Пожар

991 Доверие — вещь очень хрупкая подобно замёршему цветку. Такое же красивое и беззащитное. Уронишь — и вот больше нет изящных лепестков, окутанных бледной дымкой льда, тоненького стебля, удерживающего цветочек, и лишь только миллион осколков после неосторожного движения остаются на его месте. При любви дела сложнее, да и вещь более сокровенная нежели полевой или лесной цветок — шрамы на сердце не заживают, какими бы не были усилия с нашей или чужой стороны. Поэтому доверие в отношениях нужно трепетно оберегать, чтобы потом не жить с болью на душе и укоризной в голове за свои же ошибки. Только вот чем больше живёшь, тем больше вероятность промахнуться и очень даже сильно. А после просто устаёшь и становишься менее восприимчив к подобным вещам, ведь внутри боишься по новой обжечься, мало веришь, что по-другому возможно, и стараешься не подпускать к себе людей, чтобы не привязаться. Привяжешься — и до петли не долго, если снова разобьют. От этого и жаль, что не знаешь человека внутренне сразу, от этого и хочется биться головой о стену от очередной ошибки, от этого и хочется избавиться от боли любым доступным методом. Жаль, что иногда даже от боли не дают избавиться: просто все слишком эгоистичны. — Я старался для нас, Свят… Неправильно, я старался для тебя. Ты ещё слишком молод, чтобы понять моё решение, и тебе нужно время для этого, — Дмитрий поглаживал опалённые волосы любимого — даже купание не помогло убрать черноту с кончиков — и с улыбкой раскаянного смотрел на него. Волхов не приходил в себя уже трое суток, как они приехали в усадьбу Киева. Иногда истошно кричал в беспамятстве, хватаясь за обмотанные тканью плечи, пытаясь содрать её, иногда переставал дышать, словно боялся задохнуться от невидимого ядовитого дыма, иногда наоборот тяжело дышал, пытаясь набрать больше воздуха. И всё это время Днепровский не отходил от кровати, на которую уложил пострадавшего. Его умоляли, просили на коленях, хватали за руки в надежде вернуть к делам государства, но он отказывался каждый раз, возложив всё на князя. Совесть не позволяет бросить своего соколика одного в подобном состоянии, учитывая, что именно он был виновен в сложившейся ситуации. Совесть. Есть ли она у него? Может ли он сейчас чистосердечно убеждать всех в её наличии у себя, если причинил боль самому близкому, что у него было в жизни? По большей части всем было всё равно на это, ведь «имея власть, ты должен быть готов отбросить любые человеческие чувства, включая совесть, чтобы успешно править» — так ему говорил Олег, так ему говорит Владимир. Пока ты успешно правишь, тебе можно всё. Ужасная правда, которая легко поглотила Диму. Он отказался слушать Святогора, отказался от компромисса своими действиями, своей глупостью, и сделал так, как требовало большинство, а чувство власти делало его бесстрашным. Ведь никто не смеет критиковать. Кроме Новгорода. Младший всегда напоминал, что не только он может быть решительным и властным, но и в то же время всегда говорил, что доверяет ему больше всех во всём мире. Ни черта у него не было совести. Дима схватился пальцами за волосы, сгорбившись. В груди до нельзя больно от каждого удара сердцем, во рту пересохло, а в горле уже образовался комок. Ему хотелось вырвать сердце, чтобы не было больше так совестно… Хах, совесть, верно. У него её же нет. Тогда почему так жалило в груди, словно сто игл разом? Он поднял взгляд на умиротворённое лицо возлюбленного, и новая волна боли охватила Дмитрия. Может так его наказывали боги, которых от собственноручно сверг и предал огню? Учитывая настоящую обстановку, ему очень даже это верилось. Хоть его новый, настоящий бог простит его за все грехи, совершённый им, то прошлые, ложные боги проклинают его, и почему-то верным