Часть 1.
7 августа 2023 г., 15:00
Отставляя вымытую чашку, Антон протирает насухо руки полотенцем, оборачивается и опирается бедрами на черную, блестящую мелкими крапинками столешницу, чтобы бегло осмотреть Арсения. Заметив забытую, еще не вымытую сковороду, вздыхает.
Ему от одной мысли, что надо ее сейчас помыть, чтобы утром не стоять над раковиной полчаса с губкой и всеми средствами разом, дурно, но он молча забирает ее с плиты и ставит на дно раковины. Только от вида ее, грязной, в красивой темной раковине хочется взвыть и убежать от семейной жизни навсегда, вернувшись к ужинам в ресторанах. Не то чтобы теперь нет на них денег, как раз наоборот, но сил на любые поездки куда-то после работы не остается. Антону совсем неясно, как его родители (если говорить прямо, то отец и отчим, но он называет их только родителями и папами, потому что любит безумно обоих, как бы ни злилась мать, с которой он находится в далеких и трудных отношениях) успевают и работать, и проводить вместе вечера в тех же ресторанах, и оставлять время на Пашу, их сына и брата Антона по отцу, и уделять друг другу остающиеся часы вечера. Невероятные, способные на все люди. У Антона после возвращения из компании, где они все работают, ноги гудят, голова чужая, а тело вообще отказывается признавать, живо оно или мертво. Впрочем, Арсений ощущает себя точно так же, и Антон старается во всем ему помочь: моет посуду, если домработница уезжает до ее опустошения или ужина, пока Арсений укладывает Лизу — их маленькую, самую любимую дочь со светлыми кудрявыми волосами и голубыми глазами, словно срисованными с Арсения.
Теперь-то Арсений, уложив ее и удостоверившись в том, что одна глава книжки усыпляет ее, пьет чай из высокой кружки с мультяшным котенком и сидит, подобрав под себя ногу. По мнению Антона, он у него самый красивый и прекрасный даже в том случае, если сидит в домашней футболке и шортах выше колена, распустив недлинные, всего-то по плечи, волосы и передние пряди заправив за ухо.
Моя сковородку, Антон посматривает на него через плечо, улыбается своим мыслям и отворачивается, поджимая губы и возвращаясь к рабочим размышлениям. У него даже губка из ладони предательски выскальзывает, и он ловит ее спустя пару секунд, чтобы продолжить тереть сковороду.
— Па-ап?... — дверь в кухню приоткрывается, из коридора заползает темнота, и светлая макушка Лизы видна Антону совсем чуть-чуть.
— Ты чего не спишь? — спрашивает Арсений, бросая взгляд на часы. — Девять тридцать уже, моя милая. А завтра тебе в школу идти.
— Папы, вы только не ругайтесь.
— Да мы и не ругаемся обычно, — бросает Антон и продолжает старательно тереть сковороду синей губкой.
— Пап, я не про это, — хмуря светлые тонкие бровки, делится Лиза и убирает с лица мешающиеся волоски, выбивающиеся из ночной косички. — Там в школе нам учительница сказала, что надо принести поделку из шишек, листиков... Можно ежиков, можно картинку сделать, но надо. Я просто забыла сказать вам...
— Хорошо, малыш, сделаем потом, — Арсений соглашается, потому что не знает главного. — Иди ложись, завтра утром бы сказала, ничего страшного.
— Пап, надо завтра принести, — виновато выдает Лиза, склоняя голову к плечу и собирая пальцы на животе, чтобы не крутить их и не дергать заусенец на большом. — Я только вспомнила.
— Завтра?!
Антон почти воет — какое завтра? Завтра и утром трудно проснуться, потому что надо еще закончить рабочее дело с документами, а тут еще и поделка, еще и из шишек, листочков и всякого мусора с земли, на которые уже десять раз помочились собаки, кошки, может даже и люди! Люди-то всякие бывают...
— Я только вспомнила.
— Иди ложись, — просит Антон устало, даже не оборачиваясь, чтобы наверняка ее уложить. Арсений молча прикладывается к чаю, видимо, для собственного спокойствия. — Поделку им... — когда Лиза выходит и, судя по шагам, возвращается в свою спальню, Антон понижает голос, — А хуй им не пососать? Поделку-хуелку, блять... Ты помнишь эту классуху у них? Пусть она и лепит, сука, в десять вечера шишки свои сраные, у меня что, дел больше нет? То портрет им нарисуй, то пейзаж, то стих выучи, то, блять, прописи хуярь в двадцать восемь лет, чтобы двойку эта дура не поставила! — он стряхивает воду с пальцев.
