва-едва, — может, магией можно стать? Антон понимает, что тот приперся к нему ночью, до рассвета, до криков этого рыжего петушары, до всего вот этого вот, чтобы спросить, можно ли стать драконом просто от большого желания. — Нет, — он закатывает глаза, искренне надеясь, что короткий тихий ответ удовлетворит Арсения достаточно. Но ему недостаточно: он только-только осознал, что погребен, повержен, что это не он тут — пока еще! — наездник. Кажется, что это он сейчас полыхает весь, начиная с горящих кончиков ушей до других начинающих полыхать кончиков. Антон замечает, что дышит тот учащенно, сжаливается: — Ногу с тебя снять, что ли, придушу ведь во сне ненароком. — Ты… — задыхается Арсений и понимает, что ляпнул лишнего, — Вы меня с собой спать оставите, ваше горячество? — Хочешь уйти? — зевает Антон, почти уже убирая ногу. Арсений вцепляется в нее, и тараторит: — Останусь, ваше милейшество, ваше шедрейшество, лучш… Но Антон кладет ему ладонь на рот. — Спи.

***

С тех пор, как Антон узнает, что Арсений обучен грамоте, приходится сменить стратегическую дислокацию штаба. Слишком часто маленький человечек ходит, бегает, ну, и Прошку заодно с собой повсюду таскает. Антон приходит потом, нюхает, где вереском пахнет — молодость и бессмертие. Думает, может, Арсению и суждено с ним остаться в замке? Может, именно он хозяином обратится, раз у иных не получалось? Он эту мысль подальше отбрасывает. Уже купился он на это, Ирина-красавица жила с ним добрых пять зим, душа в душу, но морщины под глазами начали появляться, тогда и поняли они, что друг другу не суждены. Они были счастливы еще два года, пока она не захворала да за пару недель не иссохла вся, как не бывало. Зарекся тогда дракон Андреич влюбляться. Привычку вот приобрел: перстни стал с разных уголков света привозить да книги разные, заморские, чтобы время весело коротать. Антон в библиотеке — вот на полочке книга выбивается, Арсением пахнет. А то ювелирное дело, — краснеет весь сразу, кончики ушей так и полыхают. Ну, не специально он Арсения огорчил, не хотел ведь. А хотел, чтобы тот в замке прижился, чтобы занятие себе нашел, да жалеет теперь, что занятие то навязано. Думает даже, пущай, в следующий раз сам скажет, чтобы Арсений не давил на себя уж слишком, а то и чарами занимается, и Прошкой, и готовит Антону, ну, в самом деле. Не знает, почему его вдруг шугается и прячется, когда он шаги слышит, будто непотребства тут какие творил, а он, что, он только понюхал разок, кто ж осудит? — А ты куда, Алсюсенька? — Антон слышит, как подпрыгивает вечно шебутной Прошка. — За ювелирных дел мастером, Прошка. Антон невольно бьет себя хвостом по боку, — опять не сдержался, черт побери, полуобернулся, — куда это его Арсений собрался? — Но таких зе нет в насей делевушске, где ты искать евойного бушь? Вот и Антону интересно. Ладно, он непоследователен. Но Арсений ему начинает нравиться, куда это, чего это… он. И не так уж он и зарекся не влюбляться. Как зарекся, так и разрекся, вот! — Ага, — вздыхает тяжко Арсений. — Мне знаешь, какое задание Антон Андреич поручил? — Какое? — Кольцо ему смастерить, лучшее из всех, что тот когда-либо видывал. Прошка трет нос пальцем, и Антон слышит, как тот врезается с разбегу в Арсения. — Не ходи, Алсюсенька, не ходи. Я бы любому твоему колечку был лад, дазе из пловолоки, — и рыдает громко, в самый подол утыкаясь. Арсений опускается на колени и обнимает руками Прошку. — Ну, как же я Антона Андреевича подведу, солнышко? — Не ходи, не ходи, позалуйста. Антону так жалко ребятенка: Антон же Арсению исполнение самой заветной мечты пообещал, оборот показать, и тот сейчас соберет вещи и ускачет, куда глаза глядят. А потом пойдет к мастеру ювелирных дел, будет учиться полжизни, про Антона забудет, про Прошку — тоже. И они тут одни, навечно, — ему кажется, что они синхронно всхлипывают. Арсений шепчет, пока Прошка сжимается весь, трясется в его объятиях: — Я… Хорошо, солнышко, я никуда не поеду. Он берет Прошку на руки, а сам идет к креслу в углу комнаты, достает книгу какую, и читает, убаюкивая. Антон решает потихонечку уйти через смежную дверь. Ему надо подумать. Он же отказался. Он же по-настоящему отказался, потому что Прошка важен. И Антон тут же расплакаться хочет: сам же мечты лишил, дурак, сам же склонил к этой глупости, иди, мол, кольца не хватает. А еще счастливый до безобразия: Арсений остается с ними, не едет.