киевлянину правильным казалось последнее. Он бы сам себя проклял. — Какой же ты лжец, — раздался хриплый, до ужаса тихий голос новгородца, что вывело из раздумий Днепровского. Рыжеволосый было потянулся к нему, но застыл и сглотнул ком в горле от взгляда, которым его наградили. Ни злость, ни разочарование, ни укоризна, совсем нет. Это было безразличие. В тусклых синих глазах не было никаких эмоций, когда они смотрели на Киев, точнее мимо него. — Святушка, как я рад, что ты… — начал было полянин с натянутой улыбкой, но его бесцеремонно прервали. Его слова даже не стали слушать. — Не называй меня так, — с нотой злости проговорил северянин, сжав руку в кулак. — И просто замолчи. Я не хочу слышать ни одно из твоих слов. — Святогор… Дай хотя бы попробовать объясниться. Ради всего того, что раньше между нами было, — Олегович убрал руки на колени, сжав их до побеления костяшек. — Пожалуйста… Рюрикович молчал. Слушать Дмитрия не хотелось. В глазах до сих пор мелькали редкие вспышки всепожирающего огня, а нос щипало от остатков запаха жжённого дерева и запекшейся плоти и крови — не то, что хотелось помнить и представлять вместе с образом того, кому когда-то открылся. Однако и это же доверие заставляло его сейчас терпеть, не ругать, кричать и метать. Что он мог поделать? Вроде бы и повод вполне обоснованный есть, а вроде не дать шанс будет значить неуважение к их долгим, полных любви, заботы и понимания отношениям. — Я даю тебе один шанс, — он испустил усталый вздох. — Мне и этого хватит, — заверил Дмитрий, горящими от радости глазами смотря на любимого. Он хочет сказать, что раскаивается, что готов ползать на коленях за ним ради прощения, что больше не причинит боль и не даст это сделать. — Прошу, умоляю, прости меня. Твои дух и тело ранены по моей вине, по моей неосторожности, и во век мне не будет прощения даже от Господа нашего добронравного. Однако, я готов нести этот грех, если мы будем едины под крылом Господа, который защитит нас и сбережёт, — в порыве руки сами потянулись к чужой руке, бережно и с нежностью гладя её почти невесомо. — Пойми мои действия. Не будем мы едины с разными богами, не будет мира тогда, а когда Господь один, то и наши души едины. — Ради этого ты сжёг… всё? Очистил землю от нас, грешников, чтобы взрастить новый народ с новой верой? — голос словена задрожал. Даже если Киев решил всё изменить, зачем было менять его? Они могли жить в мире и без единой веры. Разве не он говорил, что примет Святогора любым, будь он слабым или сильным, глупым или умным, смелым или последним трусом? Врал получается. — Святогорушка, не мог я ничего поделать с твоим упрямством, — как можно мягче сказал Днепровский, но северянин одарил его свирепым взглядом. — Я… я столица. Мои действия должны быть направлены на благополучие страны, ты сам понимаешь это не хуже меня. Бей меня, кричи на меня, делай со мной что хочешь, но останься… — Ты пожертвовал мной и моим народом ради того, чтобы уважить Константинополь? Принять его веру, а меня охомутать, даже не постаравшись принять меня таким, каким я являлся? — Ты неправильно понимаешь мои слова. Я старался… старался оставить язычество, думал прежде всего о тебе и как тебе будет тяжело принять изменения, но ты, — Киев свёл брови вместе. Новгород не поймёт. Не поймёт его старания и через какие терзания ему пришлось пройти для принятия такого решения. — Ты…ты думаешь только о своей независимости. Даже не старался подумать над ситуацией, над будущим страны. Не думал, что с твоим язычеством мы все обречены, а я лишь старался спасти тебя от беды! Киев отчаянно посмотрел на напряжённое лицо Волхова. Почему он не хочет понять Дмитрия? Почему он не может сделать шаг вперёд, особенно когда ему готовы помочь сделать это и поймать