Чувства просыпаются к ночи

Хёнджин находится в палате Феликса, вновь пришёл его проведать. Врачи в коридоре о чём-то переговариваются, а потом эта небольшая беседа заканчивается, подведя какой-то единый итог. Джинни смотрит на Ликса, что всё ещё упорно борется с болезнью, чего бы ему это не стоило. Он попросил парня лежать, чтобы тот не тратил свои силы, находясь в положении сидя. Феликс выглядит совсем уставшим; так, будто не спал уже несколько суток. Но хён надеется, что Ликс обязательно вылечится, что его состояние улучшится, и он сможет снова стать счастливым. Не факт, что так и есть, но такое восприятие ситуации помогает самоуничтожаться парню не так быстро. Феликс поворачивается к юноше и начинает говорить: — Джинни, я уверен в том, что именно тебя видел во все той ночью. Так почему ни на ком из нас нет татуировки в виде сердца? — Потому что я не оставлял поцелуй на твоей шее, Ликс, — объяснил Хёнджин, — и пока не оставлю, прости. Парень на это лишь взглянул с некой грустью, но спрашивать о том, почему этого нельзя сделать, не стал.

***

От лица Хёнджина о своём соулмейте. Его личный дневник. [Мелодия, которая осталась на диктофоне Хёнджина — «лунная соната» Бетховена] Его игра была невероятна. Она завораживала до глубины души. Он исполнял всего несколько мелодий, но те мне запомнились очень сильно. Как-то раз я записывал свой монолог на диктофон, а потом Ликс позвал меня. И мне казалось, что я остановил запись, но это было не так. Она продолжалась, и мне удалось оставить у себя ту мелодию. Мелодию, при прослушивании которой сжималось сердце, дышать становилось труднее, а мыслей — больше. Ликс играл на пианино до тех пор, пока не оказался прикованным к постели. После этого его пальцы не исполняли никакой мелодии. Я мечтал о том, чтобы он вылечился, чтобы жизнь вернулась на круги своя, и он снова сиял вместо того, чтобы грустить. В той палате Феликс оставался один. Так вышло, что те, кто были до него, вылечились и ушли чуть ранее, чем он приехал. А больше пациентов не поступало. И так он остался одиноко сидеть на кровати у окна, по ночам смотреть на звезды, а днём, в облачную погоду осенью, — на осыпающиеся листья из различных деревьев. По утрам и перед сном к нему наведывались врачи, осматривали его, делали какие-то выводы, но не выписывали оттуда. Я так хотел, чтобы Ликс смог лечь рядом со мной дома, не крича от боли и вовсе не ощущая её. Да, безусловно, моё присутствие тоже было. Я ходил к нему ежедневно, как это делали и родители Феликса, проводил с ним достаточно много времени; спустя месяц врачи уже знали меня и цель моего визита, поэтому пропускали к нему в палату без особых вопросов. Я приносил ему фрукты, как он просил (и, конечно же, спрашивал разрешение у врачей, дабы не сделать организму Ликса ещё хуже). Уверял его, что всё будет хорошо; его обязательно отпустят домой и всё наладится, но знал бы я, насколько сильно ошибался. Феликс ведь и так никогда не хвастался лишним весом, а потом похудел ещё сильнее. Запястье было весьма тонким: обхватывая пальцами другой руки, помимо него оставалось ещё свободное пространство. Я встревожился, но виду не подавал; не хотелось мне так резко убивать все надежды на жизнь. Время шло, он проходил лечение, я проведывал его, но с каждым днём наблюдения сходились к одному: болезнь прогрессирует. Да так быстро, что препараты попросту не помогают. И вид его стал таким жалким: улыбка была натянутой, хоть он действительно был счастлив моему присутствию; руки слегка трясло. Состояние стремительно ухудшалось. В очередной день я бежал, неся красные яблоки, его любимые. Поздоровался с встречными работниками лечебницы и поспешил в его палату. Но я никак не ожидал увидеть там скопление врачей и бездыханное тело любимого. Мне казалось, что всё это — сон, что сейчас я открою глаза и соберусь к нему, принесу горячий чай и печеньки; увижу его улыбку. Но вместо этого я лишь стоял в углу палаты и смотрел на бегающих врачей, отключающих аппараты и всё, что помогало ему жить. За окном шёл дождь, холодные капли падали на стекло; мне хотелось кричать. Кричать от безысходности, отчаяния, одиночества. От того, что родственная душа больше не будет сиять, а тело останется покоиться в могиле на кладбище, как и тысячи остальных. Я считал его особенным, и эту особенность потерял. После того, как я осознал всё и попытался принять его смерть, уже дома взял наушники и включил в них мелодию. Ту мелодию, записанную на диктофон, которую играл Феликс, когда был жив. Я разрыдался. Моя душа умерла вместе с ним. На похоронах я был последним, кто находился у его тела перед тем, как гроб закрыли и поместили в подготовленную яму. Я взглянул на него: не двигался и не дышал, выглядел слишком вымотанным из-за болезни. По моей щеке скатилась слеза, но я мигом стёр её. Не сейчас. Не в эту секунду. Я наклонился к его шее и поцеловал. Сделал то, на что не решался при его жизни. И на том месте медленно проявилось маленькое сердце. Маленький символ того, что он таки нашёл родственную душу. А на моей шее тоже появилось сердечко, но оно было разбитым. Разломанным надвое. Я коснулся рисунка на собственном теле, и меня разом накрыли те чувства, которых не испытывал ранее. Тоска вперемешку с болью, желание кричать и отсутствие слов. В глазах застыли слезы, а внутри будто что-то треснуло; распалось на множество маленьких осколков, что царапали изнутри. Что-то больно резало кости, это ощущалось наяву. Я застыл у его гроба, боясь пошевелиться. В последний раз осмотрел его лицо: глаза были закрытыми, а края улыбки опустились. Это был не тот Ликс, который сиял ранее. Сейчас это была только боль. И Феликс уже никак не отзывался, его смех не отдавал звоном в моих ушах. На кладбище было слишком тихо; небо над нами тотчас было укрыто облаками. Я запомню тот день надолго. Тот день, когда нам пришлось попрощаться навсегда.