***

Арсений все не выходит из библиотеки, а Антон перенюхал все книги, которые он трогал. Это все кузнечное да ювелирное дело, все чары и заговоры для работы с металлом. Ему уже думается, что он мог бы как бы невзначай пригласить своего знакомого ювелира на ужин, ну, то есть, на несколько месяцев погостить. Антон уже даже привык к тому, что Арсений весь в делах в работе. Только вот тот прибегает в спальню весь запыхавшийся, в панике и кричит: — Прошка с башни слезть не может, Антон-батюшка! Антон берет Арсения за ворот, тащит к окну: — С какой? — Самой высокой, — тычет он пальцем, но сквозь узкое окно не все башни видно. — Бегом вниз! Всех со двора убрать! Он не дожидается, когда дверь хлопнет, выпрыгивает из окна, ныряет, на лету обращаясь. Зоркий глаз Прошку видит почти сразу же: вот он, крошечный, коготками вцепился и едва-едва на черепице держится. В голове хороводом проносится: снимать-снимать-снимать. Антон чересчур большой: среди башен неудобно — какого черта он вообще все это понастроил?! — он резко разворачивается, чтобы не врезаться в Прошку со всей дури, но только ухудшает положение: башенка поменьше лишается половины черепицы и целого шпиля. И в любой другой змеиной голове пронеслось бы: «Он же из чистого золота!» — но только не в его. Он готов молиться всем богам всю оставшуюся жизнь: Антону удается не вплавить Прошку в башню, а подцепить когтем, пусть хвостом и оставив значительную дыру в стене. Мечтал он о вентиляции, ага, именно в таком виде, сам себе строитель, как говорится. Антон взлетает повыше, чтобы удобнее перехватить Прошку и подыскать место для посадки во дворике, подальше от этих глупых и очень хрупких, как оказалось, башенок. Арсений уже спустился и смотрит на них, сердце рысью заходится, Прошку на фоне Антона почти не видать, — эка невидаль, Прошку он с обеда не видел, а теперь: лишь бы целехонький. Высматривает, да в когтях огромных не разглядеть. Антон приземляется рядом, недалеко от конюшни: ну, настолько рядом, что Арсению еще минуты две до него бежать. Антон хват распускает — Прошка не отцепляется от когтя, жмется ближе, и дракон лапой аккуратно трясет, как кошка, в лужу наступившая. Арсений подбегает близко, Прошку на руки берет: весь трясется, как осиновый лист. — Антон, спасибо, миленький, — Арсений на него и не смотрит почти: Прошку к себе прижимает, тискает, в макушку внюхивается, — по-драконьи гарью пахнет, ребятенок. Дракон смотрит на них, дышит шумно: сам весь стоит вздыбленный, когтями в землю впивается. Слуги как раз подбегают, счастливо трое-четверо охают-ахают, вот только не говорили им, что к драконам из-под хвоста не подбираются. Змей подскакивает, как испуганный кот, в воздухе сжимается и струю огня выдает прямиком в конюшню, к счастью, пламя над Арсением с Прошкой волной проходит. Заходится крыша соломенная прямо на глазах, кони визжат. Антон на месте застывает, только крыльями хлопает, но тут же стремглав улетает. Арсений смотрит: его любимая кобыла пегая в яблоках, осталась там, сгорит же, бедненькая. Вспоминает: учил же, учил заклинания, не пробовал только, но надо! Руку вперед отставляет и горланит велегласно: — Разверзнитесь, хляби небесные! Дождик начинает накрапывать: грибной, челку едва намочит, не сравнится с Антоновой лавой огненной. Слуги наперебой кричат: — Оставьте, Арсень