в случае ошибки? Почему он так жесток?.. — Злись на меня сколько угодно, но ты бы погиб, не действуй я решительно, — продолжил киевлянин. Его плечи затряслись, а слова застревали в горле. Святогор…- Не сделай я этого сейчас, тебя бы разорвало от внутренней усобицы… ты бы мучился, ум бы стал затуманенным, а потом… Я не мог рисковать тобой! Не мог допустить подобного исхода, не для того, кого я люблю! Ты бы не справился. Да никто бы не справился. А ты слишком упрям, чтобы понять мои благие намерения. Я окрасил свои руки кровью… даже твоей, чтобы мы были счастливы… — Да тебе покуда знать, погиб бы я или нет? — новгородец выслушивает Диму полностью, и в груди всё сжимает. Его до сих пор воспринимали как ребёнка, который не мог принять сам за себя решение, и сейчас родители тянули его за ухо подальше от угла, за которым скрывалось неизвестное. Просил не один раз считаться с ним, но до сих пор его выставляют глупым и неумелым. Киев молчит, поджимая губы. Если он сейчас скажет, что Константинополь ему наговорил, не падёт ли в глазах олицетворения напротив? Святогор скептически относился к турку и ко всем его действиям, и полянин это лучше всех знал. Любой разговор про него заканчивался тем, что рыжего обвиняли в слабости и даже измене, как бы Дмитрий отчаянно не оправдывался. Да пошло оно всё к чёрту. — Константинополь… — Мог бы и догадаться. Ты же больше ему веришь, чем мне, — не сдержался Святогор от обвинения. Снова. Снова его отводят на второй план. Почему все одинаковые? — Что ты такой завистливый? Я не могу просить совета у более опытного воплощения? Ты, Святогор, мог бы быть благодарен, — Днепровский хмурит тёмно-рыжие брови, смотря на Рюриковича. Взгляд стал раздражительным, злобным, на коленях руки сжались в кулаки, а тело уже взвинчено до предела, будто Дима вот-вот вскочит на ноги. Он смотрит и ищет хоть каплю благодарности и раскаяния в чужих глазах (уже забывает, что сам должен просить прощения), но находит лишь холод и разочарование. — А ты ведь говорил, что я могу доверять тебе и ты ничего не попросишь взамен, — совсем тихо говорит северянин, принимая сидячую позу в кровати, и глаза Дмитрия расширились от понимания. Шатен, заметив реакцию, грустно улыбнулся. — Правильно ты всё понял, Киев. Я больше не буду мешать тебе. — Святогор, что ты такое говоришь?.. — Ты и сам всё понимаешь, — голубоглазый морщится, когда усаживается на край кровати. Глаза потускнели, выглядя больше как пасмурное весеннее небо, подпалённые волосы были взлохмачены и часть прядей прилипает ко лбу, тут и там по всему телу виднелись покрытые пятнами крови куски ткани, которые использовались для перевязки, мощные и уверенные ещё несколько дней назад плечи сейчас были сгорблены. Киев так и не заговорил после ухода Новгорода. Остатки любви по-собачьи скулили в груди каждый день, не давали спокойно спать, но с другой стороны непонятное облегчение тихонько колыхало на задворках сознания, словно волнение и напряжение, грузом лежавшие на нём, ушли вместе со словеном. От осознания подобной мысли было больно. Святогор был всем и в тоже время тяжестью и обузой для киевлянина, и, возможно, решение разойтись не было таким уж ужасным. 1011-1019 — Я новый князь новгородский, Ярослав Владимирович, — мягкая, искренняя улыбка расположилась на губах наследника Владимира Святославовича, а рука потянулась к воплощению для заключения условного товарищества. Стоило признать, что немногие делали подобное, и отчасти из-за добродушия нового князя Святогор, до прихода Владимировича царственно рассевшись за большим дубовым и новым столом, пожал ему руку в ответ. После расставания новые князья, которые прибывали из Киева, принимались Рюриковичем враждебно. Как он сам выражался, не каждая собака будет рада