— Я после прописей травмирован навек, господи, — бормочет под нос Арсений. — Это ей криво, это ей косо, блять, если тридцатилетний лоб не смог их нарисовать на «пятерку», то как это может сделать Лиза в свои семь? Что за хуйней они занимаются там? Теперь еще и шишки склеивать, а где я их возьму-то, ебан-бобан, под десять часов ночи? Уебанство, — подводит он итог, вставая и хлопая Антона по плечу понятливо-усталым жестом. — Собирайся.
— Куда?
Антон недоумевает, машинально намывая кружку и следя взглядом за Арсением, который сначала хочет закурить у окна, а потом сокрушенно садится на стул и запускает тонкие пальцы с одним кольцом в волосы.
— Куда-куда? В парк, блять, шишки собирать, — кажется, Арсений нервно хихикает — или это уже истерика? — Заберут нас оттуда, скажут, что закапываем всякую хуйню, и будут этой училке и шишки, и листики, и грибочки.
— Погоди, — Антон останавливает его, опять вытирает руки, подхватывает мобильник со столешницы и снимает блокировку. — Я папе позвоню, они же делали такую хрень для Паши, может, они шарят, из чего можно сделать, чтобы не выходить из квартиры?
— Из говна и палок, — прыскает, наполненный отчаянием и безвыходностью, Арсений, но согласно кивает и под серьезным взглядом напротив произносит одними губами: — Ну позвони...
Антон, считающий это гениальной идеей по спасению их сна, вечера и, в целом, жизни, садится на соседний стул, забрасывает ногу на ногу, копошится с минуту в мессенджерах, видимо, отвечая кому-то из своего отдела по продажам, а потом звонит Андрею, включая громкую связь и снижая звук, чтобы не разбудить Лизу, если она уже спит.
— Алло?
— Пап, вы не спите? — тупой вопрос, но Антон не знает других способов начать разговор, потому что «как дела?» еще тупее, учитывая, что они виделись четыре часа назад. — Мы тут просто это...
— Нет, конечно. Что-то случилось?
— Слушай, а как делать поделку? Вы же Паше делали в школе? Как ее надо делать? Можно ее сделать из чего-нибудь дома?
— Без лист... — его прерывают, он что-то отвечает не в трубку, видимо, Велесскому, и шуршит бумагами в файлах, из-за чего Арсений морщится. — Без листочков? Да хуй его знает, как без листочков. Мы собирали заранее, даже сушили, чтобы выглядело красивее. А что?
— Лиза только сейчас сказала, что надо поделку завтра принести в школу.
— Ну вам пиздец, — с добрым, приятным и привычным ему смехом говорит Андрей, шикает на кого-то рядом (очевидно, что на Велесского, потому что при Паше, хоть ему и четырнадцать, он не позволяет себе материться). — Это почти невозможно сделать за ночь. Тем более если вы даже гербарии раньше не собирали.
— Нет у нас никаких гербариев, — встревает Арсений, наклоняясь к телефону и маша рукой на возражающего Антона. — А что делать?
— Привет, милый, — по голосу слышно, что Андрей улыбается, услышав Арсения. — Можете просто лечь спать, потом на родительском собрании выслушаете, что вы безответственные, такие, сякие, и забудете. Это самое простое.
— А самое трудное? — с безнадегой спрашивает Антон, уже не порываясь спросить быстрее Арсения: они в любом случае в глубокой заднице вместе с этой осенней поделкой.
По ту сторону опять раздается копошение, смех, и телефон неприятно щелкает: скорее всего, Велесский вытягивает мобильник из руки Андрея и отходит от стола, чтобы поговорить самостоятельно. Он по поделкам специалист, именно он в свое время вспомнил про гербарии и собрал их, когда еще маленький Паша за пару дней до сдачи вспомнил про поделку. Имеет он право, в конце концов, поделиться своим великолепным опытом?
— А самое трудное, — Велесский, судя по звукам, прижимает телефон к уху плечом и уворачивается от Андрея, хотящего его вернуть и договорить (точнее, посмеяться еще). — Сходите в лес, найдите там в темноте шишки, сделайте из них ежиков, налепите им на спины кусочки яблок и отправьте Лизу с этим в школу. Если будут вопросы к качеству, то ребенок делал все сам — и все идут к черту. Не обязаны же родители развивать мелкую моторику этими поделками, вот и все.
— И что, пойдем? — тихо уточняет Арсений, трогая Антона за колено.
— Придется?..
— Придется, — посмеивается Андрей, вернувший мобильник, и добавляет уже спокойно, весело и мягко: — Отпишитесь только, когда вернетесь домой. А то мы волноваться будем.
— Обязательно, — угукает Арсений, улыбаясь тому, что за них волнуются такие хорошие, светлые и прекрасные люди, как Андрей и Велесский. — Мы и фотку поделки скинем. Оцените утром уже, но мы будем ждать баллы от нуля до десяти.