Сергеич, сами потушим, не впервой, дитятю держите, а то еще в дыму затеряется. Лошади все визжат и бьются, открыть надобно, но Прошку с рук он никак отпустить не может, только стоит соляным столбом, ни смотреть мочи нет, ни помочь никак нельзя. Открывают и сарай, и стойла, кто помощнее, вбегает да отвязывает, и везет по-настоящему: большая часть стада на пастбище, внутри только две кобылы. Огонь полыхает, стена уж обрушиться готова, и Арсений думает: а нужно ли сейчас уже рисковать, не потеряют ли они еще больше невинных душ, пытаясь спасти. Кобыла-то одна выбегает, а Василька остается внутри, сгорит же сейчас заживо! Внутри только мысль: Прошку надо унести, не надобно ему это видеть, только как же так всех бросить? Ветер все сильнее дует, капли дождя мокрее ударяют, но все равно кажется, что вот-вот пламя куда перекинется. И грохот такой, что земля трясется: вода стеной падает, их аж к траве прибивает с Прошкой вместе, — а Арсений говорил, что тренировался усердно, да?.. Не знал, правда, что настолько… Гаснет пламя, только гарью пахнет, а по дворику мокрая кобыла носится, не дает себя поймать. Арсений понимает, почему Антон оборачиваться не спешит: так можно и стольный град с землей сравнять. Неповоротливый весь, как неваляшка, боком крутанется — хвост поле пропашет (а идея-то хорошая, хозяйственная!), поднимется — домик какой в щепки разнесет. А ведь давно пора сарай-то старый снести! Главное — не спалить, — Арсений все же пока тушит с перегибом, вон двор уже потихоньку в трясину превращается. Н-да. Пусть спустя десять минут дождь и утихает, Арсений и встал-то с трудом, дабы к палатам под гроздьями — иначе не скажешь, — воды пробраться. Прошка весь вжался в него, когтями кожу расцарапывая, не замечая. Зажмурился, дрожит, носом в грудь тычется, лишь бы спрятаться, лишь бы меньше стать, незаметнее. Под утро в кремль плетется странная фигура — скрюченная осина, что ли? Голова?.. Голова вся в как в щепочках — клок вправо, клок влево — слиплось все смесью дождя да грязи. Антон раньше не возвращается, потому что все обратиться не может, пережидает у озера, чтобы не спалить лес ненароком. Дрожит потом от Арсеньевского дождя, носом шмыгает, колтунами щеголяя. — Алсюсенька! Там Антон вейнулся! — Это очень здорово, мой хороший. Алсюсенька в библиотеке прячется. — Потсему ты не идешь к нему? — Я не думаю, что он был очень рад, увидев болото вместо двора и две водонапорные башни вместо обычных. — Ты его боися сто ли? — Конечно, боюсь. Я же тут такого наворотил… — Он зе холесий, Асюсенька, — берет его за щеки, целует то в одну, то в другую и говорит: — Иди к нему сейсас, ему зе тозе стласно было из-за меня. Арсений только головой из стороны в сторону мотает. — Я сам тогда! — встает тут же с колен и убегает. Антон встречает Прошку у входа, мелкий сначала мимо пробегает, а потом возвращается, осознавая, что чудовище — Антон: — У тебя волосы повыстали, Тосенька?.. Антон громко чихает и кивает согласно. — У нас тута воды натекло от Асюсеньки, но ты на него не сейчай, он огонь тушил, лошаденок спасал. Антон улыбается только Прошке, руки тянет, потом думает, что дитя сейчас всего изгваздает и просит только: — Попроси, Прошенька, воды мне принести, буду космы мыть, а то брови так и будут до земли висеть. — И нисево они не висят… Антосенька я, узе бегу.

