Кукушка

      Он медленно умирает. Он вынужден задыхаться, давясь цветами и собственной кровью, минуты, часы, дни напролет.

***

      Кавех вскакивает с кровати и пытается как можно быстрее добраться до ванной. Он зажимает рот рукой, стараясь сдержать рвущиеся наружу лепестки.       Подскакивая к раковине, архитектор наклоняется и сотрясается в громком кашле. Когда его отпускает, Кавех с отвращением смотрит на белоснежные лепестки, запачканные ярко-красным. По комнате разливается душный аромат, смешиваясь с железистым запахом крови, и это заставляет выворачиваться наизнанку, избавляясь от того, что удалось съесть за день.       Блондин упирается дрожащей рукой на холодный мрамор раковины, поднимая взгляд на зеркало. Губы сами растягиваются в горькой усмешке. Как же он жалок. Пепельно-бледное лицо, залегшие под глазами тени, кровь в уголках губ и на подбородке. Алые глаза словно потухли, в них больше нет озорной искорки, придающей то самое, исключительное выражение. – Когда уже… это все… закончится?.. – еле слышно шепчет архитектор, смаргивая слезы от невыносимой боли в груди.       Радует одно: ему осталось недолго. Прошло уже три месяца с начала пытки, значит, еще пару недель Кавех сможет выдержать.

***

      Когда это только началось, Кавех не придал никакого значения. Кашель и кашель, с кем не бывает.       Но вот только этот странный кашель становился все сильнее и сильнее с каждым днем, неприятно отдаваясь тупой болью в груди. Еще тогда архитектору стоило задуматься над своим состоянием.       Что-то тревожно щелкнуло в голове, когда после очередного приступа на ладони остался маленький, заляпанный багровыми каплями, лепесток. Кавех шокированно смотрел на свою руку, не в силах оторвать взгляд. Первый звонок.       В тот же день Свет Кшахревара отправился в библиотеку и перерыл все книги о болезнях, которые мог найти. Почему-то Кавеха не оставляло чувство, что это что-то более серьезное, чем обычная простуда, или даже туберкулез.       Листая страницы старинного тома, архитектор внезапно зацепился взглядом за одну из картинок. Человек, прижавший руки ко рту, а вокруг него растекается лужица крови вперемешку с цветочными лепестками, и даже бутонами.       «Ханахаки» - гласила вычурная надпись сверху листа.       Пробежавшись глазами по тексту, Кавех похолодел.       «Ханахаки — это редкая болезнь, проявляющаяся, когда человек безответно влюбляется в кого-либо. Недуг имеет несколько стадий, по прохождении которых человек будет все ближе и ближе к смерти. Заболевший вынужден откашливать любимые цветы возлюбленного, и, если не добьется взаимности в нужный сроки, его ожидает летальный исход: цветов в организме становится настолько много, что жизнедеятельность несчастного прекращается вследствие остановки дыхания. При печальном развитии болезни возможной мерой станет инвазивная хирургия. Чем раньше сможет вмешаться врач, тем дольше продлится жизнь пациента. Доктор будет регулярно удалять цветы и соцветия из его организма. В редких случаях возможно и полное излечение после операции. Но любое хирургическое вмешательство чревато тем, что пациент никогда не сможет снова чувствовать какие-либо эмоции. Если же заболевший ханахаки сможет получить ответное признание в любви от объекта своего обожания, болезнь исчезнет, дыхательные пути освободятся, и самочувствие вскоре придет в норму. Но если влюбленный получит отказ, смерть наступит мгновенно, так как цветы окончательно заполонят легкие и прорвутся сквозь кожные покровы…».       «Не может быть, не может быть, не может…» - шептал он, пока очередной кашель не заставил его согнуться над столом, задыхаясь. Когда блондин наконец отнял руки ото рта, из горла вырвался истерический смешок.       Пальцы были в крови, и то там, то тут белели мелкие пятнышки. В воздухе стоял резковатый аромат. Кавех сразу же узнал этот запах: жасмин. Его любимый цветок.       Сомнения рассеялись, и теперь у архитектора было лишь три варианта: тихо умереть, мучаясь при каждом новом приступе и постепенно превращаясь в живую клумбу, сделать операцию и остаться бесчувственным чурбаном до конца жизни, или же признаться ему в своих чувствах и умереть еще более болезненно.       Разумеется, Кавех выбрал наиболее логичный - первый.