кошке на своей территории, но его бывшему, видимо, было или всё равно, или хотелось продолжать своё влияние на северные земли даже косвенно. Долбить в стену кулаком бесполезно даже сотню лет. Справедливости ради, новоприбывшие тоже не были довольны, но имя северного града предполагало статус, поэтому молчали каждый в свою богато украшенную тряпочку как миленькие, и всё всех устраивало до прихода следующего отпрыска ненавистного Владимира. — Вот как, — небрежно вымолвил Волхов, разрывая рукопожатие. Ярослав же снял свой мятель, отложил его на один из деревянных стульев и с интересом уставился на воплощение, отчего тот неловко скривился, переводя взгляд в окно, пытаясь показать безразличие к нему. Владимирович уткнулся щекой о кулак, наблюдая за собеседником. Молчание продолжалось 10, 15, 20 минут, и Новгород не сдержал раздражение. — Понял я, что ты новый князь, а теперь уходи. Дел полно. — Вы злитесь на батюшку и на киевское воплощение? — не в бровь, а в глаз спросил тот, выпрямляясь. — Вряд ли я вас пойму, но… — Мне не нужны советы от человека. Особенно от отродья на киевском престоле, — сухо отрезал словен, хмуря тёмные брови. — Просто иди в ваше Городище* и не вмешивайся в мои дела. Парень поджал розовые губы, склонившись над столом. Он лишь примерно представлял отношения Рюриковича, своей семьи и Киева, но подробности, которые хотел узнать от отца, не удалось разузнать. Единственное, что было ясно: северянину никто из них не нравился, притом нелюбовь доходила до клятв о сожжении и самом кровавом и жестоком убийстве на глазах у всего народа, а он был наследником Владимира. Замечательно. Точно как кошка в будке собаки. — Послушайте меня! — князь хлопнул по столу ладонями, решительно посмотрев на Святогора. Надо завоевать его доверие, он не будет как его отец. — Я хочу заполучить Ваше доверие. Ни силой, ни безразличием, ничем либо ещё. Если Вы дадите мне шанс, я клянусь своей головой и честью, что ваш народ, ваш город не будут больше страдать от рук отца и другого из моего рода. — Ты не можешь ничего обещать мне, — Великий Новгород пристально уставился на него. — Вы обещаете, клянётесь, кладёте головы под лезвие, уповая на случай, что вам всё сойдёт с рук. Но всегда вы хватаете этот меч и вонзаете его в того, кто держал его над вами. Уже несколько раз я получил в самую глотку, а у вас хватает смелости приходить и просить ещё раз трона у меня. Спроси себя сам, стоит ли мне верить тебе. — Если Вы дадите мне меч, я использую его не против Вас. И это не пустая клятва, — Ярослав подошёл к молчаливому воплощению и встал на колени, не отрывая взгляда. — Вы лично отрубите мне голову в случае моего предательства. Волхов слушал его и не перебивал человека перед собой. В голове стучала мысль «не доверяй!», но «нутро» говорило обратное. Ещё никто не вставал перед ним на колени по собственной воле, открывали уязвимую шею поклоном, не оставался после его отказа и так твёрдо говорил про готовность положить голову за предательство. Даже Киев так не клялся, как человек перед ним. А если это снова ошибка, снова ложная надежда на надёжного союзника и товарища? Снова потенциальная боль? Не может же кто-то так складно говорить без задней мысли. Олег и Дима научили. Вдруг наследнику Владимира что-то от него нужно, возможно даже более сокровенное. Может нужно утверждение перед киевлянами, отцом и самим Киевом — очередной раз он станет трофеем для какого-то жалкого человека, инструментом для получения желанного, игрушкой. Но внутри всё говорил, что нет, Владимирович не такой, отличается от остальных. Кому хоть как-то интересно доверие, а не выгода. — Ярослав Владимирович, — начал новгородец, сжав подлокотники дубового стула. Если он ошибётся и с этим мальчишкой… — Пожалуйста, помогите