***

Антон присматривается к Арсению. Он ходит весь поникший, к Антону больше не пристает, когда во время обедов встречает, смотрит только удрученно да глаза прячет. Неужто это… жалеет, что не сможет мечту исполнить? Но ведь нет же. Совсем с Антоном время перестал проводить: даже чешуйки на висках больше потрогать не решается, как прежде, весь невесел, раздосадован. Антон без него хандрит, как никогда, он ныкается по палатам вечером, Арсения ищет, — весь день тот избегал Антона, то лошадей покормить, то шторы выбить, то овощей свежих в деревне закупить, — и дела все необычные, либо другими слугами выполняемые, либо не требующие спешки. На кухне собирает снедь какую: сыра, хлеба да вина, — вдруг Арсений в тоске совсем забылся, не ел, и идет искать. Антон находит того на поляне близ озера, он сидит с охапкой одуванчиков и плетет венок. Антона такой нежностью разрывает: плохо ему здесь все-таки, с ним, скучно, надо отпустить, года не дожидаясь. Да, он обычно дев себе носил, все двенадцать месяцев подле себя держал, а если не складывалось, отпускал с приданым. Дядя дракон говорил, что та самая будет пахнуть особенно, что стареть подле него не будет, вот только отчаялся он ее искать, устал. Арсений особенный. Девы обычно пугались, время им нужно было, чтобы понять, что Антон негрозный. Кто-то сразу сбегал, а кто-то с ним съякшивался, сдруживался. Вот только не было того, кто бы Антона сразу не боялся, кто бы просил смело, даже требовал. Что же: если это время расставания… — Здравствуй, Арсений. Не ел чего, поди? — спрашивает Антон, усаживаясь совсем близко. Тот вздрагивает, потом смотрит своими голубыми глазами — всегда врасплох застает, и говорит: — Я спросить хотел давно… — Да, Арсений, — Антон вздыхает тяжело, а потом продолжает, когда тот не говорит долго: — худо тебе со мной? Арсений мотает головой резко из стороны в сторону, а потом молвит: — Тебе со мной, дракон Андреевич, плохо, — выдыхает Арсений. — Много меня в твоей жизни, я и стал с завтраков уходить, лишь бы тебе не мешать. — Антон даже не знает, что сказать на это возмутительное признание, — Только попросить хотел: можно я с Прошкой видеться буду? — А почему ты решил, что мне с тобой плохо? Было же весело: да, непривычно поначалу, но потом, кто бы еще посмел яблоками в Антона кидаться, портки его перекрасил свеклой согласно заморской моде (хотя Антон подозревал, что это случайно казус приключился), книги вслух читал… — Да брось, ты вона какой, а я… Донимаю я тебя, а тебе ж и без меня заняться чем было. Антон подсаживается ближе, кладет руку совсем близко с арсеньевской. Тот венок отложил и сидел поникший. — Мне с тобой хорошо. И Прошке хорошо. Я же тебя не гоню. Арсений улыбается ему, хотя смотрит все еще поверх озера, грустный. — Ты же самый безобидный дракон на свете. Мне же, ну, интересно стало, Антон Андреич, — он смотрит так проникновенно. — Я же это когда впервые услышал от Машки, она в деревню после года с тобой вернулась, так посмотреть захотел. А ты еще лучше. — Лучше? — с придыханием спрашивает Антон. — Деревенским помогаешь, то крышу починишь, то зачаруешь чего, байки с ними в таверне травишь. И вообще… красивый. Антон улыбается широко, будто на ярмарке за половину цены сторговался и переспрашивает: — Правда красивый? Арсений возмущается сначала, даже кулаком Антона в бок пихает, но только самому себе пальцы отбивает, рукой трясет, как в лихорадке. Антон пальцы его к себе подносит, целует рану, — хоть бы синяков не было! — и опускает робко. — Ты же весь такой… — выдыхает вдруг Арсений на его действия. — Нежный, воздушный. Да и кудрей шапка, так и чудишься маленьким солнышком. — И ты мне люб. Антон переплетает свои пальцы с Арсовыми, — так тепло на душе, так счастливо. — Только кольцо я тебе не смастерю, — выдает наконец Арсений. — Дай хоть венок на голову повешу. Мелкой дрожью по Антону проходит благодарность. Он отстраняется с улыбкой: — Подожди. А сам думает: «Подарил ты мне кольцо, маленький, только не знаешь еще об этом». Отходит на середину поляны и оборачиваться начинает. Коготь Антонов размером как раз с венок. Арсений подходит к нему, Антон с трепетом приподнимает пальцы, чтобы тот надеть мог: и Арсений вешает на него одуванчики. — Как золото твоих глаз… — восхищенно выдыхает он. Антон опускает морду на траву — ответить не может, — но смотрит проникновенно и чутко. Арсений подходит к пасти, подносит ладони и гладит между ноздрей, — Антон только моргает терпеливо. Его обнимают руками, насколько хватает обхвата и шепчут счастливо: — Спасибо, Антошенька.