— Конечно, — наступает нелюбимая всеми тишина, и Велесский добавляет, втиснувшись к мобильнику: — Удачи вам, только не забудьте поспать хотя бы чуть-чуть.
Вечная забота. А лучше бы поделку из воздуха собрали — они же волшебные, значит, волшебники, а значит, могут и поделку им сгенерировать.
***
На улице уже достаточно темно и пусто, чтобы гуляющий человек мог считать себя выжившим в апокалипсисе. Из окон домов кажется, что в десять часов все еще дышит, живет, особенно в спальных районах, куда приезжают домой с работы и где много молодежи. Но людей почти нет, машины пустыми стеклами смотрят на проходящих мимо, а редкие круглосуточные ларьки приветливо блестят витринами и вывесками, являясь островком жизни в полностью спящем городе. Антон любит гулять в такое время, но чем старше он становится, тем больше этого не хочется. Не из-за какой-то логической стороны вопроса, мол, можно наткнуться на гопников, которые с удовольствием украдут телефон и начистят лицо, а только из-за усталости — если после работы, домашних дел и помощи Лизе с уроками еще гулять, то сна придется лишиться вовсе. Да и глубокой ночью возвращаться куда-либо скорее грустно, чем весело — подростки думают иначе, потому что еще привыкают к свободе, горят этим и мечтают выходить из дома не раньше девяти вечера. Всем необходимо пройти этот период, чтобы потом свыкнуться с мыслью, как прекрасно все-таки решать все свои дела днем, а ближе к вечеру уже отдыхать, удобно лежать перед телевизором или ноутбуком, дремать и жевать какие-нибудь фрукты. Ночью надо спать — это залог хорошего настроения и продуктивности. Не то чтобы Арсений не является любителем ночных прогулок, он просто предпочитает им книги, просмотр видео или банальный отдых в виде лежания с закрытыми глазами. Так лучше ощущается именно расслабление. — Вот и где искать ей, блять, эти шишки? — цокает Антон, суя в пакет очередной оранжевый листок, подобранный с сухой травы, и запахивая на себе ветровку. — Может, ну их, эти шишки? — В интернете написано, что шишки легче всего превратить в поделку. Ищи давай. — Если потом останутся, я их напихаю ей за шиворот. — Кому? Пока Арсений в тусклом свете редких фонарей парка изучает местность в новых обстоятельствах (с темнотой) и вспоминает, где растут елки или сосны, Антон приседает за очередным листочком — а он стоит того, такой красный, яркий, приятный глазу — и мычит в закушенную губу, и за этим Арсению не слышен хруст колена. Все вполне себе обычно, учитывая, что физические нагрузки в жизни Антона настолько редки, что он и не вспомнит, когда последний раз брал абонемент в зал или бегал утром как электровеник. — Да блять, — шипит он, вставая и растирая колено. — Кому? Классухе конечно! Лизу я бы максимум с нами взял, чтобы тоже шишек пособирала, а то спит там сладенько, в одеялко кутается, котенок наш, а мы тут по холоду и по темноте ползаем. Не мне же приспичило поделку на завтра. — Может, нахуй ее? — на пробу спрашивает Арсений, гладя Антонов локоть и заглядывая своими красивыми глазами в его, чтобы зародить сомнения. — Раз уж вышли, то вышли. Ищи сам шишки свои, чего тут это самое? Со стороны выглядит это максимально странно. Двое взрослых мужчин, одетых как попало (не на работу едут, не для журнала фотографироваться, а шишки ночью собирать), ходят по парку, периодически что-то подбирают в траве, собирают все в пакет, сверяются с чем-то в телефоне и кого-то очень сильно матерят. Можно многое подумать. Благо думать в парке ночью некому, кроме белок, хотя и те своим крошечным мозгом способны дойти до того, что люди сходят с ума: ночами собирают их, беличьи, шишки и куда-то уносят. При ходящих мимо и вокруг людях делать все это было бы странно, и они быстро справляются с задачей, набирают и листков, и шишек, и даже каштанов, первый из которых находит Антон. Сопровождает он это таким победным криком, что Арсений, перепугавшись, сравнивает его с Джеком из «Повелителя мух». Впрочем, охотиться на местных белок и голубей, трубить в рог и гоняться друг за другом в конце они не планируют. Как-то быстро, оценив под светом телефонного фонарика наполнение пакета, они садятся курить, и Арсений ложится головой ему на плечо, бодает в подбородок носом и целует в щеку мелко-мелко. Они так сидят минут десять: Антон курит, гладя Арсения по голому колену, выглядывающему из дырки на джинсах, и согревая побледневшую даже с учетом загара кожу, а Арсений периодически берет его