новгородцам забыть страдания и стать свободными. Лицо юноши просветлело при словах Рюриковича словно цветок под лучами солнца. Очень похоже на самого новгородца, когда он встретил Дмитрия в прошлом: такое же полное надежды и решимости лицо с вновь загоревшимися глазами. Подобное не могло не остаться без мягкой улыбки со стороны воплощения, которое протянуло ему руку и помогло подняться на ноги. А ведь глаза показались более мягкими, чем у киевского князя… Как позже Святогор разузнал, Ярославу повезло с приходом в Новгородом: его первый старший брат, Святополк, был уличён в измене и посажен, а второй старший брат, Изяслав, погиб, поэтому из Великого Ростова Владимир послал его сидеть в Новгород. Ещё и младший брат Ярослава, Борис, как юноше казалось, больше симпатичен его отцу и что именно младшего будут готовить к восхождению на киевский престол. И на удивление Святогор сочувствовал своему новому князю. — Я не прочь править и здесь, но это лишь говорит, что отцу я не особо важен, — сидя на берегу Волхова, досадно бормотал Ярослав, выводя палкой на земле различные фигуры и несуществующие символы. — Понимаю, что тебе может быть не очень понятна моя грусть, однако мне нужно с кем-то поговорить. Если тебе всё равно, можешь так и сказать, Новгород. — Ты можешь считать, как тебе по душе, но я знаю, о чём ты говоришь, княже, — выдохнул Рюрикович, смотря на своё отражение в зеркальной глади реки: немного впалые сапфировые глаза смотрели на него из другого мира, словно сам потонувший здесь Перун или сама река, пережившая не меньше, чем само олицетворение града. — Мы не можем знать намерения человека, если он не скажет сам. Или пока не сделает ход. Единственное, что мы можем — сделать свой. Хороший он иль плохой решит время, но это лучше, чем сидеть и ждать, когда тебя оставят одного иль убьют. — Всё-то ты уже понимаешь, — Владимирович покачал головой, взметнув немного свои волосы, и посмотрел на небо на мириады рассыпанных звёзд. — Можно сколько угодно действовать и никогда не узнать мысли другого. Получается, это может быть бесполезно. — Пусть даже и бесполезно, но и меч носят всегда с собой, даже если битвы никогда не будет. Жизнь может казаться очевидной, но её ходы нам никогда не понять, — Волхов вздохнул, когда лист с дерева потревожил воду, вызывая ровную рябь на ней. — Можно лишь сказать, что она не любит бездействующих. — Религия говорит, что всё происходит так, как хочет этого Господь наш, — в голосе князя послышалась улыбка, и его взгляд устремился на воплощение, не сдвинувшееся с места ни на пядь. Лицо Святогора исказилось отвращением лишь при одном упоминании подобной темы. — Пока мы живы, нас судит жизнь. Лишь когда наше тело умирает, мы предстаём перед богами, — шатен сложил руки за спиной, смиренным взглядом посмотрев на собеседника. — Не складывай руки и действуй, иначе дальше лишь будешь жалеть, что не сделал. Как я и сказал, боги есть и их влияние есть, но не им судить тебя, пока ты жив. Что ж, князь явно с лицом полного праведной решимости занялся политикой и экономикой города. Если бы они знали такие термины, то Ярослава обозвали бы «честным и верным политиком», а Святогор лишь поддержал. Ему хотелось помимо оправдания клятвы перед Новгородом, доказать ошибочность суждений, которые были в голове его великого отца, когда приходили вести по нему, однако отмашка, которую сильно прописал он Киеву, с новой силой зажгла рознь между великими городами Руси. — Ты назло мне его поддержал? — сокрушался Дмитрий, небрежно бросив бересту с текстом на стол перед своим бывшим. Хоть бы хны, Великий Новгород лишь самоудолетворённо приподнял уголки губ. Киев злился, очень сильно, а Волхов лишь веселился с ситуации. По поручению Ярослава, он отчитался