***

— Анто-о-он Андреич, — шепчет Арсений, жмурясь до искр перед глазами, — миленький, вы мой первый. Антон крепче прижимает его к себе и рычит тихо на ухо, подаваясь вперед бедрами и целуя в молочную шею. Сколько у него родинок: Антон за все года свои стольких звезд в небосводе не видел, каждая, кажется, особенная, он хочет лизнуть, попробовать, и не мешает себе, тянется губами, чтобы сладко, чтобы до невозможности хорошо. — Еще, миленький вы мой, пожалуйста, еще, — шепчет Арсений, вцепляясь руками в Антоновы. Антон дышит тяжело, с каждой секундой все жарче, все горячее, он с усилием отодвигается и шепчет на ушко своему человеку: — Арсюшенька, не горячо, маленький? Господь, как же его иногда своя натура-то хватом берет: колючки змеиные лезут, глаза горят, чешуя царапает. А Арсений же хрупкий ведь, как тростиночка, Антон его когтем ненароком цапнет, и как тут?.. Но Арсений сам оборачивается: и взгляд весь открытый, потерянный, руки к нему тянет, на грудь кладет и шепчет все, шепчет: — Хорошо же, Антошенька, в самый раз греешь, — на колени опускается, ладони Антоновы к губам подносит и целует, ласковые узоры языком выводит, будто шелками оборачивает. — Ма-а-аленький мой, пойдем, — за руки Арсения тянет, за собой ведет. Он жалеет, что такой весь, несуразный: на руки поднять не может, боится то с силой переборщить, то спину надорвать. Летает весь так, что его по небу ветром швыряет из стороны в сторону. И огонь свой, змеиный, в истинном облике через раз контролирует. Арсений однако смотрит на него уверенно, без сомнений. Знает ведь это, но все равно идет, все равно доверяет. Вести себя позволяет до кровати, падает на перины, на Антона глядит, на себя тянет. — Пущай себя, Антошенька, хорошо все будет, — шепчет Арсений, пальцами по щеке ведет: блестящую чешую гладит. Он такой робкий, такой невесомый, как дыханием ветра обдает. Антон щекой притирается к ладоням, чтобы теснее, ближе. — Ты как черным жемчугом покрыт, Антошенька, сияешь весь, — с придыханием говорит Арсений. Антон краснеет, дым из ноздрей идет, и Арсений хихикает. Тянет его на себя за лацканы, лбом прижимается к скулам, и целует-целует-целует. Объятия у него сладкие, как мед. А запах! Густой, терпкий, на язык ложится, но еще хочется, ненасытно, вкусно. Шея у него лебединая, кожа-бархат, а хочется теснее, кожа к коже. — Подожди, — Антон ему в губы воркует, — поглядеть на тебя хочу, помоги-ка, — Арсений румянцем щеголяет, но так еще ярче, весь живой, глаза искрятся, губы припухли, — это его Антон таким сделал, еще красивее. Тянет за подол рубаху, помогает Арсению, руки доверчиво поднявшему. Антон смотрит на него в отблеске свечей. До невозможности прекрасный, глаза прячет, на себя потянуть пытается, прикрыться, но разве гору такую подвинешь, пока она сама не поддастся? — Нравлюсь, Антошенька? — спрашивает он робко. Антон ложится ему на ребра и урчит: — Нр-р-равишься. Антон видит, как его чудо голубоглазое смотрит восторженно, глаз не отводит упорно, руки зарывает в Антонову шевелюру и гладит, да до того нежно, что щекочет, — Антон фырчит, рукой чужую накрывает и показывает, как надо, что сильнее можно. Плечом возбуждение чувствует, ведет рукой вниз, под портки, вырывает судорожный вздох и смотрит: Арсений его движениями заворожен, краснее быть, кажется, уже невозможно, но не терпит, бедрами в Антонову руку дергается, и как молнией прошибает, — хорошо. Руку убирает, потому что себя сдержать не может: когти