ладонь, подтягивает к себе, чтобы затянуться, и осматривает отстраненно-тяжело шишки. Конечно же, оба уже предвкушают этот великолепный, самый романтический из всех вечер. У нормальных людей подобные дела делаются едва ли не сразу, и они в ночь спокойно ложатся спать, занявшись любовью и вдоволь нацеловавшись. У Антона и Арсения все не по-человечески — и теперь они оба не хотят возвращаться домой, чтобы не клеить несчастные шишки и листики. Лиза-то наверняка спит и видит пятый сон, а вот им хотя бы до первого добраться под утро: все же они не рукодельники, не мастера, поделка так быстро не получится. — Домой пойдем? Выдохнув сигаретный дым в сторону, Антон наклоняет голову и глядит на Арсения, как кот из Шрека: — А надо? — Надо, — кивает, делая самое сожалеющее лицо в мире, и подается вверх и вперед, чтобы Антона поцеловать. — Очень надо, — отстранившись на мгновение, шепчет он и снова целует, после чего прерывается вновь: — А то некому шишки в ежиков превращать будет. Сию же секунду Антон расплывается в улыбке, довольно хлопает ресницами, разглядывая Арсения, самого восхитительного на свете мужа, самого прекрасного на свете омегу, самого чуткого на свете отца одной самой прекрасной девочки, и просто самого-самого. Он быстро целует его в подставленный кончик носа и подает ладонь, чтобы взяться за руки, — и они идут как подростки, перешучиваясь о том, как «весело» будет делать ежиков из шишек.***
Самое трудное, как оказывается, далеко не поход ночью за шишками. На словах кажется, что труднее одеться, выйти, отыскать шишки и вернуться домой, чувствуя огромное желание уснуть в мягкой постели. Но, справившись с этим, и Арсений, и Антон осознают, что им сейчас придется невероятное количество времени сидеть с шишками, как идиоты. Благо у спящей Лизы находится пластилин, и можно хотя бы глаза и носы ежам делать не из чего попало. Антон, собрав передние кудрявящиеся пряди розовой резинкой для волос и нацепив на кончик носа круглые очки в серебряной оправе, раскладывает на застеленном газетой столе шишки, листья и каштаны, затем осматривает лежащую на стуле крышку от обувной коробки. Видимо, из этого всего нужно с помощью клея, пластилина и собственных слез сделать полянку с ежиками — и это совсем не весело. Антону не нравится даже перспектива получасовой занятости этим «творением»: спать правда хочется. И если бы Антон был Чеховым, то ежики были бы придушенные. Наверное, классной руководительнице Лизы понравилась бы такая поделка, но, к сожалению или к счастью, Антон не Чехов. Арсений, уже переодевшийся в пижаму из штанов и майки на тонких бретельках, кладет крышку от коробки на стол и садится рядом с Антоном. На коленях у него пачка пластилина, клей-момент, а в ладони какие-то пуговички. — Эт зачем? — Антон тут же лезет к его пальцам, раздвигает и достает одну пуговицу, рассматривая мухомор. — Ниче себе. Это на спины ежам? — Ага. Еще есть яблочко, но оно одно, поэтому яблоки у ежей будут дефицитными. — И все? А что им еще на спины? Этого ж мало будет. — Нормально, — отмахивается Арсений, двигает все на столе, освобождает руки и поджимает под себя ногу. — Сначала надо поляну им накрыть, короче... Просто положим листочки эти или как? Сильно заметно, что ни тот, ни другой не знают, как вообще делать эти осенние поделки. Это нормально, хотя Антону, который что только ни делал Паше в школу, можно и немного понимать в этом. В интернете, естественно, достаточно всяких ежей из шишек, коров из картошек и птичек из палочек, где крылья — огромные листья, как будто делали не голубя, а орла. Но с помощью интернета смастерит каждый дурак, а для Лизы хочется делать все только особенным. — Лиза не донесет просто с листочками, они рассыпятся. Надо на клей... — Какой клей? — фыркает Арсений, убирая волосы со лба и заправляя их за ухо. — Видно будет, что на клею. Это некрасиво. — Да похуй, главное — сделано. Промолчав, Арсений ставит ближе к себе крышку, располагая ее бортиками вверх, с треском открывает коробку пластилина и осматривает имеющиеся цвета — коричневый, черный, темно-синий, белый... Хорошо, что Лиза не из тех детей, которые хотят слепить из пластилина целый мир, поэтому дома его всегда немного. Даже четырех цветов хватит, чтобы устроить сносную поделку на тему «Ежи сошли с ума и ищут дефицитные яблоки, но не находят и ползут обратно с пластилиновыми поганками». Арсений не уверен, едят ли ежи поганки, но выбора у них особо нет. Ему