по всему, что только можно знать олицетворению. Так вот и обнаружилось, что киевские грабили (другое слово сюда не подойдёт) «бедных, обременённых узурпаторскими требованиями новгородцев». Решил князь, что отдавать отцу 2/3 собранных гривен слишком много и отказал в её выплачивании. Сколько же Святогор выслал из города гонцов от Днепровского. Первые письма начинались вежливо и учтиво, но по мере роста раздражения отправителя тон письма становился всё более переходящим на личности и сочащимися от злости, что всё больше и больше удовлетворяло разум словена. Теперь воплощение Киева стояло перед ним и злобным, требовательным взглядом потемневших зелёных глаз смотреол на шатена. — Даже если так, то что ты хочешь от меня, о, пресвятой благородный Киев? — Новгород откинулся в своём кресле на мягкие меха, которые сам же изготовил. — Заставь его платить, иначе тоже под руку попадёшь, — столица свел брови, дёрнув губой. Такой жест Святогор знал: его «пресвятой» распалился донельзя и был к любому шагу, дай ему повод. — Давно попал, — небрежно выплюнул северянин. — Думаешь, твои угрозы до сих пор действуют? Так ты ошибаешься. И ты сам прекрасно понимаешь о чём я. И! — предотвратил возмущения Волхов. — Не учи меня, раз сам так не поступаешь. — Ты думаешь, это смешно, Святогор? То, как ты подставляешь страну, ни разу не весело. — Так по-твоему я подставляю страну? Хах! Да ты ещё тот сочинитель, хотя от столицы я ме́ньшего и не ждал. Мне-то не понять, — Рюрикович встал с кресла, осматривая помещение, будто деревянные резные колонны были интереснее столицы Руси. — Напрашиваешься, — Дмитрий сделал пару шагов к направлению новгородца, сжимая кулаки с искажёнными от злости лицом. Будь он менее терпелив, то давно бы послал свой кулак в лицо неповинующегося. — Будь благодарен Господню за своё положение и моё терпение. — Как мы сразу за своего боженьку цепляемся, — шатен стиснул зубы с кривой усмешкой. Ему ой как не понравились слова полянина. — И оправдываться будешь им? Самому не стыдно, а? — Говорит мне безбожник. Как я был слеп, когда влюбился в такого грешника, как ты, — после произнесённых слов раздался глухой звук удара тела о деревянную колонну, которую так усердно рассматривали. — Господь, грехи, религия, — утробно рычал новгородец, сжимая корзно Киева. — По горло мне все твои слова! Ошибся со мной? Вот значит как? Уходи отсюда, Киев, и не возвращайся. Отныне тебе, именно тебе, я воспрещаю появляться на территории моих земель во веки веков. — Ты не смеешь так вести со мной! — Уходи, — Святогор бросил его на пол, после чего потёр переносицу. Разговаривать больше смысла не имело. Да и открывшаяся правда заставляло разум всеми силами контролировать движения разгневанного тела. — Уходи, иначе я сделаю с твоим народом то, что ты сделал со мной. Новгород зашагал из помещения, сжав губы в тонкую линию, и с хлопком закрыл дверь тяжелой ладонью. Все разъярённые и взбешённые вопли, как и приказы Олеговича были успешно пропущены мимо ушей и с каждым шагом становились всё более и более тихими. Раз он строит из себя всемогущего, то нужно спустить его на землю и выбить на лбу его ошибки. — Святогор Рюрикович, вам от князя новгородского Ярослава Владимировича, — на улице его сразу за руку поймал запыхавшийся гонец. Его конь стоял недалеко напротив, не привязанный, сам мужчина был взхломочен, красно-золотые одежды помяты. Пришлось успокаивать и просить не торопиться, а то всё известие порвёт. — Он просил вас прочесть сразу, очень важно… Быть моей голове под топором! — Прошу успокоиться… Если это срочно и Вы потеряли его, то можете просто сказать, — добродушно успокоило взглядом воплощение, и гонец, как показалось, расслабил тело, бросив тщетные попытки найти. — Его приказ, точнее