лезут, черные, длинные. Ранить боится, тыльной стороной ладони прижимает. Арсений пищит, и Антон рыка не сдерживает, вторит ему довольно, счастливо, лучшей похвалы, чем арсеньевской потерянности, он ему дать не мог. — С-с-сними портки, маленький, — Антон сейчас свои бритвы не втянет, но посмотреть хочется. Арсений тянется руками к себе, развязывает шнур, стаскивает немного, — сил сейчас нет с кровати сползать, целиком обнажаться. Антон его за бедра обхватывает, когтями в перину впивается. Губами к паху тянется, вдыхает глубоко: как дурман-травой ведет, он щекой потирается, и если по чешуе Арсений его и по волосам нежно гладил, то обратно шипит, рукой от себя тянет, — Антон понимает, что забылся. — Прос-с-сти, маленький, Арсюшенька, ты в порядке? — язык у Антона внутри кольцами скручивается, раздвоился уже, говорить сложно. Человек смотрит на него, глаза черные, яркие и просит, будто не справится без этого: — Поцелуй меня, Антошенька, сил нет, как волшебно. Антон улыбается, шалость ему в голову приходит: целует в самый кончик — Арсений дрожит в его руках, — по бокам проходится губами, до основания, чтобы лицом уже о низ живота потереться, чтобы естество чужое к шее прижать, — кожа там тонкая, человеческая. — Пожалуйста, миленький мой, — выстанывает Арсений, — ну поцелуй, душечка. Антон себя на руках подтягивает, в губы утыкается: сладко так, хорошо. Арсений дергает бедрами, проезжается по Антонову возбуждению, — они не сдерживают довольного шипения. Арсений его за губу прикусывает, Антон выдыхает, позволяет в своем рту языком елозить. — Ты, Боже мой, — отвлекается на секунду Арсений, обнаружив его язык. Арсений тут же нетерпеливо его смешок слизывает, по языку мазками проходится, и Антон вокруг него кольцами оборачивается, щекочет и сверху, и снизу. Арсений ему в шею вцепляется, был бы Антон человеком, задушил бы, так во всем потерялся, так ближе стремится. Он и сам шипит в его губы бархатные, так все узлом внутри сворачивается, хотя, казалось бы, сворачиваться должен он сам, ему по статусу змеиному положено. Глупости тут же из головы уходят: тесно так, жарко, что он понимает, полыхнет же, главное, не по Арсению, — остальное все зачаровано. Язык отпускает поспешно, что своим кольцами оборачивал, гладил да нежил. Голову отворачивает вбок, Арсения собой накрывает, макушку у себя на груди прячет, чтобы не задело, и выдыхает — тумбочка да окно выдерживают, только светятся, магию поглощая. Арсений — сумасшедший! — не ждет, ладони к Антону тянет, сжимает, что он не выдерживает: и так контроль посеял, так и теперь еще наслоилось, кончает, на руках не держится, валится весь на Арсения, лишь бы не придушить, когтями глубоко в перине вязнет и дышит-дышит-дышит. Арсений его по бедру гладит, — руки тоже придавило, вытащить не может, но не беспокоится, не дергается, будто так ему хорошо. Погребенным под Антоном быть, будто в самом безопасном месте оказался и теперь только и может что греться. Антон приходит в себя, сползает так, чтобы в глаза посмотреть, чтобы убедиться, что все в порядке: Арсений ему улыбается, руки почти сразу к себе тянет, но Антон пресекает, просит: — Дай-с-с-с мне. Арсений выдыхает судорожно и кивает только. Антон еще в форму до утра не придет, наверное. Змею с человеком хорошо, в кольца прятаться не хочет, — на Арсения сейчас только смотреть-смотреть-смотреть. Антон вновь носом утыкается: языком весь ствол оборачивает, и сжимает медленно, ведет плавно, — и ему так