в двенадцать ночи вообще наплевать, едят ли ежи яблоки, грибы, пластилин или еще какие продукты: скорее бы сделать и лечь спать. Листья Антон послушно выкладывает на дно, разглаживает и наблюдает за тем, как Арсений под каждый по краям клеит пластилиновые шарики, придавливая, видимо, чтобы листья не улетали и не падали вместе с ежами. Получается даже неплохо — черный пластилин особенно не видно из-под ярких, но побитых жизнью листьев. — Антох, на, — Арсений сует ему в ладонь белый пластилин и начинает стирать со своих ногтей черные разводы. — Делай поганки. На спины им налепим, типа ежи не очень выбирают... Поднимем социальную тему, так сказать. — А главному можно на спину и яблоко, и мухомор, как будто он пиздатый, ему самое вкусное, а остальные — лохи, им только поганки. — Отлично. Так и надо. Лепить из пластилина поганки не так просто, как простые шарики под листья, но Антон старательно этим занимается, очень быстро ловя полное безразличие к виду собственных ногтей и ими помогая себе делать ножки и края шляпок. Если придумывать велосипед, то сидеть придется до утра — не будет же он ножом, как дурак, стругать пластилиновые грибы. А специальной палочки с заостренными краями у них нет: ее Лиза куда-то теряет еще в первые дни первого класса. Арсений, видя, что корпеть над этим им еще долго, заваривает им обоим чай и приносит сигареты из Антоновой ветровки. Потом он, конечно, ответственно занимается шишками и делает из них ежей. Ощущение при этом у него такое, словно сейчас один из них подпрыгнет, ударится ему о лоб, закричит и забегает, как Буратино, а потом они будут спасать этого ежа от владельца кукольного театра и найдут несметные богатства, отперев дверь за картиной золотым ключиком. Но потом все становится на свои места — ежи выглядят обычными шишками с вытянутыми коричневыми мордами, с черными, выдающимися вперед точками-глазами и маленькими носами-кнопками. Один еж Арсению не нравится, и он под бурчание Антона на тему того, что сидеть им тут до утра, переделывает его. После этого пальцы и ладони у обоих похожи на что-то ужасное — пластилин оказался дешевым и мажущимся, — и Арсений еще пытается отмыть их, пока Антон похуистично отковыривает белую массу с кончика ногтя и вздыхает. — Может, перекур? — Может, ну их нахуй с этими ежами? — плюхаясь на свой стул, тянет Арсений и катает одного ежа в ладонях, точно он от этого оживет, создаст себе подобных и у них будет целая стая ежей, а не несколько несчастных. — Получается какая-то социальная тема про «куча умерли, остались еле-еле живые, но даже их решили обворовать на несчастный мухомор и замызганное яблоко». — М-да... ладно уже, пусть будет так. Вот могла Лиза хотя бы днем об этом вспомнить, а? Мы бы, считай, уже закончили сейчас бы, потому что за шишками ночью бы не шастали. — Я больше на родительские собрания не пойду один, — добавляет Арсений, посчитав, что это прекрасный момент для этого признания. — Мало того, что денег собирают так, будто хотят космическую ракету построить и улететь, так еще и про поделку там тоже говорили... Я просто ахуевал от требуемых сумм и сразу забыл нахрен про этот осенний конкурс поделок. — А-арсений, бля, — Антон откладывает очередную поганку на газету, залезает руками в расплетенные волосы и, поднявшись выше пальцами, стягивает резинку, давящую на и так больную голову. — Пиздец, зачем мы ее туда отдали? Я же предлагал онлайн-школы, и папа тебе говорил, что это нормальная тема. Паша же в какой-то сейчас учится, чтобы математикой углубленно заниматься, а не хуи пинать. — Во-первых, Паше четырнадцать, а Лизе семь. Во-вторых, общение, социализация... — Она же ходит на хореографию, там девочки вот эти ее... Как их?... Эмма и Катя, с которыми она постоянно хочет погулять после занятий. — Этого мало, — цокает Арсений, отодвигая ежей Антону. — Лепи поганки на них. Одного только оставь, мы ему и каштан, и мухомор, и яблоко, и все, что только можно... — Арс, зато мы бы хуйней с тобой не страдали по ночам, — не получивший никакого ответа Антон принимается аккуратно насаживать на шишки пластилиновые поганки, чтобы не проткнуть их насквозь. — Давай ты хотя бы подумаешь об этом? Может, Лиза сама захочет класса после восьмого учиться онлайн. Зато не будет вокруг нее этих дебилов, которые общаются только матом и бухают с пятого класса. А подруги, друзья уже будут, пусть она общается с ними, а учится дома. Разве плохо? — Не сравнивай ее и Пашу, — просит