доложение имеет следующее содержание: надо действовать против отца, Киева и их «заложников» сейчас. Отец не чурается показать превосходство моего брата пред мной, но не ему править следует. Также хочу порадовать тебя, друга моего сердечного, что помочь согласились твои заморские друзья. Одной из их просьб была встреча с тобой, поэтому прошу наиболее быстро решить дела с Киевом и пожаловать на встречу. Отказ не приветствуется, гости требовательны, — быстро протороторил мужчиа. У Волхова вырвался отчаянный вздох. Заморские друзья. Он точно знал, кто именно, и перспектива встречи с ними огорчала. Даже понимал, кто потребовал его личного присутствия. Рыжий чёрт из Скандинавии, откуда был родом его названный отец, — Сигтуна. Вечные перепалки с ним, длившееся почти с самого прихода Рюрика, были чем-то обычным, избитым до нельзя ритуалом и даже Днепровский много шутил, что будь он менее внимательным, схватили и увезли бы новгородца на родину варяг словно какую-нибудь даму. — Кого я вижу? Не в настроении, Хольмград? — твёрдые шаги, усмешка, чёрные одежды с шубой из, по-видимому, волка, рыжие косы; как же всё бурлило при одном лишь виде шведской столицы. — При виде тебя испортилось, — прошипел Святогор, проходя мимо сероглазого гостя, но крепкая рука на плече остановила его, вызвав ещё большее раздражение. — Сигтуна. — Не вредничай, рус, ты прекрасно знаешь моё имя, — не показалось ли? Тон, с которым рыжий произнёс данные слова, были… мягкими и без капли насмешки? — Заставлять не буду, но учти, помощь моя требует уважения. — Сам-то меня русом кличешь, — он повернул голову к собеседнику. — Зачем помочь решил? Какая тебе выгода? Я знаю тебя слишком долго, чем требовалось, поэтому не юли. — Помощь вам, и клянусь головой, тайного умысла у меня не имеется. Я, поверь, тоже не особо рад находиться здесь и помогать не своей стране, но Эймунд приказал. Да и возможность встречи с тобой меня порадовала, как радуга, которая впервые появилась у нас в суровых краях, — Сигизмунд упёр руки в бока, склонив голову вбок, отчего длинные волосы полотном улеглись на твёрдом плече. — Ты не рад? Скажи, что рад, не хочу разочаровываться. — Тогда прошу прощения, но твои надежды рухнут прямо сейчас, — словен тяжело выдохнул через ноздри, свирепым океаном глаз смотря на того. Всё же его «приятель» не изменился. — И зачем встреча? Чтобы упасть в болото отчаяния? — Из-за тебя можно испытывать только печаль, — покачал головой швед, последовав за Святогором. Обычно он следует впереди и требует остальных идти за ним, но сейчас настроение поднялось. Из-за непреступного русского. — Как ваши, м-м, брачные дела со столицей? — Во-первых, мы не играли свадьбы. Во-вторых, мы разошлись. Надеюсь тебя обрадует хоть мой провал, а то в боях ты явно проигрываешь. — Печально слышать, — приставил палец к подбородку шведская столица, остановившись возле небольших резных ворот избы, куда они должны были войти. — И я не радуюсь. Не в правилах воина быть счастливым из-за разрушения такого сокровенного чувства, как любовь. Новгород замер. Сигизмунд печалится их расставанию? Или из вежливости он решил проявить хотя бы в данный момент сочувствие? Синие, сверкающие чистым сапфиром в лучах летнего солнца глаза в чистом изумлении уставились на бледное лицо, ища любое мимическое выражение, которое может намекать на ложь или самодовольную усмешку, но лицо напротив был такое серьёзное, что завораживало и интриговало. Новгород неправильно смотрел на Ситгуну, его поведение и слова — он был в какой-то мере благородным. Его помощь сейчас, его слова — не, то что ожидал от заносчивого и эгоистичного шведского олицетворения Рюрикович. И в момент, когда слова уже были готовы покинуть рот словена, дверь в большой зал была открыта.