хорошо от этой чужой пульсации, он весь сразу успокаивается: не ему одному нравится и нравилось. Медом вересковым пахнет пуще прежнего, Антона сейчас им будто облили, только капли сладкие слизывай, языком лови. Арсений пальцами в кудри впивается, Антон понимает: ускориться просит. Пасть широко раскрывает, чтобы клыками не задеть, насаживается сам, глубоко, так, чтобы в глотку упиралось, чтобы тесно и влажно. Языком двигает, но за бедра придерживает, — не дай Бог дернется, порежется. Антон и рад весь, что ему дышать не нужно, — что так можно, языком одним шевелить. Он смотрит на Арсения, у того капли на лбу блестят алмазами, сам от Антона оторваться не может. Шепчет потеряно: — Еще чуть-чуть, сожми, ну, пожалуйста. Антон весь доволен, искрами прошибает: мальчику с ним хорошо. Слушается и слюну сглатывает: Арсений пищит весь, в глотку ему извергается, а Антона от запаха несет, так приторно сразу, так всего много, что он урчание не сдерживает, чересчур ему, хорошо невозможно. А вот Арсению его вибрации сейчас многовато, шипит, и Антон его медленно выпускает, кольца языка разворачивая. — Какой же ты, Боже, поцелуй, Антошенька. Антон к нему подползает, ногу закидывает и голову к себе прижимает, касаясь нежно, то в щеки, то в лоб, то в нос попадая, — Арсений хихикает и ему улыбается.

***

Зимой Антон застревает в полуформе: ворчит весь, трясется от холода, на печах греется. У него просыпаются инстинкты, когда Прошка совершает полный оборот. Он разрушил маленькую башню еще раз — кровь не водица, как говорится. И теперь Антон — хотя Прошка в человеческую форму легко вернулся, будто ничего и не было — ищет его постоянно, спать с собой зовет, повыше на печь укладывает, и хотя понимает, что его сейчас для дитя чересчур, ничего не может с собой поделать. Арсений забавляется как может. Он уже, конечно, и на чешую нагляделся, и с когтями понаобнимался, и дракона оседлал — в обоих смыслах, — в общем, жизнь удалась. Но сейчас Антон первой выдает именно инстинктивную реакцию, и Арсений издевается над ним изо всех сил. Вот и сейчас: подошел из-за спины, обнял ладони своими и греет. — А вот это колечко дашь? — шепчет он Антону на ушко, пальцем показывая. — Не дам! — шипит змей, руку вырывая и тряся. — А вот это, с позолотой? Арсений целует его в кончик уха. Антон накрывает его ладони, чтобы даже тыкать в кольца не смел. — Не дам, нет! — А с изумрудиком? — Арсений целует его в щеку. — Мое! — но весь в его объятиях глиняный, голову назад откидывает, подставляется. Арсений думает, как только с чешуи перстни не соскальзывают. От такого Антона, чудного, себя не контролирующего, пусть и совсем-совсем неагрессивного у него колокола в голове звонят и ямочки на щеках постоянно. — А я твой? — утыкается Арсений ему в шею. — Мой! — урчит Антон и языком своим непомерно длинным щеку лижет. — А если я твое колечко надену, то твое на твоем получается? — с усмешкой бормочет ему в кожу Арсений. — Мое! — подтверждает Антон, пытаясь просунуть свой вечно мерзнущий хвост к Арсению под халат. Арсений осторожно тянет пальцы к золоту и, отвлекая вылизыванием чужой шеи, медленно стягивает чужое колечко. Антон шею назад откидывает, отвлекается, но пальцами дергает, руку отводит и уже лениво мурчит: — Не дам-с-с. — Точно не дашь, миленький? — хихикает Арсений. Антон ему не отвечает: совсем крышечка едет, и так с инстинкты взыграли, а тут еще Арсений потворствует. Он только шипит непрестанно: — Мой верес-с-сковый.