Арсений, отпивая чай и приклеивая каштан к листику на дне коробки. — Он и в школу рад был идти, и все легко ему давалось сразу. Это твои папы волшебным образом его так воспитали — ну, или сделали. — Ага, высшую математику ему преподавали, когда в животе сидел, — фыркает Антон, бросает взгляд из-под челки на улыбающегося Арсения (хорошо, что все переходит в шутки) и выправляет одну поганку, которая как-то неудачно оказывается на еже и пробивается насквозь. — Или читали ему философов вместо сказок, да? Просто он более усидчивый, чем Лиза. — Просто мы с тобой проебали момент, когда надо было Лизе самим объяснять хотя бы счет до ста и чтение. Работали все, а няне этой похеру, чем ребенок занимается... — Ладно, в прошлое ты не вернешься, лепи свои каштаны. Гля, — он выставляет руку с готовым ежиком вперед, и Арсений с довольным выражением лица оглядывает его. — Круто? — Да, ты молодец. Удовлетворенно покивав, Антон украшает спинку следующего ежа поганками, пока Арсений клеит уже готового к одному листу и оглядывает с таким видом, словно это олимпийская золотая медаль, а не еж из пластилина и шишки. Поделка уже сейчас смотрится нормально, даже с одним ежиком — и это успешный успех. Остается только других ежей туда посадить, главного ежа украсить всем, чем можно, хорошо все поклеить и отдать утром Лизе. Арсений уверен: если учительнице что-то не понравится, он лично пойдет драться за этих бедных ежей. В конце концов, поделка похожа на ту, которую способен сделать ребенок самостоятельно, и вопросов быть не должно. Они прерываются на перекур и перечай (каламбуры от Арсения — это лучшее, что есть этой ночью, по мнению уставшего Антона), открывают окно нараспашку, садятся на подоконник и периодически глядят на ежей, глупо стоящих строем на столе. — И все-таки классуха у них такую хуйню придумывает, боже упаси, — соглашается Арсений, выдыхая дым за антимоскитную сетку и стряхивая пепел в маленькую хрустальную тарелочку, заменяющую им пепельницу. — Поделка называется «Мы лепили из хуйни хуйню, похую, что получилось». — Это как? — открывая дверь в кухню, спрашивает заспанная, с растрепавшимися волосами, трущая глаза из-за яркого света Лиза. — Так и называется? — Это шутка, — предупреждает Антон, тушит сигарету, выкидывает и подходит к Лизе, чтобы отвлечь и показать уже сделанных ежей. — Нравятся? — Это ежики? — заспанно уточняет Лиза, щурясь и прикрывая козырьком ладони глаза. — Да. Крутые? — Это мне в школу? — Да, малыш. Нравятся? Завтра мы тебя вместе с ними отвезем в школу. Крутые же, ну? — Красивые, — подытоживает она, держа одного в ладошке. — А это зачем? Лиза указывает пальчиком на лежащие без дела пуговицы, и Арсений, тоже выбросив сигарету, вступает в разговор: — Это мы еще не закончили. Приклеим ежику на спину, чтобы он домой нес грибочки, яблочко. — А дом его где? — Где-то есть. Не может же ежик быть без дома, правильно? — с надеждой на то, что Лиза сейчас или уже утром забудет про дом для ежей, спрашивает Антон и гладит ее по спине большой, теплой ладонью. — Тут холодно, Лиз, давай я тебя уложу в постельку. Мы тебя разбудили? Сохраняющий спокойствие и радость на лице, Антон подхватывает Лизу на руки и уносит в детскую спальню, по пути что-то ей говоря и внимательно слушая каждый ответ. Про домик для ежиков она сразу же забывает, и оставшийся в кухне Арсений выдыхает, пару минут молча глядит на темный двор за окном, прослеживает взором выезжающий автомобиль, а затем бесшумно закрывает окно, садится за стол и допивает свой чай, бессмысленно пялясь теперь уже на поделку. Сил не хватает на то, чтобы взять мобильник и пробежаться по новостям, поэтому он пустыми глазами смотрит на бездушных ежей, хлопает длинными мягкими ресницами и, когда Антон возвращается и прикрывает дверь, с усталостью произносит: — Я не помню, но кажется, что ежи не едят грибы и яблоки. — А что они едят?... — потерянно уточняет Антон, считающий, что поделка — дело творческое, реальность не так уж и обязательна. — Насекомых, наверное. — И что, мне теперь мух лепить? — Ловить, — прыскает Арсений, сгибается, ложась на свободную часть стола лбом, и хихикает: — Заморозим их, утром прилепим, а в школе они разлетятся, вот все ахуеют. У нас тогда лучшая поделка будет, нам с тобой сразу дадут грамоты за сообразительность. — Дурак, — Антон смеется, пихая его колено своим, и трясущимися от смеха пальцами пытается закончить поделку. — Не смеши меня, а то ежи