***

      Сегодня состояние архитектора будто ухудшилось. Тело пронзала острая боль при каждом движении, голова раскалывалась, перед глазами все плыло, а грудь сдавило так, что каждый вдох казался тысячами игл, пронзающих легкие. Второй звонок.       С ужасом Кавех осознал, что через час он и аль-Хайтам встречаются с Сайно и Тигнари в одной из таверн Сумеру. Первой мыслью было просто просидеть весь день дома, но архитектор просто не мог пропустить один из таких редких вечеров, когда вся четверка собиралась вместе. Оставалось только собрать всю оставшуюся волю в кулак и, пересилив себя, отправиться в эту чертову таверну. Три месяца назад Кавех бы с удовольствием отправился на эту встречу и просидел бы за выпивкой до поздней ночи, но сейчас… сейчас он уже придумывал отговорку, чтобы уйти пораньше.       Самым главным его страхом был возможный внезапный приступ, который мог произойти буквально в любой момент.       Архитектор не мог допустить, чтобы хоть кто-то узнал о ханахаки. Нельзя.

***

      Дистанция – вот что старался удерживать Кавех. Как можно меньше контактировать с аль-Хайтамом – и проблемы практически нет. Уже три месяца архитектор избегал своего соседа, как мог, стараясь при этом вести себя непринужденно.       При любом разговоре, касании, даже если они просто перебрасывались парой слов – тошнота тут же подступала к горлу, цветы рвались наружу с огромной силой, ноги подкашивались, а грудную клетку раздирала невыносимая боль.       Тем более, Кавех считал, что аль-Хайтаму все равно, что делает его сосед. Веселый, общительный, шумный, усталый, печальный, обессиленный, мрачный – все это не должно было волновать секретаря. Поэтому архитектор и старался лишний раз не приближаться к нему, хотя как же иногда хотелось просто поцеловать эти вечно сжатые губы, обнять за плечи и никогда-никогда не отпускать. Но каждый взгляд на ученого отзывался острым уколом боли в груди.       Вот и сейчас Кавех спускался с крыльца дома, уже наблюдая недовольное лицо Хайтама впереди. – И полгода не прошло… - раздраженно бубнит сероволосый, все же кидая на архитектора слегка тревожный взгляд: уж слишком бледным он выглядел. Бледным, но таким красивым… - Что ты там так долго копался? Пошли уже, Тигнари с Сайно нас уже заждались, наверное. – Кавех лишь кивнул, с облегчением думая, что на этот раз кашель удалось подавить. Но повезет ли ему в следующий раз?..       Аль-Хайтам настороженно оглядел соседа, но ничего не сказал. Что-то не давало ему покоя последние несколько месяцев. Кавех стал подозрительно молчаливым, выглядел обессиленным почти все время, редко выходил из дома (даже в таверны не наведывался вот уже два месяца!), а если секретарю и удавалось вытянуть его на разговор, посреди беседы резко извинялся и убегал в ванную, запирая дверь.       Как-то раз, зайдя в уборную после очередного такого «побега» Кавеха, ученый увидел на раковине красноватые разводы, будто кто-то в спешке смывал с мрамора краску. Приглядевшись, Хайтам различил на холодном камне несколько белых лепестков, почему-то тоже с красным налетом на них. Эти лепестки он узнал мгновенно: жасмин, его любимый цветок.       «Странно, и что это все тут делает?» - недоуменно пробормотал тогда секретарь, отмыл раковину и ушел, благополучно забыв об увиденном. Такова уж была его натура: подмечать все, до мелочей, за исключением того, что происходило под его носом.