***

— Такое не прощают, — выдохнул парень, вспоминая тот разговор в палате с Феликсом. Это было глупо, и личные причины были просто идиотскими. Сожалеет, что не смог осчастливить парня при жизни. На фоне играла мелодия из серии Смешариков «Смысл жизни», которую они смотрели вдвоём ещё тогда, как Ликс был жив и временно отходил от активного лечения перед тем, как снова продолжить борьбу с раком, которую он таки не смог выдержать. В уголках глаз парня скопились слёзы, и он, сидя на полу в комнате, заплакал, наклоняя голову назад и упираясь ею в стену.

***

— Джинни, — обращается к юноше Хан, — на твоей шее появилась татуировка в виде сердца, но оно разбито. Как это понимать? — Моим соулмейтом был Ликс, — начинает он и запинается, а потом поднимает свой взгляд и устремляет его в глаза Джисона, — я поцеловал его шею, когда находился у гроба и он был мёртвым. У него сердце целое, кстати. Наверное, это из-за того, что он до самой смерти мечтал видеть его на собственной шее. И я виноват в том, что не сделал этого, пока Феликс был жив. — Теперь ты остался один, — вздыхает Хан, — но так и загнёшься в одиночестве. Давай присоединишься к нам в компанию? Друзья могут развеять одиночество своим присутствием, Джинни. — А разве у меня есть особый выбор? Хорошо, я стану частью вашей компании. Когда вы хоть собираетесь? — Собираемся в любое время дня, если кому-то хочется поговорить. Встречи назначаем у ближайшего кафе, там Чан и Лино работают. Я и Чонин приходим к ним, когда мы собираемся вместе; Крис и Михно выходят к нам. И ты тоже можешь пополнить нашу компанию, мы совсем не против.

***

Рядом с кафе находится парк, куда парни и направились. Остановились около лавочек. Джинни и Чонин сели по обе стороны от Чана, Хан уложил свою голову на плечо Минхо рядом. Двоим последним удавалось наблюдать, как стремительно развеивается одиночество этих людей. Все улыбались и обнимались, прям как родные, хотя знаю друг друга фактически не так и долго, за исключением Хана с Крисом. Безусловно, потеряв родственную душу, ты сам по себе будешь разбит, но попытки разобрать в себе самому ни к чему хорошему не приводят, а лишь увеличивают страдания. Даже если эта компания и временная, это будет куда лучше, чем оставаться со своими проблемами самому. Ведь для этого и нужны друзья: чтобы делиться тем, что интересует, и получать в ответ либо кивок, либо реально необходимый совет.