будут, блять, не грибы жрать, а кашу из грибов. Понял, да, типа толчёнку? Ежи-повара, блять. Или повары. Оба задыхаются от смеха — отсутствие сна сказывается слишком быстро. — Повары? — хрюкнув от смеха, Арсений поднимается со стула и начинает раскачивать Антона за бедро, не переставая смеяться. — Повары? Повара! Ты в школе учился или так, чисто ежей туда ходил полепить? — Конечно, я мастер по лепке ежей, ты че, не знал, за кого замуж выходишь? Арсений складывается пополам, тыкается лбом в свои колени, сдерживается от громкого смеха и еле слышно сдвигается на стуле назад вместо того, чтобы топать ногами. У него все смешивается в кучу — и повары, и грибы-толчёнка, и замороженные мухи, и выражение лица Антона в момент, когда ему сказано про вкусовые предпочтения ежей. Перестать смеяться невозможно, пусть Арсений и сгибается уже от того, что живот болит от смеха, и разогнуться обратно просто не в состоянии. У него даже капли пота на висках проступают, так ему смешно от всего, и Антон вторит ему, бросая попытки закончить очередного ежа и хватая его за ровные, красивые плечи. Уже не находя сил смеяться, Арсений старается перехватить ладони Антона, увести все подальше от шуток и закончить наконец поделку: судя по состоянию их обоих, это ночное сидение с шишками и пластилином не сказывается на них хорошо. Утром это будет еще заметнее, но сейчас уже есть первые признаки того, что срочно надо идти в постель и сладко спать свои оставшиеся до будильника часы. Но поделка-то не закончена, впрочем, это не мешает им смеяться со всего того, что они наговорили. Все как-то само собой возвращается на круги своя, стоит Антону сквозь смех начать клеить на спину главному ежу мухомор и яблоко, сжимая губы тонкой полоской в особенно трудные моменты, и Арсений перенимает его серьезное настроение, садится обратно на стул, поцеловав Антона в лоб, и лучше устраивает ежей в коробке-поляне, как будто он знает, как им необходимо существовать. Заканчивают они уже молча — поставив последнего ежа впереди всех и выдохнув, Антон осматривается в поисках своего телефона, чтобы сфотографировать их шедевр, но Арсений подсовывает ему свой и крутится сзади, наклонившись и осматривая поделку из-за чужой спины, чтобы сменить ракурс. — Хорошо получилось, да? — Да, мне тоже нравится, — соглашается Антон и, сфотографировав на память, оборачивается к нему. — Спать надо идти, иначе завтра будем весь день засыпать на ходу. Кивнув для вида, Арсений обнимает Антона за плечи обеими руками, целует его в лоб быстрым, нежным касанием, и Антон понимающе разворачивается к нему, подставляя колени, на которые тот сразу усаживается. Арсений медленно, аккуратно гладит его щеки, поправляет кудрящиеся волосы, спадающие на лоб, привычно-трепетно снимает очки и целует в губы так, как любит: сначала только прижимается, потом совсем незаметно проявляет инициативу, а затем отдается целиком, позволяя прикусывать свои приоткрытые губы и проникать языком внутрь. Но Антон не торопится, только оглаживает его поясницу, пальцами забирается под пижамную майку и смеется в поцелуй, когда Арсений ерзает на его коленях в попытках устроиться лучше. Обычно Арсений не такой мягкий и ласковый, как сейчас, и Антон любит его в любом состоянии, настроении и виде, но и упускать такого Арсения теперь не хочет — целует с растягом, без намека на продолжение гладит его спину, надавливая пальцами на особенно чувствительные места, и периодически, отстранившись, бодает его носом под подбородком. И Арсений прямо такой, как пластилин, с помощью которого они делали ежей или поляну для них. Вероятно, сказывается ночь — ночью все воспринимается иначе. Ночь дает чувство защищенности и свободы — если люди общаются преимущественно ночью, то они точно находят темы для разговоров. Ночь — интимное время. Но не в том плане, что только ночью можно без препятствий заняться сексом, конечно же. Ночь позволяет открыться с другой стороны, показать душу и выпустить настоящего себя на волю. Часто люди влюбляются именно ночью — естественно, им может понравится кто-то днем, чаще всего так и случается, но мысли о человеке размахиваются, разрастаются только в полной темноте и тишине, когда можно вступить в диалог с самим собой. Днем человек способен только понравиться, приглянуться, а ночью — влюбить, притянуть. Ночь — лучшее время суток, впрочем, жаворонкам этого никогда не вкусить. — Надо спать, — улыбаясь, шепчет в поцелуй Арсений и ерошит Антону его и без этого кудрявые и запутанные волосы. — Завтра утром не услышим будильники, если сейчас не ляжем. — И поделку эту дебильную не покажем. — Я эту поделку в любом виде туда притащу после всего того, что мы сделали. И пусть классуха Лизина только попробует сказать, что херня получилась. — Да я при таком раскладе сам пойду разбираться, че не так-то в этом шедевре. Одобрительно промычав, Арсений снова целует его, но Антон хлопает его по бедрам, отрывается и заглядывает в усталые, родные глаза: — Арс, спать надо.***