***

– А я ему говорю: если вы подружились из-за выдоха в пробирку, делает ли это вас друзьями до последнего вздоха? – Сайно, ты невыносим! – хихикает Тигнари, качая бокал у себя в руке. – Продолжения не надо, мне уже жалко этого беднягу! – Не надо, так не надо… О, а еще!.. – Са-а-а-айно! – Да ладно, молчу я…       Кавех тепло улыбается, глядя на друзей, весело болтающих между собой. Рядом стоят уже две пустые бутылки из-под вина, а ведь архитектор не выпил и одного целого бокала.       Боль в горле была слишком сильной, но так хотелось просто напиться и забыть обо всех проблемах, ханахаки, аль-Хайтаме… – Кавех, ты что-то молчаливый сегодня. – подмечает Тигнари, кидая удивленный взгляд на друга. – Ты не заболел часом? Больно бледный… – Нет, что ты. Просто устал. Все хорошо. – заверяет блондин. Голос тихий и чуть хриплый: все же постоянный кашель не проходит бесследно, как и харкание кровью вперемешку с цветами… – Ну, смотри мне. Если что – моя дверь всегда открыта, как и чемоданчик с лекарствами. Будет плохо – приходи. – Конечно. – кивает Кавех, мысленно посмеиваясь. Придет он, как же…       Еще пара недель – и он не придет уже никуда. Он обречен. Именно поэтому архитектор хотел провести последние дни с пользой, заканчивая проекты (даже ханахаки не могла заставить его прекратить работу, хоть чертежи и приходилось переделывать по нескольку раз из-за капель крови на бумаге) и веселясь с друзьями.       Таков был его план.       Кавех снова словил на себе подозрительный взгляд аль-Хайтама. И снова проигнорировал его.       Он хотел, безумно хотел заглянуть в эти манящие глаза, но если бы он так сделал, то миссия «не спалить кашель перед друзьями» будет провалена однозначно. А значит, нужно терпеть. – Ребят, я, наверное, пойду уже. Так работы много, заказчик просто чокнутый попался. - лучезарно улыбнулся архитектор, привставая со стула. Как бы ему хотелось еще посидеть здесь… Но новый приступ уже не за горами, Кавех определил это по сильным болям в груди. Дойти бы до дома… – Ла-а-адно, - тянут Сайно и Тигнари. – Удачи тебе, не загоняйся слишком сильно. – напоследок посоветовал фенек и подмигнул. Блондин кивнул и направился к выходу из таверны, облегченно выдыхая. Все прошло как нельзя лучше. Но вдруг… – Я провожу тебя до двери! Надо кое-что сказать. – вдруг донесся знакомый низкий голос. Кавех застыл. «Нет, только не это…».       На плечо опустилась тяжелая рука, и его подтолкнули вперед. Архитектор молча прошел пару шагов, стараясь не обращать внимания на ускорившийся пульс и тошноту.       Около выхода он несмело поднял взгляд на аль-Хайтама и пробормотал: – Я… пойду? – Нет, погоди. – бирюзовые глаза с привычной серьезностью смотрели на Кавеха, но что-то новое мелькало в их выражении. Тревога? Волнение? – Что с тобой происходит? – четко и внятно спросил секретарь, беря соседа за запястья. Архитектор тут же пошатнулся от внезапно пронзившей грудь боли. – Отпусти. – еле слышно прошептал он, чувствуя, как цветы застревают в горле, мешая дышать. – Вот уж нет, ты же сразу сбежишь! Ты изменился… У тебя что-то не так? Почему ты избегаешь меня? – голос аль-Хайтама доносился будто из-под толщи воды, перед глазами уже начала появляться белая пелена. Кавех сделал слабую попытку вырвать руки из стальной хватки. Бесполезно.       «Вот дурак, отпусти уже наконец! Ты только хуже делаешь… Черт…» - сил на то, чтобы говорить вслух уже не хватало, лепестки комом стояли в глотке, в легкие будто вылили несколько ведер лавы, ноги подкашивались, но блондин не оставлял надежды вырваться и сбежать подальше, после выплюнув цветы под какой-нибудь куст.       Терпеть уже не представлялось возможным, и Кавех, в последний раз дернувшись, зашелся в оглушительном кашле. Лепестки бело-красным вихрем посыпались изо рта, кровь густыми комками шлепалась на пол, оставляя на светлой плитке яркие брызги.       Архитектор задыхался, корчась от боли в чужих руках, и от этих прикосновений становилось все хуже и хуже с каждой секундой.       Сознание наконец поглотила тьма, и последним, что услышал Кавех было громкое: «…вех! Это не смешно!».       Ха-ха… Третий звонок.