— И вы представляете, мы даже смысл вложили в это! — делится Антон, сидя на кожаном черном диване в кабинете Андрея и довольно сверкая глазами на Арсения, расхаживающего вдоль стен и кивающего на его слова монотонно-внимательно. — Там короче получается, что один еж всех наебал, всех обокрал, а они за ним все равно идут, типа «а кто, если не он?». Классно же? Оторвавшись от экрана ноутбука, Андрей с улыбкой кивает ему, ловит взгляд точно таких же глаз на себе и подбадривает одним только подмигиванием, одобряя. — Классно же? — Антон требует озвучить мнение и, пока ждет, сует мобильник с фотографией рядом сидящему Велесскому. — Во, па, гляди. Это типа еж-главарь, а это типа дурачки-«а-кто-если-не-он». Он с серьезным видом указывает пальцем то на одну часть фотографии, то на другую, улыбается, то поднимая глаза на Велесского, внимательно его слушающего, то опуская снова в мобильник, и продолжает, как заведенный, говорить: — Это так было бы, если бы люди были без мозгов и желания жить суперски, поняли, да? Мы бы могли, конечно, сделать еще избирательные ящики, бюллетени, но надо было бы до утра сидеть с такой смысловой поделкой. Тем более, не в первом классе такое делать, а то сразу поймут, что мы помогали. Вот через пару годков я отыграюсь... Покажу, что бы было, если бы не смена власти. Благо, у нас все меняется, люди поумнели. — И Лиза еще не звонила? Что ей там сказали? — Нет пока, — Арсений мотает головой, остановившись около Андрея, и жмет плечами. — Вот ждем. Но вам-то нравится? Крутая поделка? — он протягивает свой телефон Андрею, и тот, взяв его, немного отодвигает голову назад по какой-то своей дурацкой привычке, чтобы рассмотреть детали, и кивает с легкой, приятной улыбкой на лице. — Это вот, — наклонившись, Арсений пальцем тыкает в экран, — главный, мы ему пуговиц на спину налепили. А это толпа с поганками на спинах, вот... Поганки Антон лепил. — Молодцы, — одновременно, засмеявшись этой синхронизации, произносят Андрей и Велесский и переглядываются между собой.***
Опустив ручку и дернув на себя дверь, Арсений цокает языком: вечно Антона нет в его кабинете, искать его приходится по всему зданию компании. Он осматривается, бросает короткий, воодушевленный взор на наручные часы, сует мобильник в карман брюк и выходит из коридора, ведущему к кабинету Антона. Тут же он видит его помощницу, обычно сидящую в соседнем кабинете, и догоняет ее быстрыми, широкими и торопливыми шагами. — Даш, Даша, — Арсений зовет ее, обращая на себя внимание, — где Шастун? — Ты у меня спрашиваешь? — она непонимающе хмурит брови, вызывая лифт. — Мой Шастун, Даш, не Андрей Андреич, — со смехом поправляется он. — В курилке глянь. Улыбнувшись напоследок только уголками губ, Даша входит в просторный, светлый лифт и нажимает нужную кнопку. Арсений, махнув ей ладонью, уходит вперед по этажу, проходит кофейные автоматы, кабинеты со стеклянными стенами, зоны отдыха, по пути здоровается со всеми, устав уже повторять одно и то же, как игрушечный заяц на батарейках, и наконец достигает широкой, начищенной до блеска прозрачной двери, серую приятную ручку которой тут же тянет на себя. Курящий, опирающийся локтями на балконные перила Антон поворачивает на него только голову — и расцветает улыбкой до ушей. — Лиза звонила! — гордо заявляет Арсений, юркает к нему под бок и затягивается его сигаретой быстро, почти неощутимо. — Ей за поделку дали шоколадную медальку и грамоту, прикинь? Классная сказала, что очень хорошая поделка. Опережая твое остроумие, скажу, что не всем что-то давали за поделку. Ей и еще какому-то мальчику дали эти медальки. Она очень довольная, прям на перемене мне позвонила. — А мы уже план готовили, как будем пиздиться за наш шедевр, — поцеловав Арсения в довольно подставленный нос-кнопку, хихикает Антон и выдыхает в сторону бело-серые колечки дыма: — Все-то мы умеем с тобой. Люблю